Помоги проекту - поделись книгой:
Пора обратиться к своим соплеменникам (имея в виду славян в целом), как и к представителям других народов, с убедительной просьбой: перестаньте маниакально причислять себя к арьям — арьями были только сами арьи, как индоязычные, так и ираноязычные. У каждого из народов, говорящих на индоевропейских языках, были свои, так сказать, зародышевые группы пра-прапредков.
Уже на уровне выделения семейных, а затем и семейно-родовых групп начался процесс складывания различающихся или сближающихся элементов в их разговорной речи, и это размежевание, как и это сближение, определялось отдаленностью или близостью осваиваемых участков продуктивного ландшафта.
Нарастающие в процессе дальнейшего развития различия или схождения в языках всех формирующихся родо-племенных образований привели к тому, что ученые нашего времени получили возможность выделить изо всей массы земных наречий единую семью индоевропейских языков и по следам сохранившихся в них сближений и различий воссоздать картину их жизни в те века, которые отдалены от нас на многие тысячелетия.
Мифы таят историю
Но в Евангелие от Иоанна
Сказано, что слово — это Бог.
Кто может ответить на вопрос — где и когда зарождались мифы? Что могло явиться причиной зарождения того или другого из них? И что хотели выразить люди, создававшие первые мифы? Если бы мы, очевидцы стремительного процесса техногенного развития, смогли бы обратить свою память в глубины десятков тысячелетий, то, возможно, вспомнили бы, словно во сне, давние реакции и отклики наших предков, наших прапредков на мощное воздействие окружающей их природной среды.
Наиболее древними памятниками религиозной литературы признаются два сборника гимнов и молитв индоиранцев — Ригведа и Авеста. Истоки большей части этих текстов пока не поддаются точной датировке. Некоторые ученые согласны с Тилаком в том, что в них нашли свое отражение даже не столь глубокие условия и факты, как реалии последнего периода межледниковья, а затем и сменившего его последнего оледенения.
Ригведа, первая и главнейшая из Вед, не может восприниматься как отражение в гимнах единовременного цикла впечатлений, диктуемых или подсказываемых человеку окружающей его природной средой. Ознакомление с ее гимнами показывает, что они содержат описания явлений, с которыми человек знакомился в разные периоды своего исторического развития и прежде всего на это указывают, например, гимны, посвященные богу огня по имени Агни и богу Индре, которому приписывается ряд важнейших функций и в том числе борьба с мраком. Освоение огня, умение использовать эту стихию, умение остерегаться от ее проявлений в природе было, несомненно, тем достижением первобытного человека, которое следует считать порогом цивилизации, а поэтому можно прийти к выводу, что изначальные гимны Ригведы — а она и открывается гимном богу Агни — являются самыми древними. Они указывают на весьма существенный момент — на начало осознания того, что, во-первых, человек начал персонифицировать природные явления, придавая им облик богов как человекообразных существ, и, во-вторых, стал осваиваться с мыслью о возможности повлиять так или иначе на проявления воли этих богов.
Скифы и соседние племена с VII по II вв. до н. э. (Б.Н. Граков. Скифия, М., 1971)
Такое же число обращений адресовано богу Индре. Судя по тому, что он выступает как носитель большего числа функций по сравнению с Агни, и, главное, по тому факту, что ему уже приписывается возможность влиять даже на движение небесных светил, можно полагать, что придание образа бога такой мощной силе возникло в сознании человека на более позднем этапе его развития. Но — когда? Не углубляясь здесь в анализ вероятной последовательности появления богов в пантеоне Ригведы, скажем лишь, что век за веком их число умножалось и соответственно расширялось количество посвящаемых им гимнов. Суть этих гимнов можно свести к трем направлениям, отразившим главное отношение человека к богам, создаваемым его воображением, — это просьбы к ним о пощаде и помощи, восхваление и прославление их и выражение покорности и подчинения им.
Число богов возрастало по мере прохождения древними человеческими коллективами многотысячелетнего пути исторического и общественно-экономического развития.
В среде прапрапредков индоязычных арьев жрецы, известные нам как брахманы, не просто достигли постепенно привилегированного общественного положения, но и в значительной мере заслужили его тем, что создавали долгие разветвленные ритмически-стихотворные гимны, адресованные множеству богов. Эти древние авторы ведических гимнов определяются словом «риши», что обычно переводится как «пророки». В своей среде они с течением веков выработали особую систему сохранения гимнов, передавая их изустно от поколения к поколению ученикам из своей среды, строго наблюдая за заучиванием и воспроизведением слов. Благодаря этой системе гимны Ригведы дожили до времени возникновения письменности, и в дальнейшем научный мир получил возможность переводить, оценивать и анализировать их строки.
Не просто тысычелетия, а многие десятки тысячелетий протекли с начала сложения первых гимнов Ригведы. В записанном виде она стала привлекать к себе внимание многих не только индийских, но и западных ученых. И вот на этом «втором фронте» выяснилось, что точно перевести ее гимны на европейские языки практически невозможно. Гимны насыщены множеством метафор, аллегорий, намеков на нечто бывшее понятным древним риши и их современникам, но совершенно необъяснимое с позиций западной науки всех уровней. Переводили Ригведу частично или полностью на все европейские языки, включая и русский, но читатели постоянно не в силах понять, о чем идет речь и что чему соответствует, хотя видно, что гимны адресованы многим богам порознь или каким-то их группам. Можно увидеть, что люди о чем-то просят, но трудно уяснить себе, чем вызваны многие их просьбы, а ведь это главное, что должно стать понятным для аналитического исследования. Высказываются разные предположения, в которых все исследователи добросовестно ссылаются друг на друга, но ясности нет. Главной причиной этого служит один большой общий недостаток — недоверие Запада к научным знаниям, сложившимся на Востоке. Всеми признается, что Веды — это великий памятник индийской культуры, но вот в Ригведе вдруг говорится о каких-то долгих сутках мрака, а затем о сутках незаходящего солнца. Или, опять же, о вращении небесных светил вокруг одной горы — какой? Где она была? На многие подобные вопросы ответа не находили, так как, не понимая «тайного» смысла многих гимнов, объясняли его неверным изложением при первых публикациях или утратой некоторыми словами своего истинного древнего смысла при крайне длительном периоде их передачи из уст в уста. Европейские ученые стали входить в контакт с индийскими при очень ограниченных условиях возможностей встреч и консультаций лишь после начала в XVII в. колониального проникновения в Индию английских администраторов, и политиков, и миссионеров. Можно утверждать, что при храмовых службах они не присутствовали, исполнения брахманами гимнов Вед не слыхали, а если и доводилось это услышать, то воспринять суть и глубинный смысл древних слов было, естественно, невозможно. Тем не менее исследователи все же попробовали определить свои точки зрения, которые и составили основу содержания европейских публикаций о Ведах.
Сходные элементы орнамента на сосудах: а) юг Восточной Европы; б) северо-западная Индия
Но, как уже упоминалось выше, индийская наука сказала свое слово об истинном смысле гимнов Ригведы: Тилак издал свою книгу, явив глубокое проникновение в суть гимнов, в самый древний их смысл. Эту суть и этот смысл жреческое сословие брахманов пронесло через трудноисчислимое количество веков благодаря тому, что традиция устной передачи слов требовала, по выражению Тилака, «полировки памяти». Тилак обладал тем, чего были лишены европейские исследователи, — чувством языка, знанием его не по выучке и словарям, а, так сказать, «изнутри», что можно назвать и памятью крови. Надо напомнить, что такое знание родного языка «изнутри» присуще человеку каждой национальности, потому что, как говорят психологи, уже в состоянии эмбриона он воспринимает все воздействия окружающей внешней среды и проносит через свою дальнейшую жизнь усвоенную таким путем информацию. И не может считаться случайностью, что, например, каждый русский сразу отличит на слух национальность собеседника, как бы бегло тот ни говорил по-русски.
Молодой брахман-проповедник, считающийся потомком арьев
Так Тилак знал ведический санскрит, слыша еще до своего рождения распевание гимнов брахманами, и мог с самого раннего детства упрочить свое восприятие сути текстов. Это было и остается недоступным для любого представителя иной языково-национальной принадлежности, который не может вот так, «изнутри», знать ведический санскрит и неизбежно связан со словарным толкованием слов. Воспринимая из суждений членов семьи и представителей храмовых и домашних жрецов донесенное из глубочайшей древности понимание условного содержания обращений к богам, Тилак направил свои усилия на выявление тех реалий, которые могли породить именно свойственную древним риши суть просьб и молений или даже просто описаний, носящих характер аллегорий или метафор. Примеров таких неясных строк гимнов можно привести множество.
Невозможно даже перечислить или описать все обилие требующих точной расшифровки строк Ригведы, а поэтому так высоко ценен труд Тилака, разъяснившего основную суть этого памятника — отражение в гимнах природы Арктики вплоть до высоких северных широт.
Многие исследователи Вед сходятся во мнении, что Ригведа содержит указания на океан, на его глубины, на порождаемые им тучи, т. е. на тот факт, что эти указания должны быть намного древнее времени ее фиксации в индийской письменности. Но всегда оставался безответным вопрос — а намного ли древнее, на сколько веков — или тысячелетий?
Остановимся на некоторых указаниях Тилака. Так, в главе «Ночь богов» он подчеркивает, что риши «достигли в те давние времена высокого уровня знаний в области практической астрономии» и вошедшие в Ригведу их сведения достоверны. Далее мы узнаем, что в силу свойств Северного полюса люди видят вращение небосвода над головой как вращение колеса на оси: в мандале X, в гимне 89, говорится, что бог Индра «удерживает своей силой небо и землю, как два колеса повозки удерживаются осью», т. е. речь идет о той картине, которую можно наблюдать только на полюсе. Точка полюса именуется в гимнах горой Меру, и все описания движения небесных светил четко сводятся к периодам их вращения вокруг Меру: полгода длится день богов и полгода длится их ночь. Это указание говорит о том, что в течение многих веков сохранялись в традициях брахманов Индии взгляды и утверждения ведических риши.
Тилак четко проследил и суть мифов о боге Индре, пояснив, что западные ученые неверно связывали его действия только с дождями или грозами. Этому богу в Ригведе приписываются гораздо более существенные функции — он убивает змеедемона мрака и холода, освобождая из плена долгих («вечных») ночей похищенное им солнце, и вместе с тем дает возможность водам сбросить оковы льда и снова вольно течь по земле. Эти образы показывают суть процессов, протекающих в природе севера и особенно важны в этом аспекте те гимны, в которых описываются жертвоприношения Индре как победителю мрака — подробнейшее описание всех ритуальных действий, посвященных возврату солнца на небо после «вечной ночи», содержат многие строфы гимнов. Чрезвычайно ценным является, например, описание той службы («саттры»), которую проводили жрецы ради одоления силы «вечной» ночи («ратра»), длящейся сто («шата») суток. Эта служба именуется в Ригведе «шата-ратри», и именно расшифровка Тилака дает возможность определить место ее проведения. Почему жертвоприношения богу Индре должны были длиться сто суток, т. е. три с лишним месяца, в течение которых его умоляли победить силы мрака и освободить солнце? Тилак ссылается на пояснения, содержащиеся в «Брахманах» (в частности, в «Айтарея-Брахмане»), открывающие суть гимнов «шата-ратри» и содержащие указания на Ригведу, что более длительных ночных служб быть не могло [155, с. 227–234], а Индра называется «хозяином ста возлияний», т. е. стократного принесения ему в жертву пьянящего напитка сомы, подкрепляющего его силы.
Здесь можно попытаться локализовать место проведения этих «саттр ста ночей». Обратимся к точному документу, к «Таблицам солнца для города Мурманска» [153], где обнаружим, что на его широте, т. е. на 69°, «вечная» ночь длится 40 суток. Вспомним, что на Северном полюсе она измеряется 178 сутками, а значит, разница с Мурманском составляет 136 суток. От полюса до Мурманска залегает пространство в 21°, на которое приходится указанная разница в долготе ночи. Разделив 136 на 21, увидим, что на 1° приходится 6,5 суток сокращения ночного мрака. Поскольку саттры длились по 100 ночей, т. е. на 60 суток дольше, чем в Мурманске, то, разделив 60 на 6,5, мы определим, что отдаленность этих саттр от Мурманска равна 9,2° — а значит, они могли иметь место на 78,2°, т. е. в очень высоких северных широтах.
Этот простой подсчет указывает на правильность соотнесения данных Ригведы с Арктикой, что подтверждается и древними данными, приведенными Тилаком.
Описание в мифах «вечных» ночей и дней привлекает не меньшее внимание, чем указания и на ряд других поражающих читателя явлений.
Тилак в своей книге уделяет главное внимание доказательствам того, что древние арьи знали все явления и признаки, характеризующие точное их знакомство с особенностями арктической природы. Не повторяя того, что уже сказано выше (и будет уточнено ниже), обратим наше внимание на поразительное совпадение ряда мифов, преданий и сказочных описаний, встречающихся во многих разделах ведической литературы и великой эпико-исторической поэмы «Махабхараты». Сюжеты и красочные описания, включаемые в такие разделы священно-ритуального писания и мирские сказания ориентируют читателя на согласие с тем, что во время создания Ригведы индийские авторы обладали вполне приемлемым уровнем знаний о метеорологических и астрономических характеристиках Северного полюса и более того: «Указания на сверкание горы (горы Меру, принимаемой за Северный полюс. — Н. Г.) особо интересны, поскольку это, видимо, может быть описанием северного сияния» [155, с. 101].
С утверждением Тилака, что зрелище северного сияния доступно только людям области Полярного круга, соглашаются все исследователи Арктики и жители приполярных земель, а дальше на юг, вплоть до южной границы Русского Севера, свет этих арктических сияний превращается в так называемые белые ночи, о свете которых Пушкин писал: «Когда я в комнате моей пишу, читаю без лампады».
Остановимся на нескольких описаниях небесных явлений, встречающихся в индийской литературе. Одни из них явно рисуют игру красок на полярном небе в месяцы северной ночи, длящейся вокруг полюса по 6 месяцев, а в других мы видим как бы передачу тех образов, которые возникали в фантастическом восприятии человека, потрясенного непонятной грандиозной «битвой красок» на черном ночном небе.
Границы плейстоценовых покровных оледенений Европейской части СССР (по А.А. Величко): 1) Окское оледенение; 2) Днепровское; 3) Московское; 4) Валдайское
Примером первого положения может послужить содержащееся в «Махабхарате» (в книге «Лесная») описание горы Меру, т. е. точки, единогласно признаваемой местом Северного полюса. На эту гору пришел Арджуна, один из главных героев эпоса, и говорит, что «на Меру Солнце и Луна ходят кругами слева направо, и это же совершают все звезды… Гора своим сверканием настолько превосходит мрак ночи, что ночь бывает трудно отличить ото дня». Если тот, кто знакомится с Махабхаратой, вспомнит, что речь в ней идет о полугодовой непрерывной ночи на Меру, то ему станет ясно, что это загадочное сверкание горы может означать только блеск северного сияния, которого, естественно, в течение шестимесячного дня в точке полюса не бывает, а значит, Арджуна в своем рассказе передает то знакомство с этим небесным явлением, которое было близко известно его отдаленнейшим предкам и жило в их памяти в точных и ярких описаниях. А, поскольку династический род Арджуны выходил по генеалогическим подсчетам специалистов по гороскопам к древнейшим корням арьев-воинов и завоевателей, то, по всей очевидности, в его роду, относящемся к наиболее старинной династии Бхаратов, сохранялась живейшая память о природных условиях, знакомых им по реальным событиям жизни в глубочайшей древности. И эти условия, и эти события нашли себе прочное место в народной памяти всех арьев, закрепляясь в ней постепенно от поколения к поколению, начиная с периода их жизни в приарктических условиях и принимая постепенно форму мифических сказаний, которыми так богата Ригведа. Следует особо подчеркнуть, что мифы Ригведы сберегали брахманы — богослужители и учителя, а мифические и мифообразные сказания сберегал в своей коллективной памяти народ, и в этих богатых разветвленных образах мифы и вошли в неизмеримо обширный объем «Махабхараты». Этим и объясняется почти дословно точное описание сияния горы Меру, содержащееся в Ригведе, с волшебным ее сверканием в ночном мраке, которое так поразило Арджуну, героя-царевича «Махабхараты». Такая ночная игра световых вспышек в глубине черного неба (повторим — неба полугодовой непрерывной ночи) могла представлять собой только картину северного сияния, которое нигде на земле не может быть наблюдаемо и так точно описываемо, как в приводимых отрывках из памятников индийской литературы, а также для сравнения с ними и из описаний европейцев, видевших это явление (о чем ниже).
Остановимся на передаче впечатлений, производимых ярким напряжением в смене красок северного сияния, что могло породить — и порождало — в восприятии зрителя возможные аналогии со знакомыми ему картинами и делами земной жизни. Так, в книге 1 й «Махабхараты» (с. 81) мы встречаем такой рассказ: «Затем вблизи Солнечного океана разыгралась великая битва, ужаснейшая из всех, между богами и асурами. Большие острые дротики, пики с хорошо отточенными концами и другие различные орудия посыпались тысячами. Разрубленные диском, покалеченные мечами, копьями и дубинами асуры тогда, обильно истекая кровью, падали на землю. Срезанные острыми копьями в страшной битве непрерывно падали головы, украшенные сетками из горящего золота. Словно ярко-красные вершины гор, лежали убитые асуры с телами, обагренными кровью… И тогда… явился с небес сверкающий великим блеском диск Сударшана… он был подобен огню, ужасен и неотразим… Блистая подобно разрушительному огню… то пылая, как огонь, он слизывал толпы асуров… А могучие асуры, с твердыми сердцами, забравшись на небеса, постоянно беспокоили оттуда толпу богов тысячами скал, напоминая собою тучи, разливающиеся дождем… Терзаемые богами могучие асуры… ушли в землю и океан солнечных вод».
В другом месте поэмы мы встречаем не менее яркое описание разгоревшегося в небе сияния («Мах.» кн. 1, с. 96. Сев. сияние).
«(Боги) решительные, они облачились в различные дорогие панцыри, сделанные из золота… они держали множество разнообразных мечей… и все это испускало искры огня и дым… И украшенные дивными украшениями, блистая сверкающим оружием, те сонмы богов стояли там… и то поле брани казалось расплавившимся в небесном своде».
В этом же великом эпосе мы встречаем и описание полярного сияния как форму воплощения бога арьев, чаще всего встречающегося под своим главным именем Вишну. Этот рассказ выглядит как повествование человека, восхищенного таким зрелищем, но не простого человека, а великого мудреца, «владычного риши», который отправился на Шветадвипу (на «Белую землю»), чтобы почтить великого бога лучшими словами в том месте, где «весь мир пребывает». И вот Вишну-Нараяна явился на его призыв «зримый во вселенском образе»: «Как бы подобно месяцу духовно чистый и вместе с тем как бы вполне от месяца отличный, и как бы огнецветный, и как бы мысленно мелькнувшее звезды сиянье; как бы (радуга) крыла попугая и как бы хрусталя искристость, как бы иссиня-черный мазок и как бы золота груды, то цвета ветки коралла, то как бы белый отблеск, здесь злато-цветный, там подобный бериллу, как бы синева сапфира, местами — подобный смарагду…»
Можно продолжить примеры подобных описаний и рассказов о впечатлениях, порождаемых грандиозным зрелищем полярных сияний, но важно не их изобилие, а их точность, которую не могли бы породить пересказы чужих повествований, услышанных, возможно, тоже в чьих-то пересказах. Приведенные здесь примеры говорят о прочности памяти, сохранявшей знания и впечатления, полученные некогда предками арьев, т. е. теми их давними прародителями, в областях, где видели и знали северное сияние и глубоко понимали и описали обстановку и условия жизни в арктических областях.
Евгений Елачич (см. Приложение III), русский исследователь Севера, написал в 1911 г., вскоре после первой публикации книги Тилака (1903 г.): «Новые исследования индийского ученого Тилака и ряда других филологов сыграли и сыграют в будущем громадную роль для разрешения вопроса о родине человечества».
Этому вопросу посвящен капитальный труд большого ученого У. Уоррена, работавшего в 1860–1870 х гг. в Америке, в Бостонском университете (169). Но до того, как мы познакомим читателя с его книгой, скажем все же, что описания северных сияний производили и производят столь же неотразимое впечатление на всех, кому довелось и доводится их видеть, причем некоторые описания почти дословно близки словам древних арьев об этом зрелище. Так, норвежский полярник Фритьоф Нансен писал: «Но вот северное сияние покрывает своим серебристым светом все небо; вскоре серебристый оттенок сменяется желтым, зеленым и красным цветом. Сияние, непрестанно меняясь, не зная покоя, то разливается широкой полосой, то снова стягивается лишь затем, чтобы снова разлиться по небу несколькими отдельными расходящимися полосами ослепительно белого цвета. И все окружено волнующимися сверкающими лучами… (Сиянье) появляется в виде огненных языков… извивалось наподобие огненного змия через все небо…»
И в завершение взглянем на слова того, чей род издревле существует на Двинской земле и кто с рождения наблюдает эту картину сияний, — известнейшего русского писателя Бориса Шергина: «В замороз к полночи начнет в синем бархате небесным пояском серебряным продергивать с запада до востока, а с севера заподымается как бы утренняя заря. И вдруг все погаснет. Опять из-за моря протянутся пальцы долги без меры и заходят по небу. Да заря займется ужасная, как бы пожарная. И опять все потухнет, и звезды видать. Сиянье же обновится. Временем встанет как стена, по сторонам столбы, и столбы начнут падать, а стена поклонится. А то будто голубая река протечет, постоит да свернется, как свисток» (Шергин Б. Океан — море русское. М.: Молодая гвардия, 1961, с. 25–26).
Знак коня в истории
Взвихренной конницей рвется
К новому берегу мир.
Попытавшись выше предположительно определить схему продвижения индоязычных арьев с земель их проживания в доледниковый период и путей их перехода к Черному морю в долгие века, наступившие после начала их приледниковой жизни, остановимся на том, как складывались в это время семейные структуры и соответственно их быт. В силу отсутствия археологических свидетельств нам следует обратиться к книге «От Волги до Ганга» и познакомиться со взглядом ее автора, обращенном в глубину этого периода, и всегда помнить при этом, что Р. Санкритьяяна посвятил свою научную деятельность изучению всех данных, сохранившихся в традициях, обычаях, языке, эпосе и памяти народа, и особенно тех групп населения Индии, которые доныне возводят свое происхождение к мифам о приходе арьев с северо-запада и об их путях на Индию с земель Восточной Европы. Обращаясь именно к мифам и эпическим преданиям, автор сделал попытку обрисовать жизнь арийских предков в тех местах, которые он обобщенно назвал Волгой и связал их с периодом главенства матерей в родовых группах.
Глиняная модель крытой повозки арьев
Мы видим в этой книге описание жизни в тот период, пока еще не развилось скотоводство и, главное, еще не одомашнили лошадь. Археолог Е. Кузьмина в своей книге [104] посвящает отдельный раздел вопросу о роли коня и колесницы в истории индоиранцев, указывая, что в начале II тыс. до н. э. индоарийские имена, а также термины, касающиеся колесниц, встречаются в надписях стран Передней Азии, и подчеркивает, что «именно митаннийские арии способствовали распространению навыков тренинга и запряжки коней в колесницы… и описание отрядов колесничих» (с. 179). В этой книге говорится о разных взглядах ученых на вопрос о начале одомашнивания лошади, но большинство сходится в том, что главным ареалом этого процесса была Восточная Европа «от Днепра до Урала». Этот итоговый взгляд многих исследователей приводит нас к выводу, что этот процесс был неотделим от скотоводческой практики кочевых индоязычных арьев, продвигавшихся к югу и далее к Индии путем завоевательных операций и захвата чужих земель и богатств, так точно определенных в вышеприведенной цитате из книги индийского историка Д. Косамби. Е. Кузьмина указывает, что даты начала строения колесниц расходятся у разных исследователей в пределах колебания от VI–V тыс. до II тыс. до н. э. В силу этой неопределенности мы можем лишь предположить, что описываемые (а точнее — реконструированные) Р. Санкритьяяной картины жизни индоязычных арьев должны относиться к многотысячелетнему периоду их доледниковой жизни, а затем и к началу их пребывания на Русском Севере в приледниковых землях и их дальнейшему существованию уже на Волге. Выше мы подчеркивали, что Санкритьяяна, вероятно, ошибался, относя описываемые им эпизоды жизни предков арьев к VI тыс. до н. э., и они, по-видимому, должны быть соотносимы с началом их продвижения с севера в сторону Волги. Судя по «нащупываемым» учеными датировкам начала коневодства в форме, единогласно приписываемой индоязычным арьям, оно, возможно, зародилось в северных районах ареала «от Днепра до Урала» и стало одним из заметных различий между хозяйственно-культурными типами развивающихся славян и арьев, т. е. между земледелием и кочевым (или полукочевым) скотоводством.
Невольно напрашивается вывод, звучащий условно, но связанный с новым этапом в жизни индоарьев — с переходом роли главы рода из женских рук в мужские, — «конь определил становление патриархата».
В разделе книги, озаглавленной «Арии — путь на юг» [104], который посвящен данным о конях и колесницах, нет ни одного указания на связь коневодства именно с индоязычными арьями и сообщается в основном, что: «Вопрос о происхождении конных колесниц в Передней Азии или в Волго-Уралье остается открытым. Хронологический приоритет пока за степями» (с. 178), но нет точной привязки этих фактов к какому-либо племени, и читатель может лишь по таким словам предполагать, что этим племенем могли быть индоязычные арьи. И дальше сказано, что нет данных для сравнительного сопоставления находимых в степи фрагментов колесниц, но приводится важное для нас указание на то, что обнаруживаемые в Передней Азии «многочисленные упоминания колесниц и коней… связаны прежде всего с индоарьями, приход которых в Митании относят к XVI–XV вв. до н. э. …Заслуга индоариев в Митании… в том, что они привели высокородных лошадей, выведенных для колесничной запряжки и научили их лечить, тренировать и запрягать в колесницы» [88, с. 41–45; 104,с. 179]. Эти данные, приводимые в ряде работ археологов и историков, служат главным подтверждением того, что именно в среде индоязычных арьев, продвигавшихся с севера вдоль приуральских земель Восточной Европы, началось и достигло высокого развития коневодство и соответственно ремесло построения колесниц.
Колесница арьев (реконструкция)
Обратившись к материалам «Махабхараты», мы обнаружим множество указаний на то, что воины арьи всегда обращались к услугам состоявших у них на службе колесничих, игравших роль не только погонщиков и направителей упряжных коней, но выступавших в роли специалистов, как наблюдавших за строением колесниц, так и проводивших потребный в бою ремонт. Все эти многочисленные данные подтверждают давние знания индоязычных арьев в области развития конно-колесничного дела, а значит, и возникновение этих знаний следует относить к векам, протекавшим задолго до того, как это дело стало известно в Закавказье, т. е. задолго до указываемого учеными XVI в. до н. э.
Скифский всадник. V в. до н. э.
У историков нет данных, позволяющих определить время начала развития сельского хозяйства в среде предков индоевропейцев (и, в частности, славян) и соответственное начало развития у индоязычных арьев занятий кочевым или полукочевым скотоводством, с которым было связано их стремление к одомашниванию лошади и к прославившему их коневодству и колесничному делу. Но постоянно встречающееся у всех исследователей подчеркивание их неотъемлемой связи с этими занятиями, с этим их культурно-хозяйственным обликом служат хотя и косвенными, но всегда взаимно точно совпадающими указаниями ученых на тот многотысячелетний путь развития, который их племена прошли именно в лесостепных, а впоследствии и в степных зонах Восточной Европы, откуда и началось их продвижение и в Переднюю, и в Среднюю Азию и пролегло главное направление к Индии через северные области Афганистана.
Здесь еще раз можно высказать наше давнее предположение, что арьи достигли Индии не во II тыс. до н. э., как обычно пишут, но гораздо раньше. И об этом можно судить хотя бы по тому факту, что в захоронениях знатных людей в странах Передней Азии обнаружены останки не только одомашненных лошадей, но и части упряжи и фрагменты колесниц, датируемые IV–III тыс. до н. э. [88]. Эти находки сопоставимы с теми, что в более значительном количестве находимы археологами в областях южнорусских и днепро-донецких степей и, следовательно, соотносимы со скотоводами-арьями, развивавшими коневодство задолго до этих веков, а точнее — тысячелетий. И нельзя исключать из истории формирования и развития двух обширных культур — ямной и срубной — тех областей между северной частью русла Волги и Уралом, которые и были ареалом сложения в IV тыс. древнеямной культуры. В этом процессе, несомненно, не могли не принимать участия индоарьи наравне с другими формировавшимися здесь родо-племенными, а затем и племенными общинами индоевропейцев, положивших начало сложению населения Восточной Европы, т. е. главной массой протославян. Отсюда шло дальнейшее их продвижение к югу, и здесь, к западу от Урала, стала складываться задолго до этого их коневодческая культура, достигшая и южнорусских степей. Недостаточное развитие хода археологических работ здесь, в районах приуральской тайги, заставляет надеяться на новые открытия, которые смогут подтвердить эти предположения о путях древних арьев в Причерноморью, где их давнее и длительное присутствие, бесспорно, доказано работами лингвистов и, главное, недавно опубликованной книгой академика О.Н. Трубачева [167]. Специалисты по истории коневодства указывают, что оно развилось у племен Причерноморья уже к IV–III тыс. до н. э., что снова наводит на мысль о приходе арьев в Индию задолго до II тыс., как принять считать.
Необходимо указать на то, что во всех частях Ригведы многие боги описываются как связанные с лошадями или управляющие ими. Так, божества утреннего света Ашвины носят даже имя, означающее «владеющие конями», бог солнца Сурья летит по небу в золотой колеснице, которую несут семь коней, Маруты-ветры тоже, как и главный бог ветра, Ваю, проносятся на конях, и т. п. Такие свидетельства нельзя не учитывать, говоря о коневодстве в среде индоязычных арьев.
В науке остается открытым вопрос о первом знакомстве с конем, о времени даже не первых попыток одомашнивания коня, а о самых первых днях возникновения в сознании людей восприятия некой значимости этого животного. Археологи считают, что до VII тыс. до н. э. человек не знал коня, не освоил возможности его приручения и использования, и начали люди широко применять коня как жертвенное животное, что прослеживается и в данных о развитии срубной культуры в IV тыс. до н. э. Но только ли роль промыслового охотничьего животного отводилась коню до указанных дат? Следует вспомнить о находке русскими археологами стоянки на Сунгире, датируемой 25–30 тыс. до н. э. Выше уже говорилось об обнаружении останков Хомо сунгирикус, этого представителя нордической расы, бывшего членом большой группы людей (семейно-родовой или уже родовой общины?), довольно долго живших на этой стоянке. Здесь мы остановимся на том, что там же было обнаружено и захоронение двух подростков — мальчика и девочки, и в числе множества изделий из бивней мамонта — колец, обручей, бус и прямых метательных копий (до сих пор не выяснен метод выпрямления этих длинных изогнутых бивней) — увидали на груди мальчика подвеску, изображавшую коня. Нет ответа на вопрос — что она могла обозначать? Ведь если коня убивали только для еды, как и других промысловых животных, то почему он изображен в форме амулета или оберега? Не говорит ли этот факт о том, что это животное воспринималось как связанное с каким-то культом? Догадки могут быть различными, но все они сводятся к тому, что на коня не просто охотились, но, видимо, знание о нем носило некую особую форму, и его выделяли из всего состава местной фауны. Это наводит на мысль о возможной древнейшей связи его с представлениями о культе солнца, так ярко отраженном в Ригведе.
Упряжка колесницы бога Сурьи — семь коней (индийская икона)
Вспомним о времени жизни людей Сунгиря — 25–30 тыс. лет тому назад, т. е. дата начала последнего оледенения, дата, говорящая о том, что за несколько веков до оформления ледника они уже переселялись на материк с жилых участков и островов Заполярья, т. е. с той полосы северной суши, которая после таяния ледника уйдет под воды поднявшегося океана.
Череда вопросов ждет своего ответа: умели ли они, живя на землях высоких северных широт в условиях теплого климата межледниковья, обрабатывать бивни мамонта? Были ли тарпаны, предки северной лошади, в числе их промысловых животных в те века? Когда коня начали символически изображать и когда он стал символом солнца, что сохранилось в религиозно-культовых представлениях славян и арьев и было донесено до Индии, где широко популярно и в наши дни?
Ответов на все эти вопросы пока нет, но их значение от этого не уменьшается.
Кто это — арьи?
С милого севера
В сторону южную.
Великим даром исторической судьбы следует нам признать «язык индийской культуры» — санскрит, доступный и сейчас для изучения в трех своих формах: ведической, эпической и классической. Ригведа содержит гимны, созданные в необозримой глубине веков, наравне с теми, что были сложены в Индии и датируются второй половиной II тыс. до н. э., — в них уже упоминаются реки северо-западных областей страны и даже Ганг, великая река ее северных земель. Но в наиболее древних гимнах законсервированы данные о природе тех террииторий, где жили первые создатели гимнов, о верованиях и ритуалах предков арьев, об их обычаях, быте и хозяйственных навыках.
В Ведах говорится об арьях, знавших охотничье хозяйство, пастушеское скотоводство, затем и начальные формы земледелия. Тилак же указывает, что индоязычные арьи встречались и с другими племенами, что и следует понимать как упоминание о предках других индоевропейских народов. Названий племен арьев в Ведах не приводится, и мы их узнаем лишь из памятников поздней ведической литературы и поздних гимнов, создававшихся уже в Индии.
В самой Индии осталось считанное число людей, могущих по расовому признаку причислить себя к прямым потомкам арьев, ведь древние арьи, придя в Индию, так перемешались за несколько тысячелетий с местными инорасовыми народами, что утратили ряд черт внешнего облика. Это утверждение относится и к судьбе ираноязычных арьев. (С повестки дня в науке не снимается вопрос о месте пребывания арьев в той глубине веков, которая определяла содержание их гимнов.)
В среде специалистов не умолкают споры о соотнесении расового типа индоевропейцев — так называемой северной, или нордической, расы — с вероятностью ее формирования в условиях Приполярья. Остановимся вкратце на том, что именно в период последнего межледниковья сложился тип кроманьонца как современного человека и завершилось развитие первобытных людей. Установлено, что длительность последней геологической системы, или эры, четвертичной, измеряется временем от 2,5–3,5 млн до 700 тысяч лет. В этой системе различают два периода — плейстоцен и голоцен (который продолжается и сейчас). Хорошо изучено состояние льда в плейстоцене, который характеризуется длительным существованием ледниковых щитов не только в полярных, но и в умеренных широтах, а при наступавшем межледниковье устанавливался теплый климат. Земной рельеф, растительность, животный мир постепенно приняли современный облик на протяжении этой эры. С нею же связан и антропогенез — процесс эволюционного формирования физического типа современного человека, развитие его трудовой деятельности, речи и образование древнейших форм общества. Последнее из исторически известных оледенений стало сползать к северу, и лед окончательно погрузился в океан, как уже указывалось, примерно за 12–10 тыс. лет до н. э. Завершился плейстоцен, и наступил голоцен.
Графическая реконструкция внешнего облика мужчины по черепу из погребения 19 Выхватинского могильника (по М.М. Герасимову)
Вот об этом последнем леднике и говорится в Ведах (и Авесте, о чем скажем ниже). Но чтобы рассказать о наступлении этого ледника, надо было его видеть, — вывод из такого простого рассуждения может быть только один: люди, видевшие его, могли уже создавать мифы и легендарные описания его наступления.
В процессе долгих перемещений и постепенно складывавшегося соседского проживания на сравнительно небольшой приледниковой территории от Скандинавии до Урала, которое длилось, как можно предположить, не менее пяти тысячелетий, упрочивались культурно-хозяйственные связи между пришедшими группами предков индоевропейцев. Отсюда начался процесс их постепенного распространения по землям Восточной и Западной Европы, вызванного нараставшей перенаселенностью приледниковых угодий. Исходя из факта близости славянских языков к санскриту, можно полагать, что в этот период жизни наиболее близкими соседями (повторяем — если не в известной мере и родственниками) должны были быть предки славян и арьев. Тут складывались из родоплеменных групп более крупные социальные общности — племена, а возможно, возникали и первые союзы племен древних индоевропейцев. Это в свою очередь должно было привести к тому, что древнейшие формы речи расширялись и обогащались за счет нарастания контактных отношений, которые способствовали также и выработке близких культовых понятий и тех верований, которые, как удается проследить, сохранились и в язычестве европейцев, и в ряде мифорелигиозных мотивов, привнесенных арьями в индуизм.
Гляциологи, выясняя границы материковой земли, охваченной последним ледником, не отражают в своих подсчетах факта и пределов его распространенности в сторону Северного полюса. И ведь почти никто из геологов не отметил, что Тилак точно ориентировал исследователей на гимны, правильно поняв которые мы будем вынуждены признать, что родина предков ведических арьев почти доходила какой-то своей частью до Северного полюса, и это было временем перед последним ледниковым периодом. Но это указание многие европейские ученые игнорировали до сих пор, считая, что полярная область никогда не была пригодна для обитания.
Да, действительно, на льду океана жить было нельзя, но суть в том, что к северу от современной береговой линии, т. е. послеледникового северного берега, под водой залегают мели и шельфы, которые, возможно, достигали некоторыми участками, судя по вышеприведенным подсчетам, 78 градуса северной широты. Все это указывает на те части материковой земли, которые были залиты океанской водой после завершения таяния ледника, и, эти шельфы лежат вдоль всего нашего северного побережья, от границ Русского Севера до 190 градусов восточной долготы.
Уже установлено (как и отражено во многих публикациях), что климат межледниковья был достаточно теплым, а значит, эти земли были населены, и обитавшие на них люди и видели, и осознавали, и описывали, прямо или косвенно, в своих молитвах и гимнах все явления окружающей их природной действительности, что и отражено в Ригведе как точные данные по геофизике.
Следует, наконец, поставить вопрос — кто такие эти арьи, не раз упоминавшиеся выше? Где они жили в первые века своего формирования и развития? Кем их предки были по отношению к предкам других индоевропейцев и, в частности, к предкам славян? Где, когда и с кем могли они вступать в контакты, как боевые, так и мирные? На множество подобных вопросов историческая наука ответов дать еще не может, но все же остановимся на некоторых из тех, что в известной мере найдены.
Что значит само слово «арья»? Это слово в текстах переводов трактуется столь по-разному, что бывает трудно выбрать объяснения смысла слова и проследить его историю.
В Европе и в Индии высказывались разные точки зрения на время появления и развития «арийской культуры» — некоторые полагали, что арьи никогда не были чужеродными для индийцев племенами, пришедшими из других стран, и всегда жили в Индии как часть ее древнейшего населения, но все же большинство деятелей мировой науки считает, что арьи пришли откуда-то с Запада.
Что изначально могло значить слово «арья» в языке тех, кого принято именовать арьями (или, по другому написанию, ариями)? Слово «арий» впервые появилось в западной науке в труде английского ученого В. Джонса в конце XVII в., а вслед за ним, к середине XIX в. немецкие лингвисты назвали все индоевропейские языки индогерманскими, и наибольшую известность приобрели труды Макса Мюллера, который назвал эти языки арийскими. Классический санскритско-английский словарь [173] предлагает следующие определения, причем сразу укажем, что в санскрите известны два написания этого слова — с «долгим и коротким “а”». При транскрибировании на латиницу «а» долгое обозначается надбуквенной черточкой, но поскольку при русском написании такие черточки не воспроизводятся, мы попробуем здесь условно обозначить «а» долгое путем двойного его написания — «аа».
1. Наиболее древний вариант слова «арья» восходит к корню «рь (ri)» — передвигаться, расширяться, двигаться на врага, достигать.
2. Другой древний вариант от того же корня обозначает «преданный, верующий» (оба эти варианта известны в Ригведе).
3. Более поздний вариант «аарья», возводимый к тому же корню, определяет уже принадлежность к племенам арьев, в отличие от других племен, с которыми доводилось встречаться или даже жить в их окружении (как и было в Индии в III–II тыс. до н. э.). Слово в написании с «а» долгим означает: «уважаемый, член высокого социального слоя, знающий истинную веру, житель тех областей Северной Индии, где воцарились арийские вожди (известной в эпосе страны Арьяварты)». Нам следует особо уделить внимание тому, что в современной литературе (и в санскритско-русском словаре) слово «арья» переводится прежде всего как «благородный», а затем — «верный, дружественный» (вслед за чем следует и пояснение, что «аарья» — это представитель высокой касты). На неверное понимание слова «благородный» необходимо указать тем, кто, вслед за германскими фашистами, усматривает в арьях некое благородство как их главную черту. Оно применимо в указанном словаре как перевод принятого в английских словарях слова «арья» как «noble». Но нельзя ни в коем случае соотносить его смысл в английском и русском вариантах с неким духовным благородством арьев, поскольку в обоих этих европейских языках благородство (nobility) искони обозначает «благой род», т. е. рождение от высокопоставленных родителей, и русское обращение «ваше благородие» всегда адресовалось только лицам более высокого социального статуса, но отнюдь не духовно благородным людям. (Подчеркнем для русского человека — к лицам духовного звания не следовало обращаться со словами «ваше благородие», хотя именно так, вероятно, и следовало бы делать, если бы под этим обращением понималось принятое в народе представление об истинном, т. е. духовном, благородстве. Кстати, отметим еще раз для читателей, что в английском обществе под благородством тоже понимается «благорождение», а не моральность духа и поведения.)
Древнейшее наскальное изображение врага на колеснице (Северная Индия)
Следует раз и навсегда забыть утверждение что древние арьи были благородны по духу.
Тут будет уместно привести цитату из труда известного индийского историка Д.Д. Косамби: «Арьи не были цивилизованным народом по сравнению с народами великих городских культур III тысячелетия, на которые они часто нападали… Их главным достижением было безжалостное уничтожение барьеров между… земледельческими общинами… Арьи заимствовали все полезные для них достижения местной техники, после чего двигались дальше. Опустошения, наносимые ими, были столь велики, что после их ухода побежденные часто уже не могли восстановить разрушенное» [92, c. 84].
В конце этой характеристики арьев можно привести и близкие по смыслу к их образу жизни еще несколько значений глагола «рь» — «достигать, двинуться на врага, атаковать, передвигаться, расширяться», а также и еще одно значение слова «арья» — «хозяин, владелец».
Вывод из всех этих данных может быть сделан только один: давно пора прекратить спекулятивное использование слова «арьи», которое, как известно, очень широко применялось германскими нацистами, объявившими всему миру, что немцы являются прямыми потомками древних арьев, завоевателей, якобы принадлежавших к самой высокой нордической расе. («Для политического величия необходима… творческая сила и активность нордической расы… Здоровый немец шагает прямо в будущее… он верит в наследственное благородство своей крови… Он сочетает в себе честь и ответственность…» …» [171, с. 313, 436–440 и др.]. В годы Отечественной войны наши люди стали насмешливо называть немецких нацистов «арийцами», но, к сожалению, и в среде украинцев и русских через несколько лет после ее завершения стали появляться некие «герои», именовавшие себя тоже арийцами, причем с оттенком гордости. К счастью, это поветрие теперь почти исчезло.)
Как уже доказано антропологами, никто из числа индоевропейских народов не представляет собой четко выраженных генетических потомков индоязычных арьев, и наукой доказано только одно — факт вероятной близости (соседско-хозяйственной, по всей видимости) самых отдаленных предков арьев с предками европейцев, и из их числа — с предками славян. (Этот вывод подтверждается многими работами лингвистов, безошибочно выявивших чрезвычайную, не вызывающую никаких сомнений близость языка индоязычных арьев, санскрита, ко всем без исключения славянским языкам, о чем ниже и в Приложениях… будет сказано более подробно.)
Повторим, что название «арьи» относится к двум группам племен, которые в доледниковый период селились на землях Заполярья, залитых в дальнейшем водами океана. По лингвистической принадлежности их определяют как индоязычные и ираноязычные, но признается, что некогда обе группы были единой популяцией, а затем разделились. Так, известный историк — иранист Э.А. Грантовский убедительно показал, что «индоиранское единство, безусловно, следует рассматривать как реальный исторический комплекс, а его возникновение — как результат интенсивных связей в течение определенного периода и на сравнительно ограниченной территории» [45, с.346]. Нет ни одного исследования, в котором содержались бы данные о месте и времени этого разделения и о причинах, которые могли его вызвать. Как уже указано выше, науке известны два главных сборника древнейших гимнов и молитв, созданных некогда арьями, — индоязычная Ригведа и ираноязычная Авеста. Языком первого является ведический санскрит, а языком второго — древнеиранский, или авестийский. Оба эти языка взаимно близки, равно как и подобны многие из числа описываемых в них событий глубочайшей древности и указаний астрономического характера. Последние особенно четко выявляются в Ригведе.
Тилак в своей книге приводит ряд фактов сопоставлений и совпадений между Ригведой и Авестой, приходя к выводу, что древние арьи обеих ветвей были вытеснены в южную сторону из обжитых земель Заполярья, и прослеживает по описаниям календарных дат продвижение индоязычных арьев Ригведы в сторону материковых земель, т. е., судя по их дальнейшей истории, земель будущего Русского Севера. Что же касается данных Авесты, то можно в ее текстах найти указания на их продвижение к югу по землям Западной Сибири, затем к Ирану, в обход Каспийского моря, и к западу в степные зоны Северного Причерноморья.
В среде населения стран, расположенных на путях арьев, встречаются донынелюди, обладающие ярко выраженной нордической, или «арийской», а точнее — европеоидной внешностью. Примером может послужить прилагаемый как иллюстрация фотопортрет туркменского пастуха, которого бывшие в его стране европейцы, члены научной экспедиции, единодушно определили как прямого наследника арьев. Вероятно, и прославленный Хомо сунгирикус был по чертам своей внешности подобен этому человеку, нашему современнику.
Кроманьонец из стоянки им. Замятнина. Реконструкция М.М. Герасимова
Здесь следует подумать о невольно возникающем выводе об Урале, о eго исторической роли как геологического фактора. Этот хребет, «вросший» своим северным концом в океан, должен был разделить арьев на две ветви уже в начале их ухода от ледника к югу.
Поскольку лингвистами выяснено, что язык Ригведы очень близок к языку Авесты, как чрезвычайно близки и многие религиозные представления всех еще не разделившихся древних арьев (о чем особенно четко говорит Тилак, знаток их языков и культуры), делается ясной именно вероятность их разделения, а точнее — их раздвоения в тот период, когда природа стала грозить гибелью всем жителям Заполярья времен последнего межледниковья. Двигаясь в более южные земли, арьи должны были разделиться на две части и вынужденно «обтекать» Урал с двух сторон: с западной пролегли пути арьев Ригведы, а с восточной — арьев Авесты. Именно вторые совместили скотоводство с земледелием, и им принадлежали поселения комплекса Синташты, включая Аркаим [36], и развитие андроновской культуры [104], тогда как индоязычная ветвь имела возможность двигаться к югу только по землям к западу от Урала, разделяя их с другими группами предков индоевропейцев, тоже уходивших сюда от надвигающегося ледникового похолодания. Это историческое раздвоение привело, как мы полагаем, к сложению и усилению возникающей разницы как в хозяйстве, так и в мировоззрении представителей обеих ветвей.
Поделиться книгой: