Помоги проекту - поделись книгой:
Рамзес не курит, и поначалу мы долго занимали свои умы вопросом: зачем ему сигареты, пока однажды не увидели, что Безобразный жрет их! Отломит, скотина, полпапироски и жует, пес такой… Да чтоб его!.. Оказывается, у недоноска болят зубы (он не знаком с зубной щеткой и пастой) и кто-то именно так посоветовал их лечить.
Мы не успеваем выйти из кафе, как встречаем Безобразного. После обеда не пойманный наркоман выпивает из бака мамаевской «Волги» еще десять литров бензина.
Прокатавшись полдня и так никого и не схватив, мы возвращаемся в отдел, где я собираюсь выспаться.
15 мая 2004 года. Суббота
С утра начинается дождь.
Сегодня из Москвы в Грозный приезжает какой-то министр. Начальство выставляет нас вдоль улиц города. Мне вновь попадается кусок дороги у 31-го блокпоста. В отличие от прошлых своих несчастливых дней сегодня я в сухости сижу на мягком сиденье в машине Хана Мамая.
Косые потоки будто стеклянной воды текут на разваленный придорожный рынок, загоняют под хлипкие навесы редких его продавцов, стегают под порывами ветра по кронам сникших деревьев. Протянувшиеся одна за другой двухэтажки блестят черными дырами пробитого бетона. Слепая грусть опрокинутого мира нелепо тычется в поверженные стены плоских руин вчерашней войны. Мокрая пасть «зеленки» прячет в себе забитое, пугливое былое, которое в глуби ее хаоса цветет мертвой плесенью среди сгоревших дотла дворов.
Мамай начинает долгий рассказ о своей жизни в довоенной Чечне, постепенно подходя к декабрю кровавого 1994 года. Тогда Хан, поверив призывам к джихаду, плакатам и митингам, пришел в чеченское народное ополчение, что эмиссары нового порядка собирали на крыльце дудаевского дворца. Трое суток он грелся у костров и питался лепешками в ожидании формирования отряда и получения оружия. Когда через трое суток ему сказали, что на город движется колонна российских танков и сейчас это ополчение бросят в бой, в котором оно должно будет само добыть себе оружие, Хан плюнул и ушел. Затем была жизнь в воюющей республике, работа в милиции в масхадовской Ичкерии, потом, с началом второй войны, жизнь в Москве. Уже год, как он вернулся и работает участковым в нашем РОВДе.
По рации мы узнаем, что министр уже приехал и — уже уехал. Запрашиваем в отделе дежурного, который отвечает только одно: «Съема не было. Стоять до особого распоряжения».
Не смолкает дождь. Оба мы уже молчим, все темы для разговора давным-давно исчерпаны. Холодная, как этот дождь, апатия, обнимая мягкими руками наши души, клонит в мир сновидений. Невзирая на все опасности, тайком друг от друга, отвернувшись в разные стороны, мы закрываем глаза и дремлем. Проходит целый день.
Возвратившись в отдел, я варю в комнате ужин из гречки и тушенки, объедаюсь им и падаю на кровать.
Холодная тоска моего многолетнего одиночества выводит в затасканной, мазанной-перемазанной тетради кривые каракули нежных строк.
16 мая 2004 года. Воскресенье
У нас нет выходных. Ни одного дня в году. Тайд своим приходом в прошлом апреле отменил эту вредную практику.
Сегодня на общем разводе он раздает «подарки». Около двадцати пяти — тридцати выговоров и строгих выговоров схватывает личный состав. Тайд скор и щедр на наказания. Зачастую причины их пустяковы и вопиюще несправедливы. Так можно получить выговор за отсутствие на голове кепки, за отсутствие пуговицы или нарукавного шеврона, за нечищенную обувь, за двухдневную щетину. Чеченцы называют свой отдел миниконцлагерем со щадящим режимом.
Утренняя планерка в кабинете участковых. Тамерлан, хрипя, срывающимся голосом кричит на нас:
— Сколько раз повторять?! Работайте! Вы же бездельники! Вы же ничего не делаете! Вот, например, участковый Толстый Бармалей (самый толстый среди участковых, чеченец, любитель жидкости № 2), что он сделал за пять месяцев?!. А?.. А я вам скажу: ни хрена он не сделал! Бездельник!
Бармалей спокойно возмущается:
— Тамерлан, я два месяца из них в отпуске был.
Но для того и это не оправдание, неостановимый экспресс скандала несется дальше:
— Так! Все на захват бандгрупп! И вечером их сюда! Сюда ко мне в кабинет! А не то я на вас рапорт напишу! На полную катушку пойдете! Слышите, на полную! В аду гореть будете! В аду!!!
Весь этот грустный концерт продолжается около получаса. За спиной Тамерлана Рамзес Безобразный, ничуть не обращая внимание на происходящее, выхлебывает из картонной пачки остатки фруктового сока и думает, где бы на халяву пожрать. Ему неинтересен и разговор, и работа, он их не понимает, они никогда его не интересовали. Слишком туп.
На двух машинах мы едем работать по накопившимся за последние дни материалам. Я с Ахиллесом и Неуловимым трясусь в ужасной, семидесятых годов, машине Неуловимого. Под нами из ломаных сидений торчат пружины, кривые двери придерживаются руками и привязываются проволокой. На белой «шестерке», то обгоняя, то, наоборот, пропуская нас вперед, несутся чеченцы: оба Бармалея (Толстый и Большой) и Киборг.
Бармалеи отнюдь не братья, хотя почти всегда вместе. Сблизила их общая любовь к водке, которая изредка подкидывает в круг их тесного общения и Киборга.
Большой Бармалей сигналит нам и сворачивает в сторону больницы в чахлые кусты «зеленки». Почти до обеда все сидят на теплой зеленой траве и поглощают одну за другой бутылки водки. Я, не успевший утром позавтракать, то и дело таскаю у алкоголиков соленые огурцы, заедаю их кусками белого хлеба. Вслух высказываю поговорку про людей, которые наиболее активны на работе во время ее простоя. Киборг давится водкой и говорит, что это про нас.
К моменту начала работы Бармалеи с Киборгом куда-то исчезают. Втроем мы едем на мой 20-й участок, что за три километра от города. Всю дорогу Неуловимый не перестает скулить, как ему не хочется сегодня стоять ночью на посту. Скрепя сердце от безвыходности своего положения (больше на участок мне никак не попасть, а бумаги горят по всем срокам), я обещаю ему отстоять положенный час. Ахиллес, принявший лишнего, то и дело просит остановить машину, чтобы сфотографироваться на понравившемся пейзаже.
Неуловимый прикупил себе фотоаппарат и теперь, избавившись от пристальных глаз соотечественников, перед двумя русскими может себе позволить фотографироваться с автоматом наперевес там, где ему вздумается. С чеченцами Неуловимый не дружит, в целом отделе у него нет ни одного товарища, его тихо игнорируют. Кто-то из местных даже отзывался о нем так: «Он нам не брат». Неуловимый бесконечный трус и враль, и, как всякий трус и враль, тщательно это скрывает. Изворотливость его бесподобна. Он готов унижаться за каждый лишний час работы, которую сделают другие. Здоровый мужик за сорок лет, отец то ли пятерых, то ли десятерых (число это постоянно меняется) детей, боится даже людям сказать на своем 30-м участке, что он их участковый. Трясучка, бьющая его при самом невинном упоминании об участковом 30-го участка, столь велика, что Неуловимый может слечь на больничный на несколько недель, пока его не забудут или проблема не устранится сама собой. От населения участка он попросту скрывается.
Списав бумаги, я тороплю товарищей в отдел. Но те, желая продолжения банкета, совсем не торопятся возвращаться. Голод подстегивает меня своими хлыстами брюшных спазм. Я бессовестно вру напропалую обо всем, что поможет закончить сегодняшний рабочий день. Нехотя, но мне верят. В 16.00 меня высаживают у ворот КПП, и не оглядываясь я бегу за исходящие запахом пищи столики нашего кафе.
В 18.00 я, Ахиллес и чеченцы: международный террорист Усама Бен Ладен с Воином Шахидом предстаем пред ясными очами начальника милиции общественной безопасности, первого зама Тайда, Рэгсом, который спрашивает о результатах рабочего дня.
Майор Рэгс — двухметровый оболтус, законченный болван и видавший виды трус. Последнее его качество столь велико, что он боится даже простого эха взрыва или звука стрельбы, при которых начинает заикаться и лебезить перед подчиненными. Ведь это им, если что, сейчас идти под пули и защищать его, а не кого-нибудь. Уж не подвели бы да боевикам не выдали!.. Рэгс командует самой большой службой отдела, но толку от него, как от командира, никакого, один вред. Он не знает работу, руководить не умеет, боится любой ответственности. Как он попал на эту должность, точно никому не известно. Поговаривают, что по каким-то большим связям. Никем не останавливаемый, Рэгс уже целый год прокладывает нашему РОВДу дорогу к Голгофе. Надо отдать должное Тайду, который то и дело осаждает своего зама в бездумных стремлениях и дальше как командования на разводе: «Равняйсь! Смирно!» никуда не внедряет кипучую деятельность здравствующего безумца.
Вот и сейчас Рэгс, распуская перед нами нюни, хныкая и заискивающе улыбаясь, пытается выведать все то, чем сегодня занимались участковые. Я, давно научившийся врать любому такого рода начальнику так, что правдоподобность слов проверить никогда не представляется возможным, достаю из кармана пачку лапши быстрого приготовления и неторопливо развешиваю ее на ушах командира. После моего рассказа даже Ахиллес, прокатавшийся весь день со мной в машине Неуловимого, втихаря интересуется, когда это я успел за сегодня столько сделать.
После вечернего развода Рамзес Безобразный созывает нас в кабинет на совещание. Слово за слово и с ним сцепляется контрактник Проныр — горячий кавказский мужчина. Я весь в предвкушении расправы над Безобразным здоровяком Проныром. Но вмешиваются чеченцы и обоих растаскивают. По щучьему велению Рамзеса мы идем на пересечение двух улиц, где за сто пятьдесят метров от отдела расположился самостийный рынок 8-го Марта.
Наша задача: найти торгующих нелегальной водкой и составить за это протокол, а водку изъять. Но уж больно шумно мы идем к рынку и слишком ярко блестим кокардами своих фуражек. К нашему приходу остается всего один ларек, где женщина в последний момент пытается спрятать следы своего преступления. Два товарища, кавказцы-контрактники, Проныр и стареющий Рафинад, заходят к замешкавшейся хозяйке и составляют на нее протокол.
Мы нелепо торчим между торговых рядов и откровенно бездельничаем в ожидании конца этого бардака. Составление протоколов ни кого не интересует, это никчемная бумажная работа. Даже если протоколы когда-нибудь и дойдут до мирового судьи, выписанный им штраф никто никогда не заплатит, слишком много сейчас в республике послевоенного бардака и разных важных дел. А пугать призраком несуществующего наказания мы не собираемся.
Плавно покачиваясь, таскает свое жирное тело между лотков и киосков Рамзес Безобразный. Он безбожно мусорит перед собой выплевываемыми из вонючей пасти семечками, тупо смотрит вдаль и размахивает руками. Впереди него, стаскивая с людских лиц томную вечернюю расслабленность, несется отвратительный запах смердящего тела.
Стоять за Неуловимого на посту я не стал. Более того, последний к вечеру смертельно нажрался водки и в отделе вообще не появился.
Нажрался водки и контрактник Ара, следователь с берегов великой русской реки Волги, скрытный трус и неумолимый пустомеля. В приливе недолгой пьяной храбрости, которая рассеется при первых же звуках стрельбы, он щелкает затвором автомата и то и дело наводит ствол на прячущихся в углах нашей комнаты воображаемых боевиков. Ара вбил в стену над своей кроватью три здоровенных гвоздя и, повесив на них автомат, стал спать еще тревожнее. Под подушкой у него каждую ночь ночует взведенный пистолет Макарова.
Я и остальные обитатели кубрика — Опер, мой ровесник, заводила и весельчак, и Сквозняк, пожилой толстяк с мудрыми жизненными рассуждениями, — зачастую наводим на Ару страх рассказами о том, как при неожиданном нападении боевиков на какой-нибудь чеченский отдел наподобие нашего никто даже не успел схватиться за оружие, все были застрелены еще в кроватях. В такие ночи наш следователь спит, положив автомат у кровати, и держит палец на спусковом крючке. Под кроватью Ара хранит бронежилет и тяжелую каску «Сферу», которые всенепременно надевает на каждый ночной выезд, пропуская мимо ушей едкие насмешки и русских, и чеченцев.
17 мая 2004 года. Понедельник
С утра я заступаю на сутки в следственно-оперативную группу (СОГ). Состоит группа из двух оперов, двух участковых, следователя, дознавателя, эксперта-криминалиста, гаишника и водителя дежурной машины. По всем происшествиям в районе мы выезжаем на место их совершения и фиксируем все на бумаге.
Первый выезд на автовокзал, где на 29-м блокпосту новосибирский ОМОН задержал машину с перебитыми номерами двигателя. Двигатель краденый. Водитель, худой молодой чеченец, пожимает плечами, говорит, что двигатель купил, у кого не помнит, знать ничего не знает и вообще не понимает, что от него нужно. Доказать что-то здесь невозможно. Концов не найдешь. Мы забираем машину с собой, и в отделе гаишник закрывается в кабинете с задержанным, пишет на того какие-то бумаги.
Второй выезд уже вечером. Солдаты воинской части нашли схрон с боеприпасами, в нем четыре гранаты, несколько патронов разных калибров. Все насквозь проржавевшее, рассыпающееся и давно непригодное к использованию. Мы вызываем по рации саперов комендатуры. Те приезжают с громадной катушкой провода и кусками тротила. Молодой солдат мастерит в разбитом доме взрывчатку, приматывает к ней гранаты и, сваливая рядом кучу патронов, цепляет ко всему провод. Все отходят, и другой из этой команды с удовольствием прокручивает машинку детонатора.
Сверкающие брызги стекол, как испуганные птицы, разлетаются в белеющем дыме взрыва. Жженый запах тротила плывет по забитым пыльной жарой дворам, сочится смертельным ядом сквозь рваные раны щербатых стен.
Вернувшись в отдел, мы расходимся по кабинетам и кубрикам.
С заднего двора я натаскиваю воды и начинаю готовить ужин. В дверях навеселе появляется Сквозняк, он хитро улыбается и лезет ложкой в кастрюлю пробовать недоваренное. Сквозняк рассказывает об очередных проделках Рамзеса Безобразного, который сегодня безуспешно пытался собрать деньги на нужды службы участковых с самих участковых. Заняться нам нечем, и я начинаю ходить по комнате в стиле Безобразного, вихляя ногами и размахивая, как Буратино, своими деревяшками, руками. Получается просто замечательно.
18 мая 2004 года. Вторник
В 06.00 подъем на инженерную разведку дорог. Водитель увозит меня в комендатуру. Мы опаздываем и догоняем саперов уже на Минутке, площади в центре района. Безусая солдатня важно-медленно передвигает свои ноги вдоль сияющих от восходящего солнца обочин. Наша цепь, растянувшись по обе стороны дороги на сотню метров, привычно ищет замаскированные мины и закопанные фугасы, поставленные этой ночью. Они прячутся в листве деревьев, под бытовым мусором обочин, на сбитых, криво торчащих фонарных столбах, под крышами примыкающих к дороге домов. Нередко за их обнаружение кто-то отдает свою жизнь, сохраняя чужие.
Наш маршрут — печален. Он пролегает среди расстрелянных, искромсанных огнем улиц. Гнутые, развалившиеся глинобитные жилища, обломанные, с выпученными глазницами выдранных глаз, многоэтажки… Ветерок траурно колышет бурьян в заросших дворах, в которых ковыряются, давимые голодом, своры бездомных псов, с тоскливым видом перебегающие пустую утреннюю дорогу. Непередаваемый словами пейзаж неумолимой жестокости и зла перед нами. Кажется, засохшие, костлявые пальцы смерти перебирают надгробия треснувших стен, в которых потихоньку завывает ветер. Еще столько не похороненных покойников скрывает эта мертвая тишина уродливых улиц…
Около трех километров мы пылим по накаляющемуся с утра городу. В середине этого хмурого каравана, перетаскивая по выбоинам огромную тушу металла, ползет наше огневое прикрытие, раскрашенный в камуфляж БТР-80.
В отдел я возвращаюсь до развода и незаметно проскакиваю в кубрик, где Ара, Сквозняк и Опер уже проснулись и готовятся начать рабочий день. Я падаю на кровать, и сны золотые охватывают мое сознание еще до подушки. Поход на инженерную разведку — это тоже одно из моих ухищрений, которое позволяет не начинать со всеми рабочий день и потом бессовестно врать о затянувшейся разведке. Главное, не попасть на развод. В общей суете после него твое имя и лицо забываются до самого вечернего построения.
В обед вспотевший от жары Сквозняк передает повседневные подробности тамерлановской планерки. Последний вновь надрывался около получаса, рассказывая о том, как все мы скоро «будем гореть в аду!», если раньше не примемся за работу и не перестанем бездельничать. По плану Тамерлана, а точнее, по планам задающих эти самые планы руководства республиканского МВД, каждый участковый обязан каждый месяц задерживать либо международного террориста, либо на худой конец разоружить захудалую чеченскую банду. Вот и сегодня Тамерлан отправил каждого на свой участок с заданием поймать Шамиля Басаева.
После обеда Сквозняк вновь идет за басаевским скальпом, а я засыпаю. Про меня никто не помнит.
Вечером наши контрактники нажрались водки в своих кубриках, и, как обычно это бывает, некоторых, особо боевых, потянуло на подвиги. Один такой замечательный парень, Ветеран всех войн и вооруженных конфликтов, оперуполномоченный уголовного розыска, прыгнул на бронированный служебный «уазик» и помчал его к ПВРу (Пункт временного размещения беженцев — около сотни деревянных домишек в чистом поле на краю нашего района). Ветеран, собравшись туда на всю ночь в засаду, решил доказать, что вполне способен сам поймать минимум сотню боевиков. Но ПВР охраняется десятью сотрудниками чеченской охраны, которых Ветеран в гордыне своей собирался то ли напугать, то ли просто избить. Неизвестно, что именно там произошло, но уже через полчаса Ветеран под конвоем нашего начальства был доставлен без оружия домой. Еще через пять минут он уже ехал в дежурной машине на освидетельствование в центральную больницу.
Нет такого молодца, чтобы перепил винца!
Вчера в городе на фугасе подорвали машину одного из отрядов ОМОНа. Три человека ранены.
Сегодня утром на фугасе подорвали инженерную разведку Урус-Мартана, затем обстреляли. Погибли по разным слухам от семи до одиннадцати человек.
19 мая 2004 года. Среда
Рамзес Безобразный ставит мне задачу на день: собрать материал по ст. 228 Уголовного кодекса, то есть поймать наркомана с наркотиком. Сразу же после поставленной задачи я пробираюсь в кубрик и заваливаюсь спать. Не та птица Безобразный, чтобы примеривать на себя доспехи его требований. Более того, после обеда я напрашиваюсь в СОГ, для ограждения себя от возможных дневных мероприятий по поиску бесхозной водки на рынках района и изъятию контрабандного бензина.
Дежурный по отделу Капитан-Кипеж, перепутав территорию нашего района с соседним, отправляет СОГ разобраться с какой-то задержанной машиной. В вечернем облаке наступающих сумерек мы колесим по проспекту Ленина, тщетно пытаясь отыскать указанный Кипежем адрес. Прилегающие к проспекту разбомбленные, косые дворы недоверчиво таращатся на нас из перепаханных снарядами улиц. Названия их и номера издырявлены осколками и не читаемы. Мы путаемся в бесконечной чехарде поворотов и перекрестков, а потом долго в сердцах материм дежурного, когда тот выходит на связь и сообщает о произошедшей ошибке.
Капитан-Кипеж — стареющий майор чеченец, которого во время дежурства можно запросто увидеть за полкилометра от отдела, что вообще не предусматривается никакими положениями, обязывающими дежурного безотлучно находиться на месте дежурства. Однако для Кипежа эти законы не писаны, а если писаны, то не читаны, а если читаны, то не поняты, а если поняты, то не так… Где-то за рынком 8-го Марта живет его воздыхательница, к которой безумный Капитан (совсем недавно, неизвестно за что, получивший майора) и ходит каждую свою смену. Однажды из кармана его милицейского плаща помощник вместо ключей вытащил пластмассовый фаллос, аккуратно завернутый в шкуру от банана. С тех пор при появлении в отделе Кипежа чеченцы, ничуть не стесняясь, распевают куплет из популярного радиохита: «Бананы, кокосы, апельсиновый рай…»
Капитан-Кипеж человек заполошный и пугливый, но не трус, безответственный, но с доброй душой, что часто встречается у людей с такими пороками. В грозном августе 1996 года, когда 6-го числа боевики вошли в город, Кипеж был дежурным в нашем РОВДе. Бородатые бандиты под дулами автоматов потребовали у него ключи от комнаты хранения оружия, на что Кипеж, до конца не сомневавшийся в своей правоте, кричал: «Не отдам! Не имеете права!» Боевики ключи отобрали, а Кипежа просто выгнали за ворота на все четыре стороны.
20 мая 2004 года. Четверг
Утром я ухожу на инженерную разведку. Волнующая прохлада рассвета ползет по горелым изгибам улиц. Еще толком не проснувшиеся солдаты стучат по дороге гвоздями кирзовых сапог. Наша тоска шагает впереди, не оборачиваясь и не останавливаясь ни на минуту. Она-то знает — мы не отстанем. Это она ведет нас по улицам этого проклятого города, она торопит нас, вечно боящихся куда-то опоздать. Все мы здесь спешим в одном — жить. Жить среди этих патрулей, блокпостов, разведок, зачисток и просто пустых часов их ожидания. Все это приближает одно: конец бесконечной суеты выбранного нами похода. Но в само слово это, «конец», мы вкладываем два понятия: смерть и возвращение домой. Два огромных по своей разнице исхода, но, впрочем, ничем не отличающихся друг от друга. Возвращение домой маячит перед нами гнетущим призраком обратного пути. Возвращением сюда вновь. Возвращение за возвращением… А в конечном итоге одно: смерть. Круг замкнулся.
Днем, напустив на себя деловой вид, показываюсь на глаза Тамерлану и Безобразному. Дело сделано, и без зазрения совести я забираюсь на второй ярус своей кровати, где развлекаюсь раздобытой во время инженерной разведки газетой «Колесо смеха»:
«Вовочка копает в огороде яму. Сосед, увидев его, спрашивает:
— Вовочка, а что случилось? Что это ты за яму копаешь?
Смахивая жиденькую слезу, Вовочка с дрожью в голосе отвечает:
— Сегодня умерла моя любимая золотая рыбка…
Сосед участливо:
— Но не кажется ли тебе, что яма слишком велика для золотой рыбки?..
Вовочка озлобленно:
— Не кажется! Она в желудке у вашей собаки!»
Вечером ко мне подходит Неуловимый с просьбой подменить его на ночь в СОГ. Он жалуется, что сегодня дети дома одни, к тому же он болен почками и боится простудиться на сквозняке майской ночи. Больше для того, чтобы он от меня отвязался, и больше из презрения, чем из жалости, я соглашаюсь.
Ближе к ночи выезд на квартирную кражу, где неизвестные похитили телевизор, десять тысяч рублей и золотые часы. Около двух часов мы опрашиваем потерпевших, собираем материал, пьем предложенный чай.
Хозяин, пожилой чеченец, с явной антипатией рассказывает о погибшем президенте Кадырове. Ничего светлого из этого правления для него не было, как, по его мнению, не будет и при следующем чеченском президенте. Он спрашивает меня, когда в Чечне будет русский президент.
21 мая 2004 года. Пятница
Ночью на посту я стою один. Большой Бармалей отпросился у дежурного домой, рассказав невероятную историю о том, что у него, как и у Неуловимого, одни ночуют дома дети. Бармалей хитрый лис и всегда, когда бы он ни оставался на ночь в отделе, он никогда не оставался.
Под конец моей смены на крыльцо выходит мучимый слабыми нападками совести дежурный Лом. Я замечаю в его разговоре неуловимую неловкость за отпущенного домой земляка. Последние полчаса Лом рассказывает о бесконечной своей службе в милиции в советское время, сравнивая прошлые времена порядка с нынешней анархией.
Утром в кабинете участковых у нас закладывает уши от хриплых воплей, нацеливающего нас на дневную работу Тамерлана:
— Бездельники!.. Бездельники!.. Завтра спецоперация! Смотрите, не завалите, как всегда! А то снова будут говорить, что участковые операцию завалили!..
Здесь Тамерлан не прав. Такого рода спецоперация, как намечающаяся на завтра крупная зачистка, проводится совместными силами ОМОНов, ГРУ, ФСБ, Временными отделами, воинскими частями, комендатурами. Доля постоянных отделов, каким являемся мы, в них более чем скромна, а вклад участковых вообще ничтожен. Нам в таких мероприятиях отводится незаметная роль правовой базы и резерва, не участвующих в возможном столкновении с противником и его уничтожении. Но и в такой роли никто из нас, впрочем, не чувствует себя ущемленным.
Поэтому сейчас мы незаметно хихикаем, передразнивая и пугая друг друга перспективой с позором завалить завтрашнюю зачистку.
Тамерлан направляет на 31-й блокпост Проныра, куда в помощь Приморскому ОМОНу, опять-таки для обеспечения правовой базы, направляется наш наряд из гаишника и участкового.
Проныр, — лентяй и негодяй, — как может изворачивается перед начальником, чтобы не идти на блокпост. Он, привыкший въезжать в рай на спинах товарищей, как обычно, хитрит и сейчас без устали травит страшные рассказы о горящих по времени материалах, с которыми необходимо разобраться именно сегодня. Тамерлан, полный собственных забот, отправляет Проныра к Безобразному, а тот, пообещав подменить его днем на пару часов, приказывает выезжать к блокпосту.
Чуть позже, замешкавшись во дворе, я и становлюсь тем самым, кого Рамзес Безобразный посылает на два часа заменить Проныра. До поста меня добрасывает местный пэпээсник. На блоке, кроме двух приморцев-омоновцев и нашего гаишника, никого. Проныр уехал домой за пределы республики сажать картошку.
«Два часа» — с 10.00 до 16.00 я пропадаю у блока на распаренной солнцем дороге. Стоит невыносимая жара, и горячие блестящие капли крупного пота заливают наши лбы, щиплют воспаленные, натертые от летящей пыли глаза. Огромные, во всю спину, черные пятна расплываются на выцветшем камуфляже, охватывают пояс, липкими щупальцами пробираются под затянутый ремень. Ботинки прилипают к раскаленному, как сковорода, асфальту.
Это еще весна.
Омоновцы меняются через каждые два часа. Мы не выдерживаем и на дорогу уже не выходим, прячась у пулеметного гнезда под навесом блока. Гаишник, набив свою папку составленными на нарушителей протоколами, решает, что пора прекращать рабочий день.
У самого КПП, согнувшись в три погибели, что-то ковыряют саперы комендатуры. Ищут фугас. Опера уголовного розыска притащили в отдел видеозапись с выезжающей от КПП машиной Тайда, где чьей-то голос за кадром командует: «Все, выезжает! Давай, жми! Давай!.. Что, не взрывается?! Почему не взрывается?! Еще раз!..» Усилия саперов тщетны, ничего не найдено. Возможно, обычная провокация, возможно — нет.
В апреле прошлого года на этом же месте погиб предыдущий начальник нашего РОВДа. Его машина взорвалась при въезде в отдел на заложенном под канализационным люком фугасе. Боевики, изначально ловившие крупную рыбу, ночью, под самым носом у наряда КПП, установили в колодце фугас, ни одним движением не разбудив спящих в пяти метрах двоих часовых.
22 мая 2004 года. Суббота
В 05.00 дежурный по тревоге строит на плацу отдел, вернее, тех, кто ночует в нем. В большинстве своем это контрактники, чуть разбавленные местными, задействованными сегодня в СОГе и в усилении. На легковых машинах и синем, дребезжащем всеми костьми изношенного металла, автобусе — гордости и позоре нашего отдела, — мы стягиваемся к району железнодорожного вокзала.
Начавшаяся утром зачистка собирает людей, сонно тыкающихся в закрытые двери городских квартир. Расчлененные, трясущиеся от нашего топота пятиэтажки в огромном, рваном чреве изломанных стен прячут по две-три жилые квартиры на подъезд. В остальных, сразу у порога отсутствующих дверей, висит неистребимый запах человеческих отходов, в синей плесени закипают зловонные помойные кучи.
Здесь живут те, кому просто некуда податься. А это — половина республики. Ни воды, ни света, ни канализации, не говоря о чем-то еще, у них нет.
Разбуженные нами люди выносят из квартиры свои паспорта, услужливо освобождают проход в жилище, куда мы бросаем беглый взгляд. В одной из квартир без дверей, пропахшей мочой и сыростью, со свалявшейся ваты рваного тряпья мы выгребаем на белый свет четверых без паспортов. Все заросшие, с кирпично-коричневыми лицами от царящей здесь грязи. Строители по найму. Молдаване. Вот уж поистине неисправимая в своем стремлении работать нация.
Я рассказываю контрам вспомнившийся к случаю анекдот:
«Фашист бегает по концлагерю. Забегает в один барак, в другой и везде спрашивает:
— Молдаван нету?
Везде ему отвечают:
Поделиться книгой: