Огонь и вода

— Здравствуйте, сударь! — вдруг услышал Штрих — и простите меня.

Она стояла рядом — и также смотрела в окно. Леон едва различал ее изящный профиль, под опущенной вуалью громадной шляпы с искусственными шелковыми розами. На ней было темно-серое платье, цвета сумерек, шелестящее при каждом движении, под обычным синим плащом. Узкая рука в длинной до локтя темной перчатке сжимала сложенный сиреневый зонт. Ее наряд больше подходил для театра, официального визита, или иного торжества, важного события, чем для прогулки в ненастную погоду — но это совсем ее не смущало. Она стояла перед ним — Прекрасной Дамой, будто сошедшей с иллюстрации к тем самым стихам, подписанным А.Б. И она пришла к нему, через бурю и дождь — как героиня другой поэмы. Хотя дождя пока еще не было — в чем убедился Штрих, глянув в окно. Но несомненно, должен был пойти, и очень скоро.

Леон вскочил, спеша придвинуть стул, чтобы она могла сесть, наклонился для поцелуя к ее руке. Затем он махнул слуге за стойкой — горячего чаю, или даже кофе.

— Ветер! — сказала Зелла, откинув вуаль от лица наверх — такой ветер сегодня: на ногах не стою, улетаю! Как землю всю, весь белый свет, собой заполонил. От земли и до неба — все рвет, мнет, уносит. Где затишье обычно, в дворах, переулках — сейчас круговерть. Налетает внезапно — зонт вывернет, платье раздует. Я терплю хулиганство такое, к вам навстречу спеша. И тогда ветер шляпу мою вдруг сорвал, и поймать не дает. А все зрители только смеются — вы, барышня, бросьте, все равно снова сдунет! Хорошо, на углу городовой, схватил, и мне вернул, даже откозыряв — наверное, за важную особу принял. А прическу успело растрепать, до безобразия, и шпильки все потерялись — пришлось мне в парикмахерское заведение зайти, чтобы все в порядок привести, и надеть, как было. Как вышла, на улице такой ураган был, шум страшный, кругом все рвется и летит, едва идти можно, будто не пускает меня ветер, просто ужас! Оттого и задержалась — простите, сударь; если б не прическа. Но никак не могла я перед вами, простоволосой и растрепанной быть: считайте это за мой обет, в честь нашей встречи тогда.

— Обеты берутся в раскаяние — заметил Леон — разве это большой грех, уличное знакомство?

— Все мы грешны! — ответила Зелла — возможно, в этом смысл всех бурь и гроз, посланных на нас — чтобы испытать, насколько? Может быть, сейчас вам не стоит меня провожать?

— Вы не желаете этого? — спросил Леон с беспокойством.

— Погода просто ужасная — ответила Зелла — боюсь, сударь, в такую бурю, мы не получим от прогулки ни малейшего удовольствия.

— Как жаль, что люди не умеют читать мысли друг друга — сказал Леон — я бы старался исполнить ваши желания раньше, чем вы бы их произнесли. Чтобы вы были бесконечно счастливы — и чтобы какой-то ветер на улице был для вас наибольшей из забот. Вместе клянутся быть не только в радости — прогулка в ясный день не обязывает ни к чему. Я же хочу быть с вами в любое ненастье — и чтобы ничто не могло нас разлучить.

Он ждал ее ответа. Со страхом — потому что вышло, как будто он объяснился ей: что если она скажет — я останусь вам лишь другом?

Зелла молча взглянула на него. Леону показалось, что в этом взгляде были смешаны самые разные чувства — нежность, жалость, еще что-то. Затем произнесла, тихо и очень серьезно:

— Не спешите давать обеты, сударь. Потому что их надо исполнять. Что ж, если вы решили — тогда идем!

На бульваре деревья метались в порывах, с шумом хлестали по воздуху ветками, трава на газонах волнами прилегала к земле; все вокруг кружилось, летело, уносилось вдаль — вместе с облаками пыли, поднятой с мостовой. И низкие серые тучи стремительно бежали над крышами, готовые пролиться дождем. Ветер ударил упругой стеной, грозя сбить с ног, обхватил за плечи, пытаясь повернуть лицом к стене. Зелла поспешно схватилась за локоть Леона, боясь быть брошенной наземь, этим безумным порывом. И сказала:

— Ну просто, конец света! Кажется мне — он будет таким: не потоп, а ураган. Все с земли сдунет — и унесет в небо. А затем назад все бросит, в беспорядке и смешав. Но когда все стихнет — жизнь начнется снова. Чтобы после повториться — через много тысяч лет.

Ветер рвал ее плащ, синими крыльями за спиной. Сбил набок громадную шляпу, жестоко трепал платье, со всеми юбками подняв выше колен. Она покраснела, не решаясь отпустить руку Леона и не зная, как придержать шляпу, в любой миг готовую улететь, или опустить юбки и завернуться в плащ, пыталась схватиться за одно, за другое — тщетно, ветер будто разоблачал ее, с каждым порывом, явно одолевая.

Прекрасная Дама — подумал Штрих — да, из тех самых стихов А.Б., Незнакомка — подхваченная революционным ураганом, когда все вокруг падает и уносится прочь. Господи, и какое же это счастье, что они встретились в этом мире, не прошли мимо — за что оно послано ему, самому обычному человеку?

— Мой падший ангел — сказал Леон — моя королева.

— Отчего падший? — спросила Зелла, воюя с ветром — потому что сейчас я буду растрепана и растерзана, до совершенного безобразия?

— Потому что я боюсь, что ты покинешь меня, взлетишь и исчезнешь.

— Не бойся — я не хочу улетать!

Ветер бросался порывами, хотел увлечь в стороны, сбивал с пути. И заставлял идти очень медленно. Но они и не спешили никуда — упорно шли навстречу буре, вместе нагнувшись против ее натиска, мимо других согнувшихся фигур. Минуту или час? — время как застыло, знакомая дорога казалась бесконечной. Вдруг налетел порыв такой силы, что все на улице остановились, обернувшись боком или спиной, чтобы устоять; они тоже остановились, оказавшись лицами друг к другу, Зелла схватилась за Леона двумя руками. И ветер наконец сорвал ее нарядную шляпу, вместе с вуалью, шпильками и шелковыми розами, и унес в небо над крышами, к серым тучам. Зелла вскрикнула, вскинула руки, пытаясь прикрыть волосы ладонями, натянуть капюшон плаща. Леон увидел ее лицо совсем близко, совершенно открытым, без вуали, почувствовал, как его словно обдало жаром — и губы их встретились, в самый первый раз, среди бури, у всех на виду, ветер поспешил укрыть их синим плащом, наброшенным на головы будто полог. Они так и стояли посреди улицы, обнявшись — когда же ветер чуть стих, то вдруг сразу поспешили отстраниться друг от друга.

— Простите меня, сударь — смущенно сказала Зелла — я не знаю, как это вышло, чтобы на глазах у всех…

— Я куплю вам завтра новую шляпу — сказал Леон — не с этих ли бурь великий Дант писал свой второй круг, где адский ветер вечно кружит влюбленных?

Он лишь сейчас заметил — что и сам остался без головного убора. Ему показалось, что все вокруг глядят на них, гася в глазах огонек нескромного любопытства — и все с непокрытыми головами, шляпы их наверное, также кружились сейчас высоко в небе. Очень красивая женщина, в кружевном платье и алом плаще, надутых ветром как паруса, бежала навстречу, тоже без шляпы, растрепанная жестоко — и вдруг улыбнулась им, взгляд ее был, как нерассказанная история; однако же ветер сильнее налетел, затрепал, закружил в вихре — и незнакомка, словно яхта, гонимая по волнам, стремительно исчезла в пыльной и ветреной дали.

— А разве мы в чем-то виноваты? — ответила Зелла — пришла буря, и треплет всех! И пожалуйста, не смотрите так на других женщин, сударь!

Это было их объяснение. Они продолжили путь — взявшись за руки, как дети, и глядя друг на друга, слова не были нужны. Они шли так, бесконечно долго, через ветреный, несущийся вдаль город, мимо встрепанных людей — которым пока не повезло повстречать свою пару; несколько раз, впрочем, Штрих видел и влюбленных, идущих сквозь пыльный ветер — как и они сами, без шляп, у женщин этот ветер распускал и трепал длинные волосы, стягивал накидки и плащи, не позволяя укрыться, надувал широкие платья и юбки, заставляя любительниц ветреных прогулок вцепляться в своих спутников, чтобы не унесло. Точно так же ветер набросился на Зеллу, мгновенно разрушил ее прическу, разметал пышные волосы и начал жестоко путать, трепать, ворошить, вздувать над головой и облеплять лицо. Леон смотрел на нее, восхищаясь каким-то безумным восторгом и чувствуя радостный покой внутри, еще никогда ему не было так хорошо.

— Какая буря! — сказала Зелла — никогда еще не видела, такой! Мне не страшно, нет. С вами рядом — не страшно, сударь!

Город наконец закончился. Возле горы, как обычно, ударила пыль, слепящей тьмой. Отчего-то они, не сговариваясь, вместе свернули на короткую дорогу, к вершине. На тропинке, узкой и крутой, надо было смотреть под ноги, чтобы не оступиться; на мгновение Леону показалось, что он видит над собой храм — будто вырастающий из горы, спускаясь к ним лестницей с мраморными ступенями, возвышаясь в небо рядами колонн. Они поднялись уже по склону — выше крыш, выше деревьев. Небо цвета серого свинца висело совсем низко — казалось, до него можно достать рукой.

Наверху ветер ударил в лица с такой силой, что им можно было захлебнуться — слова, и даже дыхание, вбивало обратно в горло, волосы обрывало с голов, одежды бесновались вокруг, в полнейшем беспорядке. Тогда, чтобы не потеряться в этом безумном, прямо дантовском, вихре, они бросились в объятия друг другу — и ветер, будто тот самый, из второго круга Дантова ада, терзал их с такой же яростью — толкал с дороги в кусты и колючки, срывал одежды, хотел кинуть на колени, или почти отрывал от земли. Но Леон прижимал к себе Зеллу, ощущая себя как в пожаре — и девушка не отстранялась, глядя ему в глаза; этого было довольно, чтобы без всяких слов окончательно понять, что он для нее значит столько же, сколько и она для него. И это было счастье, разрушить которые не могла никакая буря — мир и покой внутри. Это был их обряд — более священный, чем любая церемония. И ничто больше — не имело значения.

Наконец они спустились с горы, на ту сторону — и, взглянув друг на друга, сначала смутились — затем рассмеялись. У Леона распахнуло пальто и пиджак, оборвав пуговицы, у Зеллы унесло вихрем синий плащ, а платье со всеми юбками было разорвано, растерзано в клочья, металось вокруг нее лохмотьями, как у картинной Свободы с баррикад. Леон поспешил предложить свое пальто, чтобы как-то прикрыться. Когда они наконец вошли в ее дом, как в тихую гавань, Зелла сразу убежала, привести себя в порядок — а Леон вспомнил, что в кармане пальто остались бумаги, которые он должен был срочно отнести по одному адресу. Мгновение он размышлял — затем махнул рукой.

— Это подождет — сказал он себе — у революции товарищей много. А она — Единственная. Один раз, один день — подождет.

В Организации семьи не были под запретом. Однако товарищ Первый всегда говорил, что их великое дело требует абсолютной самоотдачи, и все мешающее этому должно быть брошено, как лишний груз при переправе. Как указано в "Происхождении семьи..", она — лишь уложение, нужное для передачи собственности, но какое наследство может быть у настоящего революционера? Как святые подвижники и монахи налагали обет безбрачия, так и строители нового мира в отличие от обывателей могут позволить себе короткий отдых лишь после победы, до того же их счастье должно быть в знании светлого будущего и в понимании того, что они это будущее приближают. А любая привязанность к чему бы то ни было, кроме дела, опасна — потому что, если случится выбирать, ты можешь выбрать не то. И увязнуть в семейном болоте пошлости и мещанства — окончательно превратившись в чеховского персонажа в футляре. Но Зелла была другой — чистой, умной, доброй, возвышенно-духовной. И для любого борца за светлое будущее, человека самых высоких моральных правил — было бы честью иметь такую жену.

— Простите за ожидание, сударь! — сказала Зелла, входя неслышно, как умела лишь она — возвращаю вам ваше пальто. Я и пуговицы — уже пришила!

Она успела сменить платье, и даже как-то привести в порядок волосы. В окно бился ветер с наконец пролившимся дождем. А они пили чай, беседуя на обычные, утонченно-возвышенные темы. И Леон понял окончательно, что он — не буревестник, ищущий счастья в самой борьбе, хотя и желал честно внести вклад в постройку лучшей жизни; он был искренен, говоря о борьбе за благо народа — но надеялся найти счастье и для себя. Спустя годы, он вспоминал тот путь, которым они проходили каждый день, как что-то символическое — найти Ее, единственную и любимую, несмотря на все враждебные вихри, веющие над головами; вместе пройти сквозь бурю, сбивающую с ног.

Они обвенчались поздно осенью, в ноябре — через неделю после того дня. И лишь после этого квартира на пыльной и ветреной улице стала их общим жильем. Зелла не была товарищем по борьбе — она была женой, хозяйкой, опорой дома. Зима в Зурбагане похожа на позднюю северную осень — холодный дождь вместо снега, и промозглый ветер, дующий с моря неделями подряд, то яростно, то уныло. И сколько раз Штрих, взглянув на непогоду за окном, решал сам сходить за провизией в лавку на углу, где трактир — но забывал за работой, и спохватывался лишь увидев, как Зелла, войдя с улицы с корзиной, складывает мокрый зонтик; она просто делала все, ничего не говоря — готовила, стирала, убирала. В гимназии она больше не служила, но два, три раза в неделю уходила в любую погоду — давать частные уроки. Однажды Леон решил за ней проследить — как подобает мужу. Он верил Зелле, как самому себе, но даже малая тень подозрения была для него невыносима. В Организации разоблачили провокатора — незаметный человечек с крысиными глазками, полностью признал вину на революционном суде, после чего его увели люди товарища Третьего, стоявшие позади с браунингами наготове. И Штрих шел теперь за Зеллой, твердо намеренный узнать, куда она ходит; вдруг к нему пристал какой-то подвыпивший пролетарий, он то слезно просил грош на хлеб, то лез в драку, занося кулак; однако Леон больше боялся, что Зелла обернется; она давно скрылась за углом, когда Леон сумел наконец отвязаться от пьянчуги — чувствуя себя как вывалянным в грязи. Больше он никогда не пытался следить — решив доверять Зелле безоговорочно.

Через год родился сын, которого также назвали Леоном; унаследовав у матери любовь к книгам, он научился читать в четыре года. Дочку назвали Зеллой.

— …домой! — тем временем говорил сосед по купе — к семье, к покою. Дело есть дело — к доходу, однако доход сам зачем, если не для покоя и достатка? Впрочем, сказано же, не мы существуем для жизни, а жизнь для нас — люди различаются лишь по способу зарабатывать деньги, тратим же их все мы одинаково, а удовольствие-то именно в этом! Завтра небось встретимся в одном ресторане, в "Чайке" или в "Мин Херце", вместе со своими дражайшими половинами или с кем еще… Вы, простите за нескромный вопрос, по любви женились, или как?

Конечно, товарищ Первый не одобрил семейную жизнь Леона. Но Леон восстал тогда против Первого в свой единственный раз. Он не был агентом, связным, агитатором — он делал свою часть общего дела, не вставая из-за письменного стола, отдавая затем статьи и рукописи приходившим за ними курьерам. Разве станет помехой, если рядом с ним при этом будет любимая жена?

— Любая привязанность к чему бы то ни было, кроме дела, для нас опасна — жестко повторил Первый — понимаю, молодость играет: так выбери кого-нибудь среди наших! Или нет — обоих тогда не будет, для дела! Найди на стороне, какую-нибудь, квартирохозяйку — да только не привязывайся: легче будет после уходить.

— Кому легче? — спросил Леон — а ей?

— Ради общего счастья — ответил Первый — значит, и ее тоже. Революция победит, и встретитесь — тогда она за честь сочтет, тебя выбрать, как первого из борцов за всего человечества счастье! А если не сочтет — значит, недостойна! Неволить не буду — сам решай! Надеюсь — решишь правильно. Хочешь остаться среди нас — тогда поклянись, что бы ни случилось, наше дело будет для тебя выше семьи. Или — забудь про все, и уходи жить в гнилое обывательское болото. Так будет честнее.

Но Леон не мог даже представить ситуацию, в которой его нежная, умная, красивая Зелла может стать врагом. Святым монахом его называли иные дамы, не желающие понять, что для него нет женщин, кроме его жены. Он был счастлив с ней, в то же время исправно трудясь для Организации — своих товарищей по убеждению и разуму, в то время как жена была для него единственно близким человеком по духу; старики-родители были еще живы, и Леон регулярно им писал — однако как ему по-прежнему запрещено было приехать в столицу, так и отец его не хотел оттуда уезжать, и Леон замечал, что письма становятся все реже и короче. Так прошло восемь лет, родился мальчик, затем девочка. Где-то вдали, прочитав написанное Леоном за столом в его тихой мирной квартире, на улицы выходили толпы с красными знаменами. А он, закончив воззвание, которое завтра разлетится по всей стране до окраин, выводил на прогулку счастливых детей, и городовые, при виде прилично одетого господина с нарядной красивой дамой, подносили ладонь к козырьку.

В воскресный день, незадолго до отъезда, Штрих со всей семьей отправился в "Диво-Парк", на аттракционы. Они кружились, мчались куда-то, взлетали в небо, усевшись парами — Леон с Леоном-младшим, а Зелла с Зеллой-младшей, или же Леон с Зеллой, а дети друг с другом; погода была обычная, солнце и ветер — все снова держались за шляпы. Затем дети ездили на пони, и просто играли на зеленой лужайке, бегая и хохоча. И тут Штрих увидел среди веселящейся толпы Первого, в низко надвинутом на лоб картузе, с поднятым воротником, смотрящего на них неприязненно-презрительным взглядом. Не подходя к Леону, он затем просто повернулся и исчез. А при ближайшей встрече сказал, оставшись со Штрихом наедине:

— Можно ли быть счастливым, зная, сколько вокруг голодных и бездомных? Не станешь ли ты в семейном уюте спокойнее и добрее — сейчас, когда надо иметь негаснущее яростное пламя в душе? Подумай об этом, товарищ, и реши, с кем ты — с нами, или..

— … душа, это потемки! — продолжал без умолку говорить сосед по купе — любовь страстная, это конечно, хорошо, да только уж больно легко она в такую же ненависть оборачивается, знаю примеры! По мне, так лучше чтобы ровно все было и спокойно, чтобы поведение было пристойное, а в мысли чужие все одно не заглянешь. В жизни, как в законе — поступки лишь должны быть наказуемы, а что думает кто — так не все ли равно?

Зелла не знала о его истинном занятии, хотя наверное догадывалась, слушая яростно-обличительные речи своего мужа и видя его таинственные отлучки, встречи с разными людьми, получаемые и передаваемые бумаги. Несмотря на требования Первого, Леон, не забывший страшных дней в тюрьме, категорически отказался привлекать ее к делам — при всем покое текущей жизни, он не хотел подвергать риску близкого человека. К тому же он видел пример бывших в их Организации семейных пар, во исполнение партийных поручений не видевшихся неделями и месяцами, и даже заключающих фиктивные браки с другими людьми, если того требовало дело. И Зелла оставалась ему не товарищем, а женой и матерью его детей, дающей отдых его душе как тихую гавань после бури. У нее был редкий дар делать красивые, удобные вещи из самых простых, попавших в руки материалов и предметов, создавая атмосферу уюта и покоя. Он был счастлив с ней, и оттого иногда даже благодарил случай, забросивший его в Зурбаган. Был счастлив — до этого дня.

Поезд тем временем проезжал станцию. На соседнем, запасном пути стояли вагоны с солдатами, с платформ смотрели зачехленные пушки.

— К границе идут! — сказал сосед каким-то другим тоном — раньше, говорят, по ночам везли, теперь уже не скрывают. Или уже прятаться не хотят, или торопятся. Боюсь, скоро начнется..

Начало той, минувшей войны, было сумбурным и непонятным. Соседний император выступил с манифестом, государь также ответил резкостью. Никто не понимал, зачем проливать кровь, и Организация выступила с воззванием. Это был первый большой успех: тот-час вспыхнули волнения в запасных полках, не желающих идти на фронт, и на заводах, ради военных заказов переведенных на потогонный режим с фиксированной расценкой. Но вражеские полки под черно-желтым знаменем неудержимо рвались вперед, захватив все западные губернии и даже угрожая столице. С фронта шли санитарные поезда, много говорили о взятии заложников и других зверствах над мирным населением.

— А как же наш малыш? — тревожно спрашивала Зелла, держа за руку маленького Леона — он вырастет, его призовут на военную службу, и вдруг начнется война. Неужели ты снова станешь призывать к поражению всех властей и армий, не исключая ту, в которой будет твой сын?

— Когда он вырастет, свободные люди будут жить в вечном мире! — убежденно ответил Леон словами Первого — все армии и границы будут упразднены за ненадобностью, потому что если не будет императоров, знати и воротил, посылающих народ на войну, не будет и самих войн!

Никто из Организации мобилизован не был, добыв через Третьего медицинские свидетельства. Между тем война пылала со все большим ожесточением; бомбардировки мирных городов, взятия и казни заложников, нападения на пароходы и поезда с гражданскими людьми становились обычным делом. Штрих написал для "Зурбаганского Вестника" свою первую статью помимо Организации. Она называлась "О честных правилах на войне", и вызвала много мнений, как одобрительных, так и наоборот — тем не менее, о Штрихе заговорили, как об известной фигуре, и вскоре последовали другие статьи, принесшие заметный гонорар, даже за вычетом взноса в кассу Организации позволивший жить безбедно. Война наконец закончилась договором в Равенне, где все державы поклялись в вечном мире, в то же время точнейшим образом обговорив дозволенное и недозволенное в будущих войнах, и Штрих мог гордиться, что некоторые из положений его первой статьи вошли в тот договор — но мир оказался не вечным: едва признав свое поражение, черно-желтые начали подготовку к реваншу. Штриху стало страшно при мысли, что если бы началась новая война, Зурбаган оказался бы от него отрезан — по иронии судьбы он, страстный противник той войны, ехал сейчас домой, пользуясь одним из пунктов закрепившего ее исход договора, по которому подданные страны-победительницы могли пересекать границу без виз.

У таможенного чиновника было лицо, похожее на капустный кочан. Не поворачивая головы, он протягивал руку за паспортами; едущий без багажа Штрих интереса не вызвал, зато его попутчика заставили открыть чемодан, изучая не столько его содержимое, сколько дно и стенки. Штрих едва сдержал усмешку: так раньше перевозили их газету, напечатанную на тончайшей папиросной бумаге, но после того, как этот способ стал слишком хорошо известен, к нему прибегали редко. Ничего не найдя, чиновник вернул паспорта, и вместе с жандармами вышел из купе. Поезд тронулся.

— Выпьем за возвращение! — предложил сосед, достав бутылку шустовского коньяка и бокалы — по родной земле уже едем, граница позади! Еще пара часов — и дома!

Штрих согласился. Стоило ему закрыть глаза, как он видел жену и детей, как живых, стоящих рядом. Он выпил бокал одним глотком, вливая в себя не коньяк, а наркоз, и ему стало легко и приятно, хотя какая-то мысль еще крутилась в пустой голове, как муха в закрытой комнате. Попутчик услужливо налил второй бокал, Леон так же выпил и его, и тут мир вокруг внезапно закачался, рухнул и погас.

Он видел странный сон — будто он бежит, так быстро, как только может, задыхаясь, из последних сил. Вокруг туман, под ногами — земля странного вида: ее цвет, один и тот же повсюду, тускло-зеленый, прозрачности мутного стекла, переливчат. Мягкий удар ветра заклубил туман впереди, погнал к солнцу — и Штрих заметил изменение зеленоватого цвета почвы в голубоватый и синий, чем дальше, тем синее, цвета индиго. Земля вздрагивала, колебалась, по ней пробегала рябь, складки и борозды, ритмически следуя друг за другом. Вдруг ветер разогнал туман совсем — и под ногами заблистала вода: Штрих же не изумился и не испугался.

— Я сплю — сказал он себе — это всего лишь, сон. Как все, случившееся там. Там, куда я бегу.

В ста шагах от него, шел на всех парусах трехмачтовый барк; купеческая солидность его тяжело нагруженного корпуса венчалась белизной парусов, их тонкие воздушные очертания поднимались от палубы к стеньгам стаей белых птиц. Звонкие голоса матросов достигли ушей Штриха — в ответ он послал им проклятие; ему невыносимо было наблюдать это воплощение жизни, бодрой и целесообразной работы, движение корабля к далекой цели — когда сам он потерял все. Затем, не помня как, он увидел вокруг себя лес, залитый утренним солнцем, цветущую поляну, похожую на райские кущи, бабочек над лепестками. Топча цветы и бабочек, он рвался вперед; вот за перелеском открылся амфитеатр Зурбагана вокруг залива. Виден был маяк, на вершине горы что-то мелькнуло — развевающееся платье, или зонтик, унесенный порывом из рук. Штрих отвернулся, ему также невыносимо было смотреть, как кто-то повторяет его путь..

Он пришел в себя от того, что кто-то тряс его за плечи. В голове звенело пустотой. Над Леоном склонился его попутчик.

— Мы подъезжаем к Зурбагану — сказал заботливый сосед — вы проспали весь путь от границы: наверное, вам не следовало пить коньяк натощак и без закуски.

Штрих незаметно сунул руку в карман, вспомнив слышанное им о ворах, поящих встречных сонным зельем. Часы и бумажник были на месте, и ему стало стыдно, что он напрасно заподозрил хорошего человека. От выпитого все еще странно шумело в голове, и горизонт качался под ногами; видя затруднения Леона, все тот же попутчик предложил свою помощь до извозчика или авто, и Штрих после долго-го отсутствия ступил на землю Зурбагана, заботливо поддерживаемый под локоть своим дорожным знакомым.

Солнце склонялось к закату, отбрасывая длинные тени. На деревьях аллей появились первые желтые листья. Заканчивался один из последних тихих и ясных дней позднего лета или ранней осени; очень скоро задует свирепый нерей, принося дожди. Шумела вокруг разноликая веселая толпа, плыли над головами зонтики дам, лоточники предлагали товар, играла музыка уличных оркестров, комедианты веселили зевак, стояли городовые на перекрестках. Заботливый спутник подвел Штриха к краю тротуара, и тотчас же возле них остановился серый закрытый автомобиль. Через мгновение Штрих почувствовал, как его хватают под руки и заталкивают внутрь; не успел он опомниться, как автомобиль уже тронулся с места. На заднем сиденье, по обе стороны от Леона, сидели двое каких-то мрачных типов в одинаковом штатском, а рядом с шофером расположился его недавний сосед по купе.

— Позвольте! — возмутился наконец Штрих — по какому праву? Кто вы, куда меня везете?

— Не стоит шуметь — обернулся бывший попутчик, показывая жетон тайной полиции — вряд ли вы всерьез сомневаетесь в нашем праве везти вас, куда надо, товарищ Второй!

Штрих затравленно огляделся. Сопротивляться было бесполезно: любой из стерегущих его верзил мог легко справиться с двумя такими, как он. К тому же полицейские агенты наверняка были вооружены и обучены хитрым приемам японской борьбы, про которые сам он лишь читал в популярных романах о приключениях знаменитого сыщика фон Дорна.

— Послушайте, не знаю, как вас там! — в отчаянии воскликнул он — если вы знаете, кто я, то вам известно, зачем я здесь. Дайте мне увидеть мою жену, хоть на минуту, и после делайте со мной, что хотите! Осталось мало времени, она может умереть!

— Это точно! — усмехнулся попутчик — времени у тебя мало.

Автомобиль свернул на Трамвайную, и Штрих с удивлением заметил, что его везут не на бульвар Принца-Альберта, где размещалось управление тайной полиции, тот самый Большой Дом; однако больница также оставалась далеко в стороне. Но вскоре, узнав знакомые дома, окруженные садами, он с ужасом и омерзением понял, куда они едут.

— Мерзавцы, палачи! — выкрикнул он — вы хотите показать мне пепелище, где живыми горели моя жена и дети?

Полицейские захохотали. Штрих сейчас готов был убивать их голыми руками. Но будучи в положении, когда нельзя было и пошевелить пальцем, ему оставалось лишь кипеть возмущенным разумом, чувствуя себя в эту минуту большим фанатиком революции, чем сам товарищ Первый.

Автомобиль остановился. Штрих не верил своим глазам. Дом стоял целый и невредимый, видны были кружевные занавески на окнах и цветы на подоконниках. Нигде не было никаких следов огня, все вокруг источало мир и покой.

— А вы говорили, пепелище! — усмехнулся бывший попутчик и вопросительно взглянул на одного из агентов.

— Сейчас мадам выйдет! — ответил тот — вчера, позавчера, третьего дня в это же самое время!

И тут Штрих увидел Зеллу. Она вышла, все такая же стройная и красивая, в шелковом платье с кружевом, и широкой шляпке с вуалью, держа за руки Леона-младшего в матросском костюмчике и маленькую Зеллу. Леон завороженно следил сквозь стекло за каждым их движением; опомнившись, он хотел крикнуть им, что было силы, но полицейские были настороже. Ему умело заткнули рот, скрутили руки, и автомобиль покатил прочь, увозя Леона от его дома, жены и детей.

Он смутно помнил, как его привезли, как вели по каким-то коридорам. Его ввели в кабинет, усадили в кресло. В комнате, освещенной мягким электрическим светом, кроме него были еще двое: его спутник по поезду, и сухощавый седоватый человек с ястребиным профилем. Когда он обернулся, рассматривая Штриха в упор, тому захотелось вжаться в кресло: от седоватого исходила невидимая сила не знающего пощады хищника, его бесцветные глаза были похожи на ледяную прозрачную воду северных озер. Штрих понял, что это и есть Директор, о котором рассказывали не меньше страшных легенд, чем о подвалах этого большого дома. Сейчас Директор смотрел на Леона, как кот на пойманную мышь. Штриху было страшно, но осознание безвыходного положения придало ему решимость.

— Я протестую! — отчаянно выкрикнул он — согласно Уложению о уголовных наказаниях, я имею право услышать предъявленное обвинение и иметь адвоката, без присутствия которого могу не произносить ни единого слова!

Он сам не верил своей речи. Если даже половина слышанных им слухов правда, он не увидит никакого суда, а просто сгинет здесь без следа. Его не будут искать в Зурбагане, потому что никто из знакомых не видел, как он садился в поезд. По ту же сторону границы ни полиция, ни квартирохозяин, получивший плату вперед, даже не заметят пропажи какого-то иностранца; товарищи же просто сочтут его дезертиром. Он находился в руках беспощадных убийц, которые могли сделать с ним все, что хотели. Директор смотрел на него не отрываясь, и вдруг его тонкие губы тронула усмешка.

— Прежде всего, не надо так орать — сказал он ровным спокойным голосом — у меня отличный слух. Итак, вы признаете свое авторство этих опусов, товарищ Второй? А может, вас следует называть..

Тут Директор аккуратно перечислил несколько псевдонимов, под которыми выходили в их газете воззвания и статьи Штриха. Пораженный такой осведомленностью, Леон кивнул: бесполезно было отрицать уже известное. Директор извлек и положил на письменный стол несколько листков.

— Удивительно мягкая бумага — заметил он — кстати, когда нам удается перехватить крупную партию, мы ее не сжигаем, как пишете здесь вы. Несколько экземпляров подшиваются в дела, как вещественные доказательства, а прочие идут в ватерклозеты нашего Управления, давая заметную экономию на хозяйственные расходы. Впрочем эти пасквили часто иного и не заслуживают. Будь у нас чувство юмора, мы предъявили бы вам обвинение в клевете, то есть в распространении ложных, порочащих сведений.

Штрих молчал, чувствуя себя полузадушенной мышью в клетке с голодными котами. Директор перевернул лист и раздраженно ткнул в него пальцем.

— Вы пишете о нас так, словно мы застенок инквизиции, где кровожадные душегубы задались целью истребить как можно больше подданных своей же страны. Что мы по малейшему "подозрению в намерении" хватаем невинных людей, тащим их в пыточные подвалы, где даже со стен не сходит кровь, и после гноим вместе с крысами в сырых темных казематах, если не убиваем самым зверским образом без всякого суда. Но если уж вы сюда попали, наверное вам интересно будет узнать, как это происходит на самом деле?

Штрих молчал, не понимая ведущейся с ним игры. Директор продолжил поучительным тоном:

— Согласитесь, что истинной нашей целью является спокойствие государства, а не собственные садистские побуждения. И потому нет пользы в массовых арестах невиновных — во-первых, это без результата отвлекает много сил и времени, во-вторых, самая суровая кара, одинаково опасная для преступника и законопослушного гражданина, вызовет страх, но никого не удержит от злодеяния. По той же причине пытка применяется лишь к заведомо виновным, а не к свидетелям, и происходит не так грязно и неэстетично, как вы думаете. Мы все же не людоеды с островов Танариву, а цивилизованные, культурные люди, живущие в просвещенном двадцатом веке.

Бывший попутчик Штриха распахнул одну из дверей. Заглянув туда, Леон увидел стерильную чистоту и яркий холодный свет зубоврачебного кабинета.

— Здесь это и проходит — скучающе пояснил Директор — вас усадят в самое обычное кресло дантиста, зафиксируют особыми захвата-ми руки, ноги, туловище, голову, открытый рот. И не звероподобные громилы начнут крушить вам ребра подкованными сапогами, а интеллигентный человек в белом халате — кстати, хороший врач, при нужде оказывающий помощь нашим сотрудникам — будет медленно и тщательно сверлить ваши зубы так, что вам захочется тотчас же рассказать нам все. Грубые пытки неудобны еще тем, что оставляют внешние последствия, делающие человека малопригодным к дальнейшему сотрудничеству, здесь же после нашего взаимного согласия все следы могут быть легко устранены обычными пломбами. Другой наш сотрудник, много лет живший в Китае, научился там искусству целительства иглами, вводимыми в особые точки на вашем теле; однако это с большим успехом может быть применено и для допроса — и никто пока еще не сумел при этом промолчать. Нам нужны не внешние эффекты, а лишь результат — и мы достигаем его всегда. Рассказывать дальше, что мы можем с вами сделать — и сделаем, если захотим?

Штрих понял, что пытка уже началась. Еще при инквизиции жертве всегда сначала показывали орудия и подробно рассказывали об их назначении — иным хватало одного этого, чтобы сломать волю. Товарищи, прошедшие застенки, говорили, что лучшее здесь — представить, что ты уже умер, и все происходящее больше не имеет значения. Он попытался, но тщетно — и это было не малодушие: он вспомнил свою клятву, в самом начале — когда Первый заставил всех держать руку над горящей свечой. Легко клясться тем, что не очень ценишь — он же, после встречи с Зеллой, успел полюбить жизнь, во всех ее проявлениях; его идеалы остались при нем — однако же, теперь он не был готов отдать за них самое дорогое. Ему стало страшно — и он не мог понять, чего именно: будущей боли или будущего предательства.

— Конечно, вас поместят в камеру — продолжил Директор тоном экскурсовода — но не в темный сырой каземат, а в столь же чистое, светлое и абсолютно звуконепроницаемое помещение без окон. Никто не тронет вас и пальцем, напротив — даже пищу вам будут передавать через особый люк, так что вы не увидите и не услышите своих сторожей. Никакого зверства — мы же не виноваты, что наша психика устроена так, что после двух-трех суток такой абсолютной изоляции вы сами начнете биться головой о стену; впрочем, чувство времени тоже теряется, и вы не поймете, провели там неделю, месяц или даже год!

— Я требую суда! — отчаянно воскликнул Штрих — я готов понести наказание по закону, но пусть будет гласный суд, обвинение и защита!

— Знаете, почему вы здесь, товарищ Второй? — спросил Директор серьезно — мы ведь тоже не всеведущи! Мы не могли узнать, кто это пишет для вашего листка столь поджигательные воззвания — и никогда не узнали бы, если б у нас действительно, как пишете вы, работали одни тупые костоломы! Если вы читали Эдгара По, Конан Дойла, да и пресловутого фон Дорна — то помните обычный метод разгадки простых шифров, где каждый знак заменяет одну букву: известно, насколько часто каждая из букв или буквосочетаний встречается в любом рассматриваемом языке. Один человек, светлая ученая голова, предложил нам точно так же анализировать тексты, замечая характерные обороты, синонимы, построение предложений, всего двадцать шесть пунктов, сочетание которых у каждого автора индивидуально. Сравнивая множество газетных статей, мы вышли на вас — но пока что ни один суд не примет это за доказательство, как и ваше голословное признание. Так что юридически вы чисты, и судить вас, строго говоря, не за что — но к чему формальности, если мы оба знаем правду?

Штрих молчал, кляня себя за опрометчивое признание и не видя выхода из захлопнувшейся мышеловки. Директор достал тот самый номер "Вестника" и положил ладонь на заметку о пожаре.

— Впрочем, мы гуманные люди — сказал он утвердительно — и никогда не будем мучить человека без надобности. Зачем вас пытать и держать в камере, если мы отлично поладим и так? Ведь вы не хотите, чтобы это сообщение завтра оказалось правдивым?

Леон побледнел.

— Вы не посмеете! — крикнул он — она не виновна, она же ничего не знала! Если вы сделаете это, то вы просто чудовища, которых нужно убивать, как бешеных псов!

— Мы не посмеем — подтвердил Директор — зачем нам брать на душу грех: для этого найдется какой-нибудь мерзавец, из уголовных, которого после, может быть, даже поймают и самым законным образом повесят. Но будет ли от этого легче вам, а особенно — вашей семье?

Штрих весь напрягся, готовый броситься на палачей. Сейчас ему хотелось лишь одного — душить и резать тех, кто посягнул на самое для него дорогое.

— Видите вот эту кнопку под моей рукой? — скучающе произнес Директор — не делайте глупостей: вас все-го лишь изобьют, что будет и больно, и унизительно. Но даже если бы вы сумели, как сам фон Дорн, расправиться с нами японскими приемами, и вырваться наружу — это абсолютно ничего не изменило бы. Как и если вы наоборот, повеситесь, утопитесь, или выпрыгните из окна. Машина уже запущена, все приказы отданы — и теперь спасти вашу семью может лишь ваше полное и добровольное согласие. Мы играем честно, оставляя за вами выбор.

— Мерзавцы, подонки, палачи! — в исступлении повторял Штрих — вам придется убить и меня, потому что я не буду молчать. Такого не должно быть по любым законам, божьим или человеческим; я клянусь, что вы ответите за все!

— Этого пока и нет, вы же орете, словно это уже случилось! — поморщился Директор — повторяю, мы гуманные люди, и не будем убивать даже вас. У нас есть не только застенки, но и высокоученые лаборатории: там делают, к примеру, всякие снадобья, и лекарственные, и совсем наоборот. После того, что дадут вам, любой человек превратится в буйнопомешанного, что вполне правдоподобно для убитого горем мужа и отца. Строго по закону, вас поместят в сумасшедший дом, где вы так и останетесь до конца своих дней — без памяти, воли и разума, пускающим слюни и ходящим под себя. В этой роли вы будете не первым: нам нет нужды громоздить в подвалах штабеля трупов или тайно закапывать их, если можно оставаться в рамках закона. Впрочем, допустим, вам удастся как-то обрести разум, вырваться оттуда, и быть услышанным. Даже если нам и придется нести ответ — будет ли вам от этого легче?

— Что помешает вам исполнить свой дьявольский план даже после моего согласия? — крикнул Штрих — если моя семья останется в пределах досягаемости ваших рук!