Помоги проекту - поделись книгой:
— Ты в порядке, принцесса? Слишком много выпила?
Очевидно, он не видел. Или, возможно, видел, но он не знает Анжелику; для него это не имеет значения. Мне тоже все равно — впервые я действительно подумала об этом, мельком — это ни капли не значит для меня.
Химические вещества работают неправильно. Нейроны дают осечку, мозговая деятельность искажена. Это то, что мы всегда учили. Все проблемы будут исправлены Исцелением. Но здесь, в темноте, в жарком пространстве вопросы о химических реакциях и нейронах кажутся абсурдными и неуместными. Здесь только то, что ты хочешь и то, что происходит. Только прикосновения и крепкие объятья в темноте.
Я сразу же сожалею о том, как, должно быть, выглядела в глазах Анжелики: шокированная, возможно даже, испытывающая отвращение. У меня появляется желание вернуться и найти ее, но Стив уже тянет меня в другую маленькую комнату, она пуста, за исключение сваленной в кучу сломанной мебели, которая со временем была разрушена и растащена. Прежде чем ко мне возвращается способность говорить, он прижимает меня к стене и начинает целовать. Я чувствую пот на его груди, просачивающийся сквозь его футболку. Он начинает поднимать мою майку.
— Подожди, — мне удается оторвать свой рот от его.
Он не реагирует. Он снова находит мой рот и руками скользит по моей грудной клетке. Я пытаюсь расслабиться, но все, что всплывает в моей голове — это образ бельевых веревок с висящими на них бюстгальтерами и нижнем бельем.
— Подожди, — повторяю я. На этот раз мне удается отойти от него и создать немного пространства между нами. Здесь музыка приглушена, и мы можем поговорить. — Я должна спросить тебя кое о чем.
— Все, что пожелаешь, — его глаза смотрят на мои губы. Это отвлекает меня. Я еще дальше отхожу от него.
Неожиданно мой язык становится слишком большим для моего рта.
— Я… я тебе нравлюсь? — В последнюю секунду я не могу заставить себя спросить, что я действительно хочу знать: Ты меня любишь? Это любовь?
Он смеется.
— Конечно, ты нравишься мне, Ханна, — он тянется ко мне, чтобы прикоснуться к моему лицу, но я опять отхожу. Затем, видимо, осознав, что разговор не будет быстрым, он вздыхает и проводит рукой по волосам. — Ладно, что такое?
— Мне страшно, — выпаливаю я. Только когда я произношу это, я понимаю, что это действительно так: страх душит, сдавливает меня. Я не знаю, что страшнее: факт, что меня раскроют, заставят вернуться к моей нормальной жизни, или возможность того, что этого не произойдет. — Я хочу знать, что с нами будет.
Неожиданно Стив затихает.
— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он осторожно. Между песнями наступила небольшая пауза, но теперь музыка вновь доносится из соседней комнаты, бешено и противоречиво.
— Я имею в виду, как мы… — я сглатываю, — то есть, этой осенью я пройду Исцеление.
— Ну да, - он смотрит на меня искоса, с подозрением, будто я говорю на другом языке и он может понять только несколько слов за раз. — Я тоже.
— Но тогда мы не… — я замолкаю. Горло сдавливает узлом. — Разве ты не хочешь быть со мной? — наконец спрашиваю я.
Он смягчается. Он опять делает шаг мне навстречу и, прежде чем я могу расслабиться, он запускает свои руки в мои волосы.
— Конечно, я хочу быть с тобой, — говорит он, наклонившись, чтобы прошептать слова мне на ухо. Он пахнет мускусным лосьоном после бритья и потом.
Мне требуется огромное усилие, чтобы оттолкнуть его.
— Я не имею в виду здесь, — говорю я, — я имею в виду вот так.
Он снова вздыхает и отходит от меня. Я понимаю, что начинаю его раздражать.
— В чем проблема? — спрашивает он. Его голос жесткий и отчасти скучающий. — Почему ты просто не можешь расслабиться?
Эти слова будто бьют меня. Будто все мои внутренности вырвало, а все, что осталось, врезалось в стену осознания: он не любит меня. Ему вообще плевать на меня. Для него это было всего лишь веселье: запретная игра, вроде той, когда ребенок пытается утащить печенье до обеда. Возможно, он надеялся, что я позволю ему стянуть с меня нижнее белье. Возможно, он собирался повесить мой бюстгальтер к остальным в качестве символа его тайного триумфа.
Все это время я обманывала себя.
— Не расстраивайся, — должно быть Стив чувствует, что сделал что-то не так. Его голосу опять возвращается мягкость, мелодия. Он опять тянется ко мне. — Ты такая красивая.
— Не прикасайся ко мне, — я резко отхожу назад и случайно ударяюсь головой о стену.
Из глаз сыпятся искры.
Стив кладет руку мне на плечо.
— Вот, черт, Ханна. Ты в порядке?
— Я сказала, не прикасайся ко мне, — я грубо отталкиваю его, выбегая в соседнюю комнату, которая теперь так набита людьми, что я едва могу силой проложить дорогу до лестницы. Только один раз я слышу, как Стив зовет меня. После этого, он либо прекращает, либо его голос тонет в усилении звука. Жарко, все скользкие от пота теряются в тени, будто они искупались в нефти. Даже когда мое зрение проясняется, я чувствую дрожь в ногах.
Мне нужен воздух.
Мне необходимо выбраться отсюда. Гул стоит в моей голове, уже не от пульсации музыки, а далекий, пронзающий крик, разрезающий меня напополам.
Я останавливаюсь. Нет. Крик реален. Кто-то кричит. На секунду мне кажется, что я только придумала это, должно быть это музыка, которая продолжает взвизгивать, но затем, вопль накрывает волной, заглушая звуки музыки.
— Бегите! Рейд! Бегите!
Я застываю, парализованная страхом. Музыка обрывается с треском. Теперь нет ничего, кроме крика, и люди вокруг толкаются и пихаются.
— Рейд! Бегите!
На улицу. На улицу. Мне нужно выйти отсюда. Кто-то толкает меня локтем в спину, и я едва удерживаю равновесие. Лестница. Мне необходимо добраться до лестницы. Я вижу ее с того места, где стою, вижу кучу людей, дерущихся и царапающихся. Потом вдруг появляется огромный кусок дерева, и толпа кричит. Дверь на верху лестницы выбили, люди за ней падают, сталкивая людей стоящих за ними, которые падают, падают вниз...
Это не происходит. Этого не может быть.
В большом, широком проеме выбитой двери появляется огромный человеческий силуэт. Регулятор. У него в руках пистолет. За ним две гигантские фигуры, рвущиеся к толпе, а крики усиливаются и превращаются в рычащие и щелкающие звуки.
Собаки.
Как только регуляторы начинают пробиваться вперед, мое тело наконец-то оживает. Я разворачиваюсь и отхожу подальше от лестницы, в плотную массу людей, пихающих и бегущих в разных направлениях, крича и паникуя. Я окружена со всех сторон. К тому времени, как мне удается вырваться из главной комнаты, несколько регуляторов уже спустились по лестнице. Я мельком смотрю туда и вижу их, продирающихся с дубинками сквозь толпу.
— Это рейд. Не пытайтесь бежать. Не пытайтесь сопротивляться, — грохочет громкий, усиливающийся голос.
В комнате с грязными матрацами и диваном есть небольшое окно на уровне земли, находящееся под потолком, и люди столпились около него, крича друг на друга, нащупывая щеколду или способ открыть его. Какой-то парень пружинит на диване и со всей силы ударяет локтем в окно. Оно разбивается. Он встает на подлокотник дивана, подтягивается и выбирается наружу. Теперь люди начинают драться, чтобы выбраться отсюда таким же способом. Люди толкают друг друга, царапаются, дерутся, чтобы стать первым.
Я оглядываюсь. Регуляторы приближаются, их головы возвышаются над остальной толпой, как угрюмые лица моряков, борющихся со штормом. Я ни за что не смогу выбраться отсюда вовремя.
Я борюсь с потоком тел, решительно направляющихся к окну и желающих выйти наружу, и несусь в следующую комнату. Это та комната, в которой я была со Стивом и спрашивала, любит ли он меня всего пять минут назад, хотя это уже выглядит как сон из другой жизни. Здесь нет ни окон, ни дверей, ни выхода.
Спрятаться. Единственное, что можно сделать. Спрятаться и надеяться, что здесь слишком много людей, чтобы найти каждого по запаху. Я быстро пробираюсь через огромную кучу обломков, наваленную у одной стены, поломанные кресла, столы и старую ободранную обивку.
— Сюда, сюда.
Голос регулятора звучит достаточно громко и близко, чтобы его можно было услышать в хаосе других звуков. Я спотыкаюсь, задевая голенью кусок ржавого металла. Острая боль заставляет мои глаза заслезиться. Я замедляюсь в промежутке между стеной и кучей хлама и медленно устанавливаю кусок металла так, что он скрывает меня из виду.
Теперь ничего не остается, как ждать, слушать и молиться.
Каждая минута похожа на час агонии. Больше, чем чего-либо, я хочу заткнуть уши и заглушить ужасный саундтрек, который раздается вокруг: крики, удары дубинок, лай и рычание собак. А также мольбы людей, когда их уводят в наручниках: «Пожалуйста, вы не понимаете, пожалуйста, отпустите меня, это ошибка, я не хотел…». Кошмарная песня застряла на бесконечном повторении, вновь и вновь.
Вдруг я начинаю думать о Лине, лежащей в безопасности где-нибудь в своей кровати, мое горло сжимается, и я понимаю, что плачу. Я была такой глупой. Она была права насчет всего. Это не игра. Оно того не стоило: жаркие, потные ночи, поцелуи Стива, танцы — все это ничего не стоило. Бессмыслица.
Единственное, что имеет значение, — это собаки, регуляторы, пистолеты. Это и есть правда. Согнувшись, прячась, с болью в шее, спине и плечах. Это реальность.
Я зажмуриваю глаза. Извини меня, Лина. Ты была права. Я представляю, как она судорожно переворачивается во сне, пинает пяткой одеяло. Эта мысль успокаивает меня. По крайней мере, она в безопасности, далеко отсюда.
Время тянется, оно широко открыто, как рот, затягивающее меня в длинное, узкое темное горло. Несмотря на то, что в подвале, градусов 30, я не могу перестать дрожать. Как только звуки рейда наконец начинают стихать, я беспокоюсь, что стук моих зубов выдаст меня. Я понятия не имею, сколько сейчас времени, или как долго я просидела, согнувшись около стены. Я больше не чувствую боль в спине и плечах; все мое тело кажется невесомым, вышедшем из-под моего контроля.
Наконец, все замолкает. Я осторожно выглядываю из моего укрытия, едва набираясь смелости дышать. Ни единого движения. Регуляторы ушли, и они, должно быть, поймали или выгнали отсюда всех, кто был здесь. Темнота — непроницаемый, душный покров. Я все еще не хочу рисковать и подниматься по лестнице, но теперь, когда я свободна, движение, необходимость выбраться отсюда, покинуть этот дом, растет во мне, как паника. Крик давит на горло, и попытка сглотнуть причиняет боль моему горлу.
Я двигаюсь в комнату с диваном. Высоко в стене явно различимо окно; за ним слабо сверкает блеск росы в свете луны. Мои руки трясутся. Мне с трудом удается подтянуться, пачкая грязью лицо, вдыхая запах поросли, все еще стараясь не закричать или не разрыдаться.
И, наконец, я на улице. Небо блестит четкими звездами, бескрайнее и безразличное. Луна, высокая и круглая, заливает деревья серебром.
Трава усыпана телами.
Я бегу.
Глава 5
На утро после рейда я просыпаюсь от сообщения Лины.
— Ханна, перезвони мне. Я сегодня работаю. Ты не могла бы заскочить ко мне в магазин?
Я прослушиваю сообщение дважды, а потом и в третий раз, пытаясь понять ее тон. В ее голосе не было обычного распева, ни одной поддразнивающей нотки. Я не могу сказать, зла ли она или расстроена, или просто раздражена.
Я оделась и уже на пути в "Стоп-н-Сэйв", прежде чем это осознать, приняла решение увидеть ее. Я все еще чувствую, как огромная глыба льда застряла внутри меня, в самом центре, заставляя чувствовать себя беспомощной и неуклюжей. Каким-то чудесным образом мне удалось заснуть, когда я наконец-то дошла до дома, но мои сны были наполнены криками и собаками, истекающими кровью.
Глупо: Это то, чем я была. Ребенком, охотником за сказкой. Лина была права с самого начала. В памяти вспыхнуло лицо Стива — скучное, невозмутимое, в ожидании окончания моей истерики, — его шелковый голос, как нежелательное прикосновение: "Не расстраивайся. Ты такая красивая".
На ум приходит строчка из «Книги Тссс»: "Любви не существует, только расстройство".
Все это время мои глаза были закрыты. Лина была права. Лина поймет — ей придется, даже если она все еще злится на меня.
Я замедляю велосипед, проезжая магазин дяди Лины, где она работает по сменам на протяжении всего лета. Я не замечаю никого кроме Джеда, вернее, огромной глыбы, которая с трудом может связать предложение, чтобы спросить вас, хотели бы вы купить содовую за доллар. Лина всегда предполагала, что он стал таким после исцеления. Возможно, она права. Или, может быть, он просто таким родился.
Я обхожу магазинчик по узкой дорожке, рядом с которой стоят мусорные контейнеры, пахнущие тошнотворной сладостью, как старый, гнилой мусор. На другой стороне дома находится голубая дверь, ведущая на склад "Стоп-н-Сэйв". Я не могу вспомнить, сколько раз я приходила сюда, когда Лина должна была делать инвентаризацию, но мы вместо этого ели украденные чипсы и слушали переносное радио, которое я брала с собой из дома. На секунду меня пронзает острая боль ниже ребер, и я хочу вернуть все назад, чтобы не было этого лета, подпольных вечеринок и Анжелики. Все это было так давно, еще до того, как я начала думать только об амор делириа нервоза, «Книге Тссс» или родителях.
Я была счастлива.
Я поставила велосипед у мусорного контейнера и тихо постучала. Почти сразу слышится скрип открывающейся двери.
Лина застывает, увидев меня. Ее рот слегка приоткрыт. Я хочу вспомнить, что же я хотела ей сказать утром, но сейчас, удивленная ее шоком, я не могу выдавить из себя ни слова. Она просила меня прийти сюда, но сейчас ведет себя так, словно мы никогда не встречались.
Я спрашиваю ее:
— Ты меня впустишь или как?
— О, прости. Да, заходи, — говорит она, словно пробудившись ото сна. Могу сказать, что она так же волнуется, как и я. Есть что-то нервное, прыгающее в ее движениях. Когда я зашла на склад, она практически хлопает дверью за моей спиной.
— Как тут жарко.
Я немного жду, пытаясь вспомнить то, что хотела ей сказать. Я ошибалась. Прости меня. Ты всегда была права. Эти слова сматываются в моем горле, как наэлектризованные провода, и я не могу их произнести. Лина тоже молчит. Я хожу по комнате, не смотря на нее, боясь увидеть то же выражение лица, какое было у Стива в прошлую ночь, или, что еще хуже, равнодушие.
— Помнишь, я приходила к тебе сюда? Я приносила с собой журналы и этот дурацкий старый радиоприемник. А ты...
— А я таскала чипсы и содовую из холодильника, — закончила она. — Да, я помню.
Неловкая тишина повисла между нами. Я продолжаю ходить кругами по маленькой комнате, глядя на все что угодно, кроме нее. Все те скрутившиеся слова сгибаются и сжимают свои металлические пальцы, вонзаясь мне в горло. Я подношу большой палец ко рту, не осознавая этого. Я чувствую маленькие искорки боли, когда начинаю кусать кутикулу, и отнимаю руку от лица, возвращая ее на место.
— Ханна? — тихо спрашивает Лина. — С тобой все в порядке?
Один этот глупый вопрос разбивает меня. Все пальцы расслабляются в один момент, и слезы, которые они удерживали, приходят моментально. Вдруг я начинаю рыдать и рассказываю ей все: про рейд, и про собак, и про звуки черепов, растрескивающихся под дубинками регуляторов. Думать об этом снова заставляет меня чувствовать тошноту. В какой-то момент Лена обнимает меня и начинает бормотать что-то мне в волосы. Я даже не знаю, о чем она говорит, и мне все равно. Просто быть здесь с ней — настоящей, на моей стороне — заставляет меня чувствовать себя лучше, чем за многие недели. Медленно я решаюсь перестать плакать, проглатываю икоту и рыдания, которые все еще не покидают меня. Я пытаюсь сказать ей, что скучала по ней, что я была глупой, я была неправа, но мой голос звучит приглушенно.
А потом кто-то стучит в дверь, очень отчетливо, четыре раза. Я быстро отхожу от Лины.
— Что это было? — спрашиваю я, утирая слезы рукой и пытаясь успокоится. Лина делает вид, что ничего не слышала. Ее лицо побледнело, а глаза широко распахнулись. Кто-то еще раз начинает стучать, но она не двигается, словно ее заморозили.
— Я думала, что никто не пользуется этой дверью, — я скрещиваю руки на груди, пристально глядя на Лину. Подозрение закрадывается в уголок моего сознания, но я не могу на нем сосредоточиться.
— Никто и не пользуется. То есть... иногда... я имею в виду, поставщики...
Пока она невнятно объясняется, дверь открывается, и из нее высовывается голова того парня, которого мы с Линой встретили, когда перелезли через ворота у лабораторий, сразу после экзаменов. Его глаза находят меня, и он тоже столбенеет.
Первое, что приходит мне в голову, что это, должно быть, ошибка. Он просто постучал не в ту дверь. И Лина сейчас начнет кричать на него, прогоняя его прочь. Но затем мои мозги медленно, со скрипом начинают работать, и я понимаю, что он только что позвал ее по имени. Они явно запланировали встретиться.
— Ты опоздал, — произносит Лина. Мое сердце захлопывается, как дверная задвижка, а через секунду мир погружается в кромешную тьму. Я ошибалась во всем и во всех.
— Заходи и закрой дверь, — резко говорю я. Комната начинает казаться меньше, когда он заходит. Я видела парней этим летом, но не тут, не в привычных местах и не днем. Это словно понять, что кто-то еще пользовался твоей зубной щеткой, так же противно и сбивает с толку. Я поворачиваюсь к Лине:
— Лина Элла Хэловей Тидл, — я произношу ее полное имя очень медленно и четко, чтобы убедиться в ее существовании: это Лина, моя подруга, та, что обо мне беспокоится, та, кто сначала умоляла быть осторожней, а потом сама начала встречаться с парнями. — Ты не хочешь мне ничего сказать?
— Ханна, ты помнишь Алекса? — тихо спросила Лина, словно тот факт, что я его помню, все объясняет.
— О, я его
Лина издает несколько непонятных звуков, пытаясь оправдаться. Она смотрит на него, и они словно передают друг другу сообщения. Я ощущаю что-то зашифрованное и неразборчивое, словно наэлектризованный разряд, когда подходишь слишком близко к забору на границе. Мой желудок сжимается. Когда-то мы с Линой так же переговаривались.
— Расскажи ей, — тихо произнес Алекс. Это выглядит так, будто меня нет в комнате.
Затем Лина поворачивается ко мне, в ее глаза мольба.
— Я не думала, что... — начинает она. А потом, после секундной паузы, ее словно прорывает. Она рассказывает о том, как встретила Алекса на вечеринке на ферме Роаринг Брук (вечеринке, на которую я ее пригласила, но она не пошла бы туда, если бы не я) и встретила его у подножья Бэк Коув перед закатом.
— После этого... после этого он рассказал мне правду, что он Заражен, — говорит она, задерживая свой взгляд на мне при слове "Заражен", произнеся его, не повышая голоса. Я неосознанно втягиваю воздух. Значит, это правда, все это время, пока правительство отрицает и продолжает отрицать, существуют люди, живущие на окраинах городов, не вылеченные и неконтролируемые.
Поделиться книгой: