Азиаты

— Хай, браток, разве я знаю. Мне известно лишь то, что царь Иван Грозный, после того, как завоевал Астрахань, сразу послал жить на Терек казаков. Одни поселились в низовьях Терека, а другие выше, их зовут гребенские. Слово Эндери мне, как и тебе, тоже незнакомо.

— Высокородные Береки! — весело воскликнул Нияз-бек. — Да разве можете вы о таком слове знать, если в вас нет ни капли казацкой крови! Да и пришли вы в наши края, на реку Куму, всего-то пятьдесят лет назад. Только человек с казацким родовым корнем может ответить на этот вопрос. — Нияз-бек важно выпрямился и заложил под язык насвай — жевательный табак. Джигиты засмеялись, вспомнив, что Нияз-бек не чистый туркмен. Дед его лет пятьдесят назад, как раз когда поселились хорезмские и мангышлакские туркмены на Куме, бежал с Дона на Куму и прижился у туркмен. Тогда множество казацкого люда старообрядческого толка, чтобы не служить Москве, бежало на Куму. Царские воеводы гнались за ними, вели перепись населения, иных останавливали — возвращали или забивали в колодки. Черкасский князь Шевкал в тот злополучный год, видя, какую пользу может возыметь от того, что казаков примет к себе, поселил их на речке Аграхани. А тут и терский атаман Иван Кукля предложил им берега Терека. Но рука Москвы дотянулась и сюда. Тогда часть их бежала на урочище Мажары, близ Большой Кабарды, а оттуда на Кубань. Многие погибли в стычках с черкесами и иными горскими народами, и лишь немногие осели на Куме, среди которых был дед Нияз-бека.

Поставил он курень в распадке возле речных камышей. Долго приглядывался к туркменам, которые жили поодаль, стал захаживать к ним, познакомился. А потом женился казак на туркменке, наплодил сыновей, дочерей и внуков. И одним из этих внуков стал Нияз-бек. Смелый и ловкий джигит, преданный умом и сердцем туркменам, он всё же всякий раз выделял себя, стоило только появиться в ауле какому-то казаку или заговорить о них. Он и здесь, на Аграхани, как только остановились казаки на отдых, сразу же начал кичиться. Сейчас же, когда речь зашла об ауле Эндери, Нияз-бек подскочил от радости, предвкушая, с каким знанием дела расскажет он братьям Берекам и другим сидящим около них джигитам об ауле Эндери. А сведения об этом ауле почерпнул он ещё в детстве от своего деда.

Нияз-бек снисходительной улыбкой одарил Береков и гордо произнёс:

— Пусть знают мой дорогой хан Берек и брат его Мурад, что слово Эндери по-русски означает Андрей. А откуда взялся на Тереке Андрей, я сейчас вам расскажу… Ты правильно сказал, Берек-ага, что Иван Грозный послал на Терек казаков — там они поселились. Но вот что добавлю к твоим словам. Когда осели казаки здесь, в Тёрках, то стали нападать на них горцы. Спускались к морю с верховьев Терека, сжигали хутора и целые станицы. Тогда царь Иван Грозный призвал к себе донского атамана Ермака и сказал ему: «Не чинись долго со своим донским народом, отправь на Терек выше Терков какую-либо станицу». Ермак Тимофеевич думал-думал, кого послать на Кавказ, и приехал на Дон в станицу Гребенскую, к верному сподвижнику Андрею Шадру. «Не гневись, друг, но придётся тебе со всем твоим казацким кругом идти на Кавказ, за средний Терек, оттуда горцы нашим казакам в Тёрках житья не дают!» — «А ты бы сам и пошёл туда», — отвечал Андрей. Слово за слово, и схватились между собой атаманы. Ермак сильнее оказался: погнал Шадра с его людьми вниз к Черкасску, а оттуда к Кавказским горам. Вот так и оказался на среднем Тереке Андрей Шадр. Когда же кавказские горцы погнали оттуда казаков, то и называть стали ту станицу по-своему — Эндери…

Нияз-бек замолчал и посмотрел на туркмен с гордым достоинством. Берек-хан почувствовал это и сказал с вызовом:

— Ты всё время кичишься, показываешь себя казаком, и перед казаками юлишь, как верный их пёс. Но скажи мне, почему все их атаманы носят папаху «трухменку»? Почему, прежде чем встать на круг и вести о казаками разговор, кладут эту «трухменку» наземь, бросают на неё саблю — и тогда уже приступают к делу! Скажи, отчего такая честь туркменской папахе? Калмыцкие и киргиз-кайсакские малахаи куда дороже «трухменки», русские боярки тоже, а вот не захотели донские атаманы носить их, выбрали «трухменку».

— Берек-ага, наверное, донские казаки больше любят ягнят, — рассудил Нияз-бек. — Что ещё могу ответить на твой вопрос.

— Нет, Нияз-бек, тут дело не в каракуле, а в другом. Не только шапки-трухменки роднят нас, по и обычаи некоторые, и сам образ жизни. Вот, например, у донских казаков, как и у нас, тоже женятся несколько раз. Но чтобы оставить прежнюю жену, выходят на площадь и кричат: «Она мне больше не «жена». И туркмены выходят на мейдан и объявляют: «Талак — она мне больше не жена!» Не говорил ли твой дед, что в старое время туркмены и казаки в одних селениях жили?

— Нет, такого я не слышал от своего деда, — признался Нияз-бек. — Но в твоих словах, Берек-ага, есть истина. Надо подумать…

— Жаль, что твой дед раньше времени с Доиа бежал, — съязвил Мурад. — Он мог бы узнать и об этой тайне. А теперь думай да догадывайся…

— Мурад-джан, не сегодня-завтра двинемся в Эндери, там ты и узнаешь все истины, — с обидой отозвался Нияз-бек.

— Ладно, джигиты, не будем ссориться по всяким пустякам. Ложитесь спать, набирайтесь сил, путь к Эндери долгий и трудный. — Берек-хан хлопнул ладонями по коленям, отошёл от костра и лёг на попону, подложив под голову седло.

Боевой клич походных рожков поднял степняков на рассвете. Зазвенело туг и там — ожили биваки, ожил весь лагерь: тысячи голосов смешались с конским ржаньем. Бросились донцы, калмыки, туркмены в строй. Командиры на скакунах помчались к царским шатрам.

На ногах вся свита Петра Великого и сам он. Чакдор-Чжаб — калмыцкий полководец — сказал туркменскому хану Береку, когда остановились напротив шатра:

— Слава Богу, государь дал отдохнуть нашим джигитам. Со свежей-то головой да с пустым животом легко будет.

— Вах, тайдша, хорошо тебе, а я держу за пазухой целый месяц бумагу и никак к государю императору приблизиться не могу. Твой отец Аюка-хан сказал мне, будто бы хлопотал о туркменах перед великим Петром, и царь пообещал выслушать меня. Но когда он вспомнит обо мне… Разве ему до меня?

— Берек-хан, я бы на твоём месте прямо сейчас к царю поехал. Сейчас самое удобное время — смотри, сам он и все его кафтанники тончатся на месте, спиной к нам повернулись. Поезжай!

— Ай, что будет, то и будет! — Берек тронул коня каблуками, дёрнул уздечку и помчался к царской свите.

Увидев одинокого всадника, скачущего через площадь к царским шатрам, свитские всполошились: «Бог его знает, что на уме у этого джигита в чекмене и косматой папахе!» Генерал Матюшкин первым вскочил в седло, за ним Волынский и ещё несколько господ выехали навстречу — встали поперёк Дороги.

— Эй ты, чума азиатская, как смеешь ты?! — заорал Волынский. — Али на виселицу захотел? А ну, назад! — замахнулся губернатор нагайкой, свистнула плеть над самым ухом Берека. Увернулся он и явно возмутился на столь «ласковое» обхождение с ним.

— Вах, губернатор, зачем дерёшься — к царю еду. Вот эту бумагу отдать ему хочу. Очень важный фирман[2]!

— Что ещё за фирман?! — Волынский замахнулся ещё раз, но генерал Матюшкин отвёл его руку:

— Артемий Петрович, шибко не усердствуй. Может быть, что сей фирман как раз государю кстати. Позволь, я доложу его величеству.

— Да это уж я и сам могу сделать, — возразил Волынский и, развернув лошадь, поскакал к царю. Матюшкин, полковник Наумов и ещё ряд офицеров, преградив дорогу Берек-хану, ожидали, как распорядится государь. Вскоре донеслось:

— Пусть подъедет, его величество ждут!

Берек-хан в сопровождении свитских подъехал к Петру, соскочил с коня и встал на колени.

— Великий государь, пятьдесят лет назад мы осели на Куме. Твой старший брат, царь Фёдор Алексеевич, принял нас в русское подданство…

— Знаю, слышал об этом, — ответил Пётр Первый, — А сейчас о чём просишь?

— Великий государь, жизнь человека коротка: сегодня в седле, завтра в земле. Возьми наш фирман. Это прошение моего народа, а просим переселить туркмен на Маныч и Калаус — там трава для скота очень хорошая.

Пётр поморщился: «Эка забота у тебя, хан, мне бы твою заботу… Да и не к месту ты со своей грамотой…» Однако, дабы не обидеть туркменского хана, посмотрел на советника Толстого, и тот принял из рук Берека свиток, обмотанный шерстяной нитыо.

— Что ещё? — спросил Пётр Первый.

— Великий государь, все туркмены умрут за тебя, только дай нам Маныч и Калаус, — взмолился Берек-хан.

— На черта вам нужен Маныч, если вы все собрались умирать? — Пётр засмеялся. — Ты уж постарайся да и своих джигитов предупреди, чтобы дрались, как львы, и чтобы все живы остались. А фирман ваш рассмотрим… Поезжай в строй.

— Спасибо тебе, великий государь! — Берек-хан поднялся с колен, прыгнул в седло и поскакал к отряду.

Через некоторое время государь император в сопровождении свиты выехал к конным сотням степняков, произнёс напутствие, желая подвига и полной победы над Даудом. Тут же командование над объединённым отрядом принял полковник Наумов, грянула духовая музыка, и войска отправились вдоль Терека, в горы.

Молниеносный рейд казаков и джигитов сопровождался разорением и сожжением горских аулов. Эндери тоже подвергся полному уничтожению. Оттуда конница Петра двинулась на город Тарки. Тарковский владетель Адил-гирей не принял сражения, видя, какая сила наступает по морю и суше, приехал с повинной к русскому императору. Следом за ним пожаловали ещё три мелких владетеля.

Царь с царицей посетили старую Тарковскую крепость, поместье Адил-гирея, побывали на всенощной обедне в церкви Преображенского полка, и через несколько дней после небольшого сражения русские войска вступили в Дербент. Городской наиб, поднеся два серебряных ключа от городских ворот, упал перед русским государем на колени, затем пригласил его осмотреть древнюю Дербентскую крепость. С её величественной, покрытой мохом стены, на сотню вёрст был виден играющий зеленоватыми волнами Каспий. Пётр обратил взгляд на север: весь русский флот предстал перед ним, как на ладони. От Терека до Дербента белели паруса кораблей, и не было им в огромной морской стихии никакой преграды. Пётр, глядя сверху вниз, думал с полной уверенностью: «А ведь не выстоят перед такой могучей армадой ни Баку, ни Гилянь. Есть смысл, не раздумывая, отправить в Баку морской десант на линейных кораблях». Пётр, однако, не стал располагаться в крепостном дворе, съехал в низину. Рядом с каспийским берегом квартирмейстеры облюбовали для него небольшой домишко с колодцем во дворе. Расположившись в нём, царь пригласил к себе Апраксина, и после недолгого разговора решили они отправить в Баку для занятия города лейтенанта Лукина на шнаве.

Дербент был определён опорным пунктом. Для этого он годился не только со стратегической точки зрения, ибо «дербентские ворота» открывали и перекрывали сухопутное сообщение между Россией и южными персидскими областями, но и с точки зрения полной обустроенности. В его казематах и складах можно было расположить огромный гарнизон с большим запасом провианта. Приняв такое решение, Пётр отдал приказ выгрузить муку с двенадцати ластовых судов и сложить в дербентских подвалах. Распоряжение императора доставили на ластовые суда вечером, а ночью начался шторм. Утром Каспий свирепствовал, словно разъярённый мифический зверь, обрушивая пенистые волны на берег. Русские парусники, казавшиеся вчера Петру олицетворением российской мощи, сегодня выглядели жалкими судёнышками. Паруса убрали, и корабли, отдавшись воле неукротимой стихии, взлетали на гребнях волн и проваливались в ямы. В любую минуту любой из. кораблей мог налететь на другой или удариться о прибрежные скалы. Слава богу, пока что судьба миловала их и берегла от гибели, но на ластовых судах уже наблюдался переполох. Волны, перекатываясь через палубы, в первые же два-три часа разбушевавшегося шторма залили трюмы, в которых штабелями лежали мешки с мукой. Груз отяжелел, и транспортные суда дали осадку, того и гляди отправятся на дно. Моряки пытались вынести муку из трюмов, погрузить в шлюпки, да где там?! Сама попытка выглядела нелепостью. Первая же шлюпка, спущенная на воду, забилась в волнах, словно щепка, и, перевернувшись вверх килем, скрылась в морской пучине. На дербентском берегу, возле реки Милукенти, собрался весь воинский гарнизон, наблюдая, с какой жестокостью расправляется море в российским флотом. Все смотрели в свирепствующую морскую даль, и никто не мор помочь морякам. Наконец генерал-адмирал Апраксин, с трудом сообщавшийся с капитанами ластовых судов при помощи сигнализации, отдал приказ: направить транспорт к берегу и посадить на мель. Команда была принята, и корабли один за другим двинулись на песчаный мыс южнее Дербента. Несколько судов, с силой ударившись о берег, треснули. Другие, более удачно вынесенные волнами, так и остались в горизонтальном положении, словно под ними была вода, а не прибрежный песок. Сотни солдат, брошенных на спасение моряков и груза, в считанные часы вы" грузили намоченные мешки с мукой и прочий провиант, повезли на лошадях и верблюдах в Дербент. Объединённый отряд полковника Наумова в это время занимал оборону по горам и низине со стороны Самура, откуда могли в любую минуту появиться разогнанные воины султана Дауда. Предводитель туркмен Берек-хан, сопровождаемый полусотней джигитов, спустился с гор с тремя ранеными, одним из них был его брат Мурад. Юноше разрубили саблей руку, выбросили из седла а только чудом он спасся от конских копыт. Туркмены нашла его под откосом у пенистой речки. От потери крови Мурад потерял сознание. Берек боялся не довезти его живым до Дербента, и лишь когда добрался до палаток походного госпиталя, облегчённо вздохнул. Мурада привели в чувство, перевязали рану и уложили на раскладную кровать. Берек-хан отправился в штаб командования доложить об обстановке на Самуре, и возле штабной палатки увидел Волынского.

— Хай, господин губернатор! — обрадованно воскликнул Берек-хан. — К тебе я шёл!

— Какого чёрта! — взревел Волынский; — Не видишь, какой переполох на море, лезешь под руку! Однако мы тебя тут вспоминали.

— Дорогой губернатор, я брата привёз. Прошу тебя, скажи доктору, пусть его хорошо лечат.

— Лёгок ты, однако, на помин, говорю! — прокричал на ухо туркмену Волынский, поскольку порывы сильного ветра срывали с губ слова и уносили прочь. — Иди за мной!

В палатке сидели в раскладных креслах государь, Апраксин, Толстой и Матюшкин. Разговор у них был нелёгкий. Войско фактически лишилось всех запасов провианта. По расчётам, муки хватит лишь на месяц, да и та подмочена горько-солёной водой. Тридцать судов с мукой ждали из Астрахани: они должны были подойти через неделю. Но Пётр, здраво оценив сложившуюся обстановку, решил дальше, на юг, не идти, ограничиться тем, что заняли. Посему не было необходимости везти сюда основные запасы провианта. Апраксин предложил послать отряд казаков с распоряжением на Бирючью косу, чтобы застать капитана Вильбоа и не дать ему выйти с тридцатью судами в море. О том, что донесение могли бы отвезти туркмены, не было и речи. Это Волынский, увидев Берек-хана с джигитами, сразу смекнул: «Эти сорви-головы в один день управятся!» Губернатор, входя в палатку, потянул за рукав Берек-хана, обратился к царю:

— Вот, великий государь, тот человек, который отвезёт приказ вашего величества на косу капитану Вильбоа.

— Оно и верно, — согласился царь. — А то не знаю, за какое геройство землёй тебя жаловать. Дорогу на Бирючью косу хорошо знаешь?

— Ездил много раз, великий государь. По самой короткой тоже приходилось.

— Вот тебе свиток, отвезёшь капитану Вильбоа. Но надо успеть до выхода судов с хлебом в море. Скачи во весь дух…

— Великий государь, помоги моему брату — ранен он, в палатке лежит! — взмолился Берек-хан.

— А что, разве доктора его не лечат? — не понял царь.

— Слишком чувствительны к родству туркмены, потому и чушь всякую несут, — пренебрежительно выговорил Волынский.

— Ладно, Берек-хан, я не дам в обиду твоего брата, — пообещал Пётр. — Отправляйся в дорогу.

Берек-хан, выйдя из штабной палатки, кликнул джигитов.

Между тем в штаб-палатку собрался весь командный состав. Царь объявил свою волю — поход приостановить, в Дербенте оставить гарнизон под командованием полковника Юнкера, а войскам возвращаться на Терек,

Начался отход войск по нижней дороге. В горах ожил весь Кавказ, поминая недобрыми словами непрошенных гостей. Вновь пробудились джигиты Дауд-бека — поскакали гонцы к Чёрному морю, чтобы явиться во дворец к султану Турции и сообщить добрую весть. С юга наступали на пятки уходящим солдатам джигиты султана Махмуда. Казаки и калмыки с туркменами беспрестанными атаками отгоняли горцев. После нескольких ночных привалов войско Петра, наконец, пришло к Тереку и расположилось по берегам. Царь в сопровождении свиты и драгунских рот проехал по ущелью, остановился на развилке, где река Аграхань выходила из Сулака, и велел заложить здесь крепость, которая бы обозначала границу Русской империи. Будущую крепость назвал крепостью Святого Креста. Оставшийся гарнизон с помощью терских казаков и наёмных кара— ногайцев сразу же приступил к строительству. Царь возвратился в Аграханский залив и дал приказ войскам садиться на корабли.

День был погожий; шлюпки с пехотой быстро шли к кораблям и, возвращаясь, принимали новые батальоны, Берек-хан, выполнивший с честью задание царя, пробился к нему в палатку.

— Молодец, хвалю! — поздравил его царь и повелел графу Толстому: — Пётр Андреевич, а ну-ка выпиши туркменскому хану грамоту на право веяного пользования землёй в южно-русской степи. Укажи, за особые заслуги перед государством российским. Аюка-хан сказывал мне, что туркмены в Азовском штурме участвовали и в Полтавской битве вместе с калмыками.

— Да, великий государь, так всё и было. Вот, посмотри… — Берек-хан распахнул полы халата, и Пётр увидел на его груди медаль за Полтавское сражение.

— Хоть и невелик, но достойный народ вступает в русскую державу, — гордо произнёс царь. — Желаю, Берек-хан, и твоему племени верой и правдой служить Отечеству.

Толстой достал из сундука царскую грамоту, обмакнул гусиное перо в чернильницу и стал заполнять глянцевый бланк, увенчанный двуглавым российским орлом. Царь вручил грамоту Берек-хану, обнял его. Берек от счастья был на седьмом небе, выйдя из царской палатки, он сел на землю. Тотчас его обступили джигиты.

— Ах, жалко, Мурад так и не успел увидеть царскую грамоту, — улыбаясь и печалясь одновременно, сказал Берек-хан. — Госпиталь-то давно уже перевезли на корабль. С часу на час он отправится в Астрахань!

— Ай, ничего! — взбодрил Берек-хана его телохранитель Нияз-бек. — Вернётся из Астрахани Мурад — великой радостью его встретим. Сколько туркмены мечтали о своей земле, наконец-то мечта сбылась! Слава Аллаху…

К вечеру все корабли, кроме эскадры генерал-адмирала Апраксина, вышли в море. Туркменская полусотня Берек-хана села на коней и отправилась в отряд атамана Краснощёкова. Горцы приблизились к самому берегу и вели прицельный огонь по уходящим кораблям. Пришлось вновь преследовать их, чтобы оградить русские аванпосты и город Дербент от разорения. Сводный отряд разгромил утамышского султана: многих побил, до четырёхсот человек взял в плен и угнал множество скота. Казаки с калмыками и турхменами вернулись на Терек и остались там до особого распоряжения, ибо с отходом царских войск кампания не заканчивалась, а лишь начиналась.

III

Пётр не сомневался, что Россия навсегда укрепилась на каспийском перешейке. Едва прибыв в Астрахань, он отослал гонца с депешей в Санкт-Петербург: «И тако можем мы, благодаря Вышнего, сею кампаниею довольны быть: ибо мы ныне крепкое основание на Каспийском море заложили». После утомительного похода государь позволил себе расслабиться: за столом в доме Волынского запахло водкой, венгерское зашипело в бокалах и жаркое затрещало на шампурах. Пётр вспоминал о диких каспийских штормах, когда доложили о прибытии Апраксина, и что эскадра его опять подверглась разрушительному шторму. Пётр возмутился:

— Что за напасти! Или в самом деле кавказские; муллы владеют волшебными чарами?!

— Это точно, великий государь, — подтвердил Волынский. — Не хотел уведомлять, чтобы не обидеть нелепицей, но рассказывали мне наши казаки, будто перед штормом вечером дербентцы молили Аллаха наказать русских: ночью же и налетел ураган, а теперь опять.

Апраксин вошёл в гостиную губернатора с повинным видом, сказал глухо:

— Несколько галер разбито, погибли человек сто, А госпитальную плоскодонку с больными и ранеными — свыше двухсот душ — унесло в море. До сих пор о них ничего неизвестно.

Пётр грохнул о пол бокалом:

— Выходит, господин генерал-адмирал, не так уж мы и сильны, что со своим морем не можем справиться! Выходит, флот русский в Европе зазря славят! Не слишком ли щедры твои капитаны, коль вздумали кормить море шхунами да галерами! Не лучше ли им заняться навигационной наукой, да в розу ветров Каспийского моря как надобно изучить. Не ты ли мне говорил, что Каспий грозен только поздней осенью да зимой, а том ласков? Чепуху ты нёс, господин генерал-адмирал. Глаза мои не видели бы тебя, убирайся к чёртовой матери!

Никогда ещё Апраксин не испытывал не себе столе сильного царского гнева. Хотел было сыскать оправдание, но видя, как дёргается у государя щека и топорщатся усы, удалился. Пётр же, успокоившись малость, сказал Волынскому:

— Завтра же, Артемий, отвези нас с Екатериной к рыбакам на Учуги. Устал от вас — отдохнуть надо.

На следующий день царская галера, сопровождаемая четырьмя шлюпками, заполненными гвардейцами, отправилась по протокам в места заповедные, где ловилась для государева стола и отправлялась живьём в Санкт-Петербург красная рыба. В заводях, где рядком стояли рыбацкие хижины, была первозданная тишина, лишь на ивах, склонённых над прозрачной водой, посвистывали птицы, в воде лениво передвигались огромные осетры. Низкорослый, кряжистый рыбак по кличке Сом снял со стены острогу, взвесил на руке, затем кинул в воду и выволок бьющегося осетра. Жена рыбака тут же подхватила добычу и поволокла на задний двор. Пётр взял из рук рыбака острогу, прицелился в огромного осетра, однако промахнулся и метнул острогу ещё раз. Рыба серой тенью метнулась в сторону и исчезла. Сом сел на крылечко у самой заводи, сказал довольно:

— Распужали, теперь не скоро соберётся. Разве что мясца бросить — приманить.

— Не надо, — остановил его Пётр и поинтересовался: — Как берут осетра живым и невредимым?

— А очень просто, государь. Есть такая сеть — аханом называется. Аханами осетров ловим на взморье, а тут они живут да плавают ради нашего удовольствия, для сковороды. Ко двору вашего величества возим со взморья живую рыбу, в особых чанах.

К ужину жена Сома подала шашлык из осетра, приправленный гранатовым соком. Целую горку спелых гранатов поставила в чаше перед царём и царицей. Пётр с Екатериной выпили, отведали шашлыка, беседуя с рыбаком.

Гранаты из Персии? — спросил Пётр.

— Оттуда, — подтвердил Сом. — А может, и из самой Мидии. Купцов-то на гостином дворе в Астрахани — каких только нет! И индусы, и персы, и сарты самаркандские. Им пути во все концы света открыты.

— То-то и оно, — согласился Пётр. — Купцам всё доступно, а я уже какой год пробиваю дорогу в Индию, а дальше Астрахани пока не уехал. Хотел с востока зайти — хивинский хан помешал; с запада зашёл — кавказские князья поперёк дороги встали, да и Каспий обиделся, разбросал корабли.

— Громоздкие больно корабли-то. К морю нашему больше годятся расшивы, бусы, струги. Купцы давно приноровились к Каспию, не говоря уж о рыбаках. А туркмены по морю как по большой луже плавают, ничего не боятся. У них киржимы — большие лодки с одним парусом. Этим никакие бури не страшны, скачут по волнам» как лягавые собаки по полю.

Ночевала царская чета в деревянной избе на палатях. Чуть свет Пётр с детворой отправился рыбачить. Взял удилище, ботфорты надел выше колен, сел на берегу под ивой. «Хорошо здесь, — подумал с удовольствием. — Чёрт меня дёрнул родиться царём — прожил всю жизнь без отдыха!» Только так подумал, и вот уже ребятишки зовут:

— Великий государь, никак за вами околотошный, а с ним енярал с усами!

Оглянулся царь, встал. Человек в морской форме доложил, покачиваясь от волнения:

— Кабинет-курьер-Чеботарёв! Смею доложить о прибытии с секретной бумагой от консула, господина Аврамова.

— Где бумага? — Пётр протянул руку, предчувствуя, что весть должна быть весьма важная.

Кабинет-курьер торопливо вынул свиток, из сумки, подал царю. Пётр быстро прочёл, широко улыбнулся и облегчённо вздохнул:

— Ну вот, и на нашу улицу пришёл праздник…

В письме сообщалось, что из Исфагани в Решт приехал визирь шаха с сообщением астраханскому губернатору Волынскому о том, что «угнетаемая афганцами Гилянь с радостью отдаётся могущественному покровительству России и с нетерпением ждёт победоносные русские войска». Далее сообщалось, что афганцы захватили персидскую столицу, шаха Хусейна бросили а подземелье, но его визирю и наследнику, бежавшим в Гилянь, удалось скрыться. Ныне молодой принц Тахмасиб намеревается отправить к русскому государю своего посланника Измаил-бека, но не уверен, возможен ли договор с Россией.

— Возможен договор и необходим! — выговорил, ни к кому не обращаясь, Пётр и приказал немедля доставить к нему Волынского, Апраксина и Толстого.

Они явились в Учуги незамедлительно. Пётр сам зачитал им письмо консула. Спросил у Волынского:

— Велика ли Гилянь — сколько туда потребуется войск?

— Великий государь, Гилянь, как провинция, велика — в ней одной можно разместить всю российскую армию…

— Дело говори!

— Ежели по-деловому, то в Гиляни лишь одно достойное внимания место — это город Решт. Стоит он на берегу моря — там и базары, и лавки, и купечество в караван-сарае обретается. Мнится мне, двух батальонов хватило бы Решту, на первый случай.

— Не мало? — Пётр перевёл взгляд на Апраксина.

— Нет, государь, не мало. Для двух батальонов потребуется шесть судов, но, дай Бог, им проскочить через море с севера на юг да не угодить в шторма. Надо на флагманский корабль капитана умелого сыскать. Я бы на сей раз назначил лейтенанта Фёдора Соймонова: два года назад он проводил гидрографию на Каспийском море, берега хорошо знает. Он и во время похода к берегам Персиды со мной постоянно был.

Царь велел доставить Соймонова. Пока шёл совет и велась речь о полковнике Шипове, батальоны которого надобно отправить в Гилянь, привезли на шлюпке молодого лейтенанта. Царь и раньше приметил его, как офицера способного, ещё на Северной войне, но слишком молод был. Пётр решил проверить его способности.

— Хорошо ли Каспийское море изучил, господин лейтенант? — спросил нестрого. — В Гилянь плыть зимой при разбойных ветрах возможно ли?