Помоги проекту - поделись книгой:
В хорошие времена я, как и другие мальчики, отправлявшиеся в хедер, получал от отца или матери по два гроша, или по копейке в день. Для меня эта монетка воплощала все удовольствия в мире. На другой стороне нашей улицы была кондитерская Эстер, там продавали шоколад, драже, карамель, мороженое и разное печенье. Я любил рисовать, но цветные карандаши стоили недешево, поэтому копейка оказывалась на деле не столь великим сокровищем, как представлялось моим родителям. Порой мне приходилось одалживать деньги у одного мальчишки в хедере — юного ростовщика, требовавшего проценты: по грошу в неделю за каждые четыре гроша.
Можете себе представить, как я ликовал, когда мне посчастливилось заработать целый рубль — сто копеек!
Теперь и не припомню, как это мне удалось, но, кажется, случилось это так: один господин заказал сапожнику лайковые штиблеты. Когда ботинки были готовы, они оказались то ли узки, то ли велики. Короче — заказчик отказался их брать. Сапожник обратился к моему отцу, чтобы раввин рассудил их спор. Тогда отец послал меня к другому сапожнику и велел спросить, сколько могут стоить такие штиблеты, и не хотел бы тот купить их, раз все равно торгует готовой обувью. У второго сапожника как раз сидел покупатель, искавший именно такие ботинки, и он был готов дать за них хорошую цену.
Сколько лет прошло, многое стерлось из памяти, но я до сих пор не забыл, как нес новые ботинки по улицам и как один из спорщиков дал мне рубль за труды.
Я сразу смекнул: если останусь дома, не видать мне денег как своих ушей. Родители наверняка потратят их на какую-нибудь обнову, которую и так давно собирались мне купить. Или еще того хуже — возьмут рубль как бы взаймы, а потом, сколько бы ни обещали вернуть долг, — ищи ветра в поле. Поэтому я решил утаить вознаграждение и потратить рубль на различные удовольствия и на исполнение моих самых заветных желаний.
Перво-наперво я поспешил убраться прочь с Крохмальной улицы, где все меня знали как облупленного. Здесь мне было не развернуться. А вот на Гнойной меня не знали. Я махнул извозчику, и тот остановил дрожки.
— Чего изволите, барин?
— Прокатиться хочу.
— Куда прикажете?
— На другие улицы.
— На какие такие другие улицы?
— Отвезите меня на Налевки.
— Что ж, давай сорок грошей — отвезу. Деньги-то у тебя есть?
Я показал вознице рубль.
— По рукам, но деньги вперед.
Я дал извозчику рубль. Он повертел его в руках, проверяя, не фальшивый ли, а потом отсчитал сдачу: четыре монетки по сорок грошей. Я вскарабкался на дрожки. Извозчик щелкнул кнутом и тронул так резко, что я едва не слетел на землю. Сиденье подо мной покачивалось на рессорах. Прохожие удивленно глазели на мальчишку, который один — налегке, без тюков — катит на дрожках. Мы ехали мимо трамваев, груженых подвод, других дрожек. Я казался себе важным взрослым господином. Бог мой, вот бы так ехать и ехать целую тысячу лет! Днем и ночью без остановки до самого края земли…
Но возница мой оказался мошенником. Не проехав и полпути, он остановился и скомандовал мне:
— Хватит. А ну-ка слазь!
— Но это же еще не Налевки! — заупирался я.
— Слазь, а то как отхожу кнутом!
Эх, будь я богатырем, как Самсон, уж я бы показал этому бандиту, этому прохиндею! Я бы его в порошок растер, на кусочки изрубил! Но я был всего лишь маленьким мальчиком, а у моего обидчика в руках был кнут.
Я слез с дрожек. Но разве можно долго горевать, когда у тебя в кармане четыре монетки по сорок грошей? Завидев кондитерскую лавку, я прямиком направился туда в поисках новых наслаждений. Я накупил всего понемногу. Выбирал обстоятельно, старался все попробовать. Другие покупатели подозрительно косились на меня, наверное, думали, что я украл эти деньги. Одна девочка крикнула:
— Полюбуйтесь-ка на этого хасиденка!
— Эй, недоумок, чтобы черти побрали сынка твоего папаши! — поддразнил меня какой-то мальчишка.
Я вышел из лавки нагруженный покупками и направился к Красинскому парку. На перекрестке меня едва не сбили с ног. Добравшись до парка, я принялся лакомиться своими сластями. Мимо проходил мальчишка — я дал ему шоколадку. Он схватил ее и, не поблагодарив, убежал прочь. Я вышел к пруду и стал кормить лебедей — тоже шоколадом. Женщины показывали на меня пальцами, смеялись и судачили обо мне по-польски. Ко мне подошли нарядно одетые девочки с обручами и мячиками. Я великодушно угостил и их конфетами. Я чувствовал себя богачом-благотворителем, одаривающим обездоленных.
Конфеты скоро кончились, но деньги еще оставались. Мне захотелось снова прокатиться на дрожках. Я уселся в новый экипаж, и возница спросил, куда меня везти. Я хотел было сказать: «На Крохмальную», но какой-то бес внутри подбил меня выпалить: «Вези на Маршалковскую».
— А дом который?
Я назвал первый попавшийся номер.
На этот раз извозчик оказался честным человеком. Он довез меня точно по адресу и не потребовал платы вперед. По пути с нами поравнялись другие дрожки. В них восседала полногрудая дама в шляпе со страусовыми перьями. Мой возница перебросился парой фраз на идише с другим извозчиком. Даме это не понравилось, но еще больше возмутил ее малолетний пассажир с рыжими пейсами и черной бархатной ермолкой на голове. Дама то и дело кидала на меня гневные взгляды. Время от времени обе повозки останавливались, чтобы пропустить трамвай или груженую подводу. Полицейский, стоявший у трамвайных путей, вытаращил глаза, заметив меня и даму. Я было испугался, что он меня арестует, но полицейский только рассмеялся.
Я всего боялся. Боялся божьей кары, отца, матери и поминутно проверял: не выпали ли деньги через дыру в кармане. А что если возница на поверку окажется злодеем, возьмет да и умчит меня в какую-нибудь темную пещеру? А вдруг он еще к тому же и колдун? Или, может, это мне все снится? Но, слава Богу, извозчик оказался порядочным человеком, и не увез меня в пустыню к двенадцати разбойникам, а доставил туда, куда я ему сказал. Дрожки остановились у большого дома с воротами. Я отсчитал сорок грошей.
— И к кому ты приехал? — спросил извозчик.
— К врачу, — соврал я, не моргнув глазом.
— А что у тебя за хворь?
— Кашель.
— Ты, верно, сирота, так?
— Ага.
— Деревенский, поди?
— Да.
— Из каких мест?
Я назвал какой-то городишко.
— А талес-котн носишь?
Я не стал отвечать на этот вопрос. Какое ему дело, что я ношу под рубашкой? Мне хотелось, чтобы извозчик поскорее уехал, но он не трогался с места. Пришлось шмыгнуть в незнакомые ворота. Однако во дворе меня поджидала новая напасть — здоровенный пес! Зверь не сводил с меня проницательных глаз, словно хотел сказать: «Извозчика-то ты обвел вокруг пальца, но меня не проведешь! Я-то знаю, что тебе тут делать нечего». Пес оскалился, показав пасть, полную острых зубов.
Тут появился дворник:
— Что ты тут забыл?
Я начал было что-то мямлить, но он не стал меня слушать.
— Пошел вон, живо! — И он припустил за мной с метлой на перевес.
Я бросился наутек. Пес истошно взвыл. Наверняка извозчик стал свидетелем моего позорного изгнания, но разве по силам маленькому мальчику устоять против дворника, метлы и разъяренной собаки?
Хоть дела мои складывались неважно, я не унывал: у меня все еще оставались деньги. А с деньгами всегда можно придумать, как поразвлечься. Я приметил овощную лавку и устремился за новыми наслаждениями. Я указал продавцу на первый попавшийся фрукт, тот оказался таким дорогущим, что оставшихся у меня денег едва хватило, чтобы заплатить за него. Пришлось расстаться с последними грошами.
Я уже и не помню, что это был за фрукт. Кажется, гранат или нечто не менее экзотическое. Помню только, что никак не мог его очистить, а когда наконец откусил, он показался мне настоящей отравой. Однако я съел его. И тут на меня напала неуемная жажда. Во рту все пересохло и горело огнем. Я мечтал лишь об одном — запить это жжение. О, если бы только у меня остались деньги! Я бы купил целую бочку содовой. Но карманы мои опустели, вдобавок я был так далеко от дома.
Я побрел домой пешком. И тут в довершение всех моих злоключений в ботинке прорезался гвоздь. Он втыкался мне в ногу при каждом шаге. И откуда он взялся? И как назло именно сейчас! Я вошел в подворотню. Здесь не было ни собак, ни дворников. Снял ботинок. Внутри сквозь подошву торчал острющий гвоздь. Я натолкал в ботинок какую-то бумагу и поковылял дальше. Какой болью отдавался каждый шаг! Вот так мучаются грешники на ложе из гвоздей в геенне! А сколько грехов я совершил за день! Перед тем как есть конфеты, я не произнес молитвы и не пожертвовал бедным ни единого гроша из моих денег. Лишь набивал свое пузо.
Возвращение домой заняло почти два часа. Чего только я не передумал по дороге! Вдруг в мое отсутствие дома произошло нечто ужасное? Может, я и не врал вовсе, когда говорил извозчику, что я сирота. Стоило этим словам слететь с моих уст, как я и на самом деле осиротел. Может, у меня и нет больше ни отца, ни матери, ни дома. А что, если я сам изменился до неузнаваемости и, когда вернусь, ни отец, ни мать не узнают меня? Я читал про такое. Все возможно!
Знакомый мальчишка окликнул меня:
— Где ты пропадал? Твоя мать с ног сбилась, тебя разыскивая!
— Я был в Праге, катался на трамвае, — ложь сама собой слетала с моего языка.
Вот так: стоит раз согрешить, вкусить пищу без молитвы, и ты уже на веки вечные человек пропащий.
— А к кому ты ходил в Праге?
— К тетке.
— С каких это пор у тебя там тетка?
— Она только что приехала в Варшаву.
— Рассказывай кому другому! Мать тебя повсюду ищет. Поклянись, что был в Праге.
И я дал ложную клятву.
Я вернулся домой: усталый, взмокший — потерянная душа. Первым делом бросился к крану, пил и никак не мог напиться. Наверное, Исав так же жадно хлебал чечевичную похлебку, за которую продал свое первородство.
— Нет, вы только посмотрите на этого ребенка! — всплеснула руками мама.
К диким коровам
Все те годы, что мы жили в Варшаве, я ни разу не покидал города. Другие мальчишки возвращались после каникул и рассказывали, как ездили с родителями в Фаленицу, Мидзешин, Михалин, Свидер или Отвок. Но для меня эти названия были пустым звуком. На Крохмальной улице не было ни деревца. Впрочем, возле дома № 24, куда я ходил в хедер, росло дерево, но сам дом был слишком далеко от нашего.
Некоторые соседи выращивали цветы в горшках, но мои родители считали это языческим обычаем. Я же с малых лет ощущал в себе тягу к природе. Бывало, летом попадется мне яблоко с уцелевшим на черешке листком, и сердце сжимается от радости и грусти. Я ходил и нюхал этот чахлый листочек, таскал его с собой, пока он не увядал. Мама приносила с базара пучки моркови, петрушки, редиску, огурцы — каждый овощ напоминал мне о днях, проведенных в Радзимине, где мы жили в окружении полей и садов. Однажды я нашел в моем соломенном матрасе колосок, полный зерен. Сколько воспоминаний он пробудил во мне! Среди прочего он напомнил мне про сон фараона, в котором семь тощих колосьев поглотили семь тучных[2].
Мухи — большие и маленькие, зелено-золотые и черные — залетали к нам на балкон погреться на перилах ограды. А случись появиться бабочке, я мог часами, затаив дыхание, очарованно любоваться ею, даже не пытаясь поймать. Маленькое трепещущее существо было для меня приветом из свободного мира.
Но мать-природа вершила свои дела и на Крохмальной улице. Зимой выпадал снег, летом шли дожди. Высоко над крышами домов проплывали облака — темные, светлые, серебристые, одни были похожи на рыб, другие — на змей или овец. Когда шел град, на балкон залетали тяжелые градины, а раз, после дождя, над крышами протянулась настоящая радуга. По этому случаю отец велел мне произнести молитву «Кто помнит Священный Завет». По ночам светила луна и мерцали звезды. Мир вокруг был исполнен великого таинства.
Мой приятель Борух Довид частенько рассказывал мне о полях и пустошах возле Варшавы и о диких коровах, что там паслись. Я долго приставал к нему, просил, чтобы он отвел меня туда. Но он под разными предлогами все оттягивал и оттягивал. В конце концов терпение мое лопнуло, и я пригрозил, что либо он выполнит свое обещание, либо конец нашей дружбе.
И я добился своего. Раз летним утром, помню, это была пятница, я проснулся ни свет ни заря. Было так рано, что небо все еще блестело в рассветных лучах. Я насочинял что-то маме, сунул в бумажный кулек несколько кусков хлеба с маслом, достал из тайника копейку, которую сберег для этого случая, и пошел встречать Боруха Довида. Никогда еще не оказывался я на улице в такую рань. Все кругом казалось прохладным, свежим, словно я попал в сказку. Камни мостовой были еще влажными. Борух Довид объяснил, что это от росы. Выходит, роса бывает и на Крохмальной улице! А я-то думал, что роса выпадает лишь в Земле Обетованной…
Не только улица, но и ее обитатели выглядели посвежевшими. Сколько подвод, оказывается, съезжается по утрам на нашу улицу! Крестьяне из пригородных сел везли овощи, кур, гусей, уток и свежие яйца (не похожие на те, что хранили в извести и продавали в лавке Цедлы). На Мировской улице, за торговыми рядами, был оптовый фруктовый рынок. Сюда свозили урожай из всех окрестных садов: яблоки, груши, вишню, черешню, крыжовник, черную смородину. Продавали здесь и неведомые нам овощи, такие, каких еврейские дети никогда не пробовали и считали запретными: помидоры, цветную капусту, зеленый перец. А в здании рынка можно было купить гранаты и бананы. Но эти диковинки были по карману лишь знатным дамам, за которыми повсюду семенили девочки-служанки с корзинами, полными покупок.
Мы с Борухом Довидом шли очень быстро. По пути приятель рассказывал удивительные истории. Будто бы отец его шел как-то пешком из Варшавы до Скерневиц и по дороге встретил дикого человека. Меня разобрало любопытство — как выглядел этот дикий человек? Борух Довид подробно его описал: высоченный, в чешуе вместо кожи, волосы космами до самых пят, а посередь лба — рог. На завтрак это чудовище сжирало живого ребенка.
Я похолодел от страха:
— А что, если этот дикий человек нападет на нас?
— Не бойся: они около Варшавы не водятся.
Ох, не следовало мне доверять этим россказням! Но я всегда верил тому, что рассказывал Борух Довид.
Мы миновали Налевки и прошли Мурановскую. Дальше дорога вела прямехонько в поля. Я увидел широкие луга, поросшие травой и цветами. А еще горы, о существовании которых и не подозревал. Сверху — и впрямь как горы, но внизу можно было различить кирпичные стены и маленькие углубленные окошки с железными решетками.
— Что это? — спросил я.
— Цитадель.
Меня обуял ужас. Я был наслышан о Цитадели. Там томились в заключении те, кто пытался свергнуть царя.
Хоть мы еще не встретили диких коров, голова моя шла кругом от новых впечатлений. Небо здесь было не такое низкое, как на Крохмальной. Оно было высокое, разливалось, как океан, и ниспадало на землю, словно тяжелый занавес. Большие и маленькие птицы со свистом и щебетом стаями летали над нашими головами. Над одним из холмов Цитадели кружили два аиста. Над травой порхали бабочки всех возможных расцветок: белые, желтые, коричневые, в крапинках и узорчатых разводах. Воздух был полон удивительных ароматов, насыщен запахом земли, травы, паровозного дыма и чего-то еще, такого дурманящего, что у меня закружилась голова. Казалось, что вокруг царит необыкновенный покой, и в то же время отовсюду раздавались бормотание, шуршание, чириканье. Откуда-то падали лепестки и, кружась, опускались на мою куртку. Я задрал голову, посмотрел на небо и увидел солнце и облака. Внезапно для меня открылся смысл библейского рассказа о сотворении мира: вот он передо мной — мир, сотворенный Богом: земля и небо, воды сверху отделены небесным сводом от вод внизу.
Мы поднялись на гору и увидели протекавшую внизу Вислу. Одна часть реки блестела и серебрилась, а другая казалась едко-зеленой, словно желчь. Мимо проплыл белый корабль. Река была в постоянном движении — она текла неведомо куда, с решительной целеустремленностью, внушавшей веру в возможность чудес и в приход Мессии.
Поделиться книгой: