Помоги проекту - поделись книгой:
Мило глянул на крышу палатки. Там сидела огромная, наверное, вдвое больше него, пчела.
— Не бойтесь! — прогудела пчела. — Я всего-навсего Пчела-Наборщица — эн-а-бэ-о-эр-ща-и-цэ-а. Собираю вместо меда буквы, а набираю из них слова — эс-эл-о-вэ-а.
Тактик тут же полез под прилавок, а Мило, который не очень-то любил пчел даже обычного размера, потихоньку стал пятиться.
— Я могу набрать что у-гэ-о-дэ-эн-о, — похвалилась она, расправляя крылья. — Если не верите, проверьте, пожжалуйста — пэ-о-жэ-а-эл-у-и краткое-эс-тэ-а.
— Знаете что, — предложил Мило, продолжая пятиться, — не могли бы вы сложить такое предложение: «до свидания»?
Пчела легко взлетела и неторопливо закружилась над Мило.
— Неужжели вы боитесь меня? Это не-до-ра-зу-ме-ни-е. Я не кусаюсь. — Она заложила шикарный вираж вправо. — Даю честное — че-эс-тэ-эн-о-е — слово, намерения у меня самые мирные. — И, вернувшись на крышу палатки, она принялась обмахиваться одним крылышком. — Зззадайте мне любое, самое сложжжное слово, какое только зззнаете, и я сложжжу его. Ну же, скорее! — От нетерпения Пчела даже пританцовывала.
«Выглядит она вполне дружелюбно», — подумал Мило (хотя кто ж его знает, как оно выражается, дружелюбие, скажем, дружелюбного шмеля?). Он попытался вспомнить какое-нибудь трудное слово.
— Ладно, наберите «сейчас», — наконец сказал он, потому что сам не знал, как оно пишется — то ли «сичас», то ли «щас».
— Вот словечко так словечко! — проговорила Пчела, подмигнула хозяину фургона. — Мне надо подумать. — Она нахмурилась, потерла лапкой лоб и стала ползать взад-вперед по крыше. — Сколько у меня времени на ответ?
— Не больше десяти секунд! — в азарте крикнув Мило. — Считай, Тактик!
— Это надо жже, надо жже, надо жже, — бормотала пчела, лихорадочно шевеля лапками. Но не успел Тактик пролаять «десять», как она произнесла скороговоркой: эс-е-и краткое-че-а-эс.
— Правильно, — одобрил хозяин палатки, и все захлопали в ладоши.
— Значит, вы знаете, как пишутся все-все слова? — спросил восхищенный Мило.
— Почти все-все, — поправила его Пчела-Наборщица не без гордости. — Дело в том, что когда-то я была самой обыкновенной рабочей пчелой-цветочницей — целыми днями я летала по луговым цветам, а иногда, но слишком редко, мне перепадала работа на дамских шляпках. И вот однажжжды я поняла, что без образззования никогда и ничего не добьюсь, а грамоту я худо-бедно знала, и тогда я решила…
— Все это — ЕРУНДА! — проскрежетал кто-то. Из-за палатки появился жук в роскошном наглухо застегнутом пальто, в полосатых брюках, коротких гетрах, при жилете и в котелке. — ЕРУНДИСТИКА, с вашего позволения! — повторил он, взмахнув тростью и щелкнув каблуками. — И где ваши хорошие манеры? Или никто не собирается представить меня этому юноше?
— Зззнакомьтесь, — презрительно прожужжала Пчела, — жжжук ЛЯПСУС, сын ОГРЕХА. Тот еще жжжучок, скажжжу я вам.
— ЧУШЬ! Ляпсус всем по душе, — вскричал Ляпсус. — На днях, когда я говорил с королем…
— Да он короля и в глаззза не видел, — рассвирепела Пчела и, повернувшись к Мило, добавила: — Не верь ни единому слову этого жжжучилы.
— ВЗДОР! — отвечал Ляпсус. — Мы, Ляпсусы, ведем свой род от Lapsus Galimatias — буде мне позволено выразиться по-латыни — сиречь от Ляпсуса Галиматийского. Мы ходили в крестовые походы с Ричардом Львиное Сердце, мы с Колумбом пересекли Атлантику, мы так отличились на службе у королей Пруссии, что поныне прозываемся прусаками, мы же с первопроходцами освоили Новый Свет, и ныне Ляпсусы занимают самые высокие должности во многих странах. История — это Ляпсус, Ляпсус — это История.
— Кэ-а-кэ-о-е кра-сно-ре-чие! — захихикала Пчела. — Давайте считать это вашей прощальной речью. Мы с молодым человеком должжны продолжить разговор о правилах правописания.
— Ха, — усмехнулся Ляпсус, приобняв Мило за плечи, — ты выучишь одно словечко, тебе сразу подсунут другое, выучишь правило, а тебе — два. До скончания века не управишься! Послушай меня, дитя мое, не думай об этом. Как говаривал мой прапрапрапрадедушка, Джордж Вашингтон, Ляпсус…
— Да вы, сударь, — разъярилась Пчела, — вы — самозззванец, не умеющий дажжже подписаться именем собственным! Вас следовало бы прижжжучить как следует!
— А ваше правописание — это есть сон разума и рабское подражание оригиналу, не более того! — взревел Ляпсус, неистово размахивая тростью.
Мило ничего не понял, зато Пчела пришла в бешенство и, спикировав с крыши, ударом крыла сбила котелок с головы жука.
— Эй, потише вы! — крикнул Мило, когда жучило в ответ заехал тростью по пчелиной лапе, заодно сшибив с прилавка короб с «В».
— Ой, моя нога! — верещала Пчела.
— Мой котелок! — скрежетал жук.
И началось. Пчела-Наборщица с грозным жужжанием кружила над Ляпсусом, который бешено размахивал тростью. Так они наступали и отступали, прощупывая и уворачиваясь друг от друга, и толпа, обступившая их, опасливо расступалась все шире.
— Ну нельзя же так… — начал Мило — и вдруг завопил: — Осторожней! — но было уже поздно.
Ничего не видя от ярости, Ляпсус врезался в один из ларьков, опрокинул его, затем другой, третий, и еще, и еще, и еще — все вокруг стало рушиться. В конце концов от торговых рядов остались одни руины, а вся площадь оказалась усеяна беспорядочными грудами слов.
Пчела, запутавшись в гирлянде флажков, упала наземь, сбив Мило с ног, да так, что тот плюхнулся на пчелу сверху.
— Помогите! Помогите! Мальчишка придавил меня! — кричала она.
Жук, шевеля руками и ногами, лежал навзничь на куче раздавленных букв, а звон будильника раздавался из-под груды слов, похоронившей под собою Тактика.
Глава 5
Согласно букве закона
— Дела и ну! — воскликнул кто-то из продавцов. Он хотел сказать: «Ну и дела», — но слова так перепутались, что потеряли всякий смысл.
— Делать нам теперь же что и? — жалобно вопрошал другой.
Купцы старались хоть как-то собрать раскиданное, но оттого, что речи их стали совершенно невнятны, неразберихи только прибавлялось. Тем не менее вскоре прилавки снова были расставлены, однако слова пока что свалили в одну большую кучу: их еще предстояло разобрать и рассортировать.
И вот, когда Мило уже поднялся на ноги, а Пчела — улетела (она была в полном расстройстве чувств), раздался пронзительный свист — на место происшествия подоспела словарентийская полиция.
— Ну, теперь-то с нами разберутся, — сказал кто-то в толпе. — Это — сам Блюститель Буквы Закона, Буквоед.
Через площадь шагал коротышка — таких полицейских, подумал Мило, в полиции не бывает. Ростом — от горшка два вершка, а поперек — вдвое шире, в синей форме с белым ремнем, в белых перчатках, в фуражке и ужасно свирепый. Лицо у него как будто налилось свекольным соком, оттого что он бесперечь дул в свой свисток. И прерывался только затем, чтобы, тыкая во всякого встречного, крикнуть:
— Ты, ты, ты виновен! И ты виновен! А ты виноватей всех! — сказал он, добравшись до Мило.
Потом повернулся к Тактику, продолжавшему трезвонить, и приказал:
— Заткни будильник, собака! Звенеть в присутствии блюстителя закона есть неуважение к властям предержащим.
Он сделал пометку в своем черном списке, потом заложил руки за спину, насупил брови и стал вышагивать взад-вперед, любуясь разрушениями, произведенными в торговых рядах.
— Славненько! Славненько! И кто же это сделал? Отвечайте, или я, согласно букве закона, заарестую всех.
Настала тишина. Мало кто видел, что тут на самом деле произошло, вот все и молчали.
— Ты, — полицейский направил указующий перст на Ляпсуса, который, наконец поднявшись, отряхивался и вправлял помятый котелок. — Ты у меня на подозрении.
С испугу жучило выронил трость и ответствовал дрожащим голосом:
— Да нет же, я здесь ни при чем, клянусь честью джентльмена! Я всего-навсего невинный свидетель и занимался своим делом, услаждая слух и, с позволения сказать, зрение ценами и сценами рыночной жизни, в то время как этот молодой человек…
— АГА! — прервал его Буквоед, сделав еще одну пометку в своем блокноте. — Я так и думал, во всем виноват мальчишка.
— Прошу прощения, — возразил Ляпсус, — я это просто ляпнул, я не это имел в виду…
— МОЛЧАТЬ! — Полицейский вытянулся во весь свой крошечный рост, так, что испуганный жучило испугался еще больше. — А ты отвечай, — повернулся блюститель к Мило, — где ты был в ночь на двадцать седьмое июля?
— Какое это имеет значение? — удивился Мило.
— А такое! — отвечал полицейский. — Это день моего рождения! — И записал в блокноте: «Преступник забыл день моего рождения». — Мальчишки всегда забывают дни рожденья других людей. Кроме того, — продолжил он, — ты обвиняешься в преступлениях по следующим статьям: покушение на порядок, сеяние беспорядков, обрушение рынка, сотворение хаоса и порча словарного запаса.
— Ну это слишком! — сердито тявкнул Тактик.
— А также, — добавил полицейский, бросив грозный взгляд на часового пса, — а также по статье — «выгул часовых механизмов без намордника и поводка, каковой механизм брешет, как собака». Итак, согласно букве закона, вношу предложение о заключении и выношу заключительный приговор…
— Но приговор — это дело судьи, — возразил Мило, вдруг вспомнив читанное в какой-то книжке.
— Так точно. — Полицейский снял фуражку и накинул на себя черную, до пят, судейскую мантию. — Я и есть он. Итак, предложение о заключении… Кстати, тебе какое больше нравится, долгое или краткое?
— Лучше покороче.
— Прекрасно. В долгих я и сам путаюсь, — сказал судья и трижды ударил молоточком. — Мое предложение — «Да». Самое короткое из известных мне предложений. Потому что «нет» длиннее на одну букву. Есть другие предложения?
Все согласились с тем, что предложения короче «да» нет, и судья продолжил:
— Итак, присяжные сказали «да». И вот заключение: преступник приговаривается к заключению сроком на шесть миллионов лет. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. — И он снова постучал молоточком. — А теперь марш за мной — в тюрьму.
— В тюрьме работают не судьи, а тюремные надзиратели, — возразил Мило, вспомнив ту же книжку.
— Так точно, — согласился судья, снял мантию и выудил из кармана тяжелую связку ключей. — Я и есть он.
И тюремный надзиратель Буквоед повел их в тюрьму.
— Выше голову, — кричал вслед жук Ляпсус. — За хорошее поведение вам скостят миллиончик-другой годков.
Тяжелая тюремная дверь медленно затворилась, и Мило с Тактиком в сопровождении Буквоеда при свете единственной мерцающей свечи двинулись вниз по длинному коридору.
— Глядите под ноги! — предупредил блюститель закона, когда они ступили на крутую винтовую лестницу.
Мощные каменные стены были склизкие, а воздух сырой и затхлый — так пахнут слежавшиеся мокрые одеяла. Они спускались все ниже и ниже, пока не оказались перед другой дверью, пожалуй, еще тяжелее и ужаснее, чем первая. Паутина легла на лицо Мило, он передернулся.
— Местечко вам должно понравиться, — хихикнул полицейский, отодвинув засов и толкая створку, которая повернулась со страшным скрипом и скрежетом. — Здешнее общество, само собой, не слишком велико, зато у вас будет возможность перекинуться словечком-другим с ведьмой.
— С ведьмой? — По спине у Мило побежали мурашки.
— С ней. Она уже давненько тут сидит, — откликнулся Буквоед, входя в очередной коридор.
Вскоре они миновали еще три двери, прошли по узкому мосточку, еще по двум наклонным коридорам, спустились еще по одной лестнице и наконец остановились перед маленькой дверцей.
— Вот и пришли, — сказал Буквоед. — Располагайтесь как дома.
Дверь открылась и закрылась. Мило с Тактиком оказались в камере с двумя крошечными окошками под высоким сводчатым потолком.
— Счастливо оставаться. До встречи через шесть миллионов лет, — попрощался Блюститель Буквы Закона и ушел. Его шаги, удаляясь, раздавались все тише и тише, пока вовсе не стихли.
— Похоже, это надолго, а, Тактик? — уныло проговорил Мило.
— Похоже, — ответил часовой пес и пошевелил носом, принюхиваясь к новому жилью.
— А у нас даже шашек нет или хотя бы кусочка мела — чем же мы будем заниматься все это время?
— Не беспокойся, — прорычал Тактик, махнув лапой, — что-нибудь придумаем. Главное в жизни — быть тактичным, держать такт и придерживаться избранной тактики, я-то уж знаю! Только будь добр, поскорее подзаведи меня! А то я сейчас отключусь.
— Что тут придумаешь? — молвил Мило после того, как завел до упора пружину будильника. — Столько неприятностей, а все из-за одного словечка, поставленного не на место или не так написанного! Если мы выберемся из этой темницы, я обязательно выучу все-все слова на свете.
— Весьма похвальное намерение, дитя мое. — Голос прозвучал из дальнего, самого темного угла.
Удивленный Мило огляделся и только тут заметил в полумраке симпатичную старушку, которая, тихонько покачиваясь в кресле-качалке, что-то вязала на спицах.
— Здравствуйте, — сказал он.
— И ты здравствуй, — ответила она.
— А ведьмы вы не боитесь? — осведомился Мило. — Говорят, она где-то здесь.
— Говорят, — пожала плечами старушонка и плотнее закуталась в шаль. — Говорят также, что ведьма — это я.
Мило попятился. В страхе он прижался к Тактику, поближе к звонку будильника — известно, что ведьмы боятся громких звуков.
— Не пугайся, — рассмеялась она. — Это ошибка. Ведь я…
Мило с сомненьем поглядел на нее, не зная, верить или не верить.
— Ведь я! — повторила старушка. — Не окончательная
— Какого такого корня? — спросил Мило, отлипнув от пса и сделав шажок к старушке. — И за что вас посадили в темницу?
Поделиться книгой: