— А, вспомнил… Регтайм «Ковбой Джо»…— сообщил Джимми, подходя к инструменту. — Ну конечно, регтайм «Ковбой Джо».
— Джимми, я прошу тебя, — вымолвила Глория срывающимся голосом.
— Щас, больно песенка хорошая, свинговая. — Джимми опустился на стул перед роялем, поднял крышку, и клавиши оскалились, будто пасть крокодила. — Так… ну-ка, поглядим… ага, как там…
Он принялся тыкать длинными пальцами в клавиши, и мы тотчас уразумели две вещи. Во-первых, Джимми Стюарту явно медведь наступил на ухо, во-вторых, он не умел играть на рояле. К тому же он позабыл все слова песни, кроме самого названия. Сколько лет наблюдал я его триумфальное шествие по экранам кинотеатров, но такое я видел впервые. Он истязал инструмент и фальшиво пел, тщетно силясь добиться лада. Хриплым голосом снова и снова повторял название песни, когда ему казалось, что он что-то пропустил. Это было все равно что смотреть на безрукого человека, задумавшего переплыть Ла-Манш. Меня разбирал смех, но я изо всех сил сдерживался, очень уж он гордился своим исполнением. Расправившись наконец с регтаймом «Ковбой Джо», Джимми повернулся к нам с довольным видом.
— Кто-нибудь желает послушать еще какую-нибудь песню? — радушно осведомился он.
Меня подмывало заказать «Усеянный звездами стяг», но до этого не дошло.
— Джимми, нам пора уходить, — сказала Глория. И они ушли.
Я воспринял выступление великого Джеймса Стюарта как великую честь; боюсь, однако, что его супруга думала иначе.
Всякий раз, когда коллекция Треста пополняется новым животным, это для нас поистине волнующее событие. Но «Хут Ирз», как их окрестил Джимми Стюарт, явились исключением из этого правила. Симпатичные тучные зверьки с тяжелым задом, как если бы они надели не по размеру большие штанишки, наши хутии были начисто лишены того, что называют яркой индивидуальностью. Радости бытия они излучали не больше, чем группа церковных старост, хоронящих своего товарища. Среди их повадок разве что одну можно было назвать эксцентричной. Подобно большинству созданий, они не читали специальных книг, описывающих присущее им поведение, а потому не знали, что им надлежит вести строго наземный образ жизни. С видом полного безразличия они тяжело взбирались по размещенным в клетках веткам и восседали под самой крышей, словно желая изобразить стайки бескрылых птиц. Правда, я частенько наблюдал, как детеныши затевают нечто вроде игры в салки, но делалось это весьма степенно; напрашивалось сравнение с раскормленными детьми из консервативных семей, снисходящих до подобных игр лишь по желанию родителей.
Когда число детенышей достигло удовлетворительной цифры, мы стали подумывать о реинтродукции хутий. Тогдашний наш ученый секретарь Уильям Оливер отправился на Ямайку, чтобы провести подготовительные мероприятия, а именно — выбрать подходящий район (подходящий с точки зрения хутий; в частности, важно было оградить их от посягательств охотников) и наладить сотрудничество с зоопарком Хоуп в Кингстоне. Всего в 1985-1986 годах на остров поступили сорок четыре особи, выращенные у нас на Джерси; их поместили семьями в специальных клетках в названном зоопарке. Тем временем в избранном районе тщательно изучалась растительность, чтобы мы могли быть уверены, что у хутий не будет проблем с кормом. После этого семьи выпустили по отдельности во временные садки у скал и специально подготовленных: нор. Через неделю-другую ограды убрали, с тем чтобы около трех месяцев наблюдать, как пойдут дела.
Поначалу все шло хорошо. Контроль показал, что за указанный срок исчезли только три особи, тогда как остальные быстро освоились и выглядели вполне удовлетворительно. Мы уже начали надеяться, что реинтродукция увенчается блестящим успехом. Однако при повторном контроле спустя некоторое время в том же году были обнаружены всего восемь особей. Все они, включая двух родившихся на новом месте, были в отличном состоянии. Полуторамесячные поиски не обнаружили других экземпляров. В следующем году удалось найти всего двух зверьков — выращенного на Джерси и родившегося, судя по всему, уже на Ямайке. Оба были в хорошем состоянии, но куда подевались все остальные особи, оставалось загадкой. Казалось бы, и с кормом здесь все в порядке, и охотники сюда не заходили. Оставалось предположить, что либо хутий поразила какая-то болезнь, либо они стали жертвами бродячих собак и кошек. Тем не менее мы не утратили надежду, вместе с зоопарком Хоуп создаем достаточно большую плодовитую колонию, чтобы при помощи студентов Вест-Индского университета осуществить новую попытку реинтродукции.
Все огорчения, связанные с провалом попыток возвращения животных в природную среду, возмещаются с лихвой, когда объединенные усилия приносят успех, как это было с золотистыми львиными тамаринами. Вместе со своими близкими родичами, мармозетками, эти очаровательные существа, самые маленькие среди приматов, обитают в приморских дождевых лесах Бразилии. К сожалению, именно эти леса подвергались особенно беспощадной вырубке, остались только редкие купы, подчас не связанные между собой, так что обитающие в них животные оказываются в изоляции и не могут обновлять генетический ресурс, спариваясь с другими особями, хотя бы их разделяло всего несколько километров. Некогда дождевые леса в атлантическом приморье простирались на площади в 337 500 квадратных километров; теперь осталось меньше пяти процентов, да и на них непрерывно наступают топор, огонь и бульдозеры. Что влечет за собой исчезновение не только тамаринов, но и составляющих их особую экосистему полчищ других животных и растений. Срубить тропическое дерево — все равно что разрушить большой город, ведь на нем и вокруг него обитают тысячи тварей.
Золотистый львиный тамарин, вероятно, один из самых красивых представителей млекопитающих. Размерами чуть больше новорожденного котенка, он одет в шерсть, словно состоящую из золотых нитей; пальцы золотистых тамаринов длинные, так сказать, «аристократические». От лица переливающуюся блеском шубку отделяет подобие гривы; отсюда забавное сходство со львом. Движения, как у всех тамаринов и мармозеток, поразительно быстрые, подчас за ними невозможно уследить глазом. Золотистые тамарины всеядны, предпочитают плоды и насекомых, однако охотно едят древесных лягушек и даже (недавнее открытие) забираются днем в дупла, чтобы пополнить свою диету спящими летучими мышами. Общаются они между собой звуками, очень похожими на птичьи трели и чириканье.
Мало того что уничтожается природная среда тамаринов, они еще пользуются популярностью как комнатные животные и как объект для биомедицинских исследований, посему в конце шестидесятых и начале семидесятых годов стало очевидно, что золотистым тамаринам грозит вымирание. Считалось, что в уцелевших лесных урочищах осталось не больше полутораста особей. Тревожная ситуация нашла свое отражение в блестящих трудах доктора Адельмара Ф. Коимбра-Фильо, нынешнего директора Центра приматов в Рио-де-Жанейро. В 1972 году состоялась конференция, где обсуждали нависшую над этими животными угрозу и попытались определить, сколько особей уцелело в природной среде и в неволе. Стало очевидно, что наряду с защитой диких популяций чрезвычайно важно создать жизнеспособные колонии в неволе. Успехом в этом деле мы обязаны прежде всего самоотверженному труду доктора Девры Клейман. До 1980 года лишь очень немногие зоопарки, преимущественно американские, располагали экземплярами золотистых львиных тамаринов. Эти зоопарки осторожно приращивали свои маленькие популяции и добились заметного успеха. За пять лет численность особей в неволе возросла со ста пятидесяти трех до трехсот тридцати, почти вдвое превысив число золотистых, обитающих в природной среде. Каждый год рождалось от пятидесяти до шестидесяти тамаринов, так что теперь образовалась достаточно крупная устойчивая популяция и можно было подумать о том, чтобы вернуть несколько выращенных в неволе особей в природную среду. Успеху проекта способствовало образование сообщества зоопарков для работы с тамаринами.
Получив в 1978 году нашу первую пару золотистых, мы тоже присоединились к сообществу. Появление у нас этих зверьков стало подлинной сенсацией. Одно дело — видеть живописное или фотографическое изображение животного, совсем другое — лицезреть его во плоти. Переливающиеся золотом, точно дублоны, крохотные приматы носились по своей клетке с такой быстротой, что казалось, кто-то разбрасывает металлические слитки. Исследуя новую обитель, они обменивались трелями и чириканьем, как будто миниатюрные экскурсоводы рассказывали друг другу, где и на что следует посмотреть.
Когда наконец золотистые освоились, они стали главным аттракционом в нашем ряду игрунковых, превосходя красотой и своеобразием остальных представителей этой очаровательной группы приматов. И настал день, когда самка благополучно разрешилась двойней (это норма), малюсенькими золотыми самородками, которые свободно уместились бы в кофейной чашке. С личиком меньше монетки, их было почти невозможно разглядеть, когда они первое время цеплялись за густой мех родителей. Став постарше, они осмелели и стали покидать родительские объятия, чтобы самостоятельно исследовать клетку, однако тотчас мчались обратно, когда им чудилась некая опасность. Восхитительное зрелище являлось глазу, когда освещенные солнцем малютки гонялись за нечаянно залетевшими сквозь проволочную сетку бабочками. Мало того что они исполняли немыслимые прыжки и балетные пируэты, ловя изящно порхающих насекомых, крохотные шубки переливались самыми различными оттенками, от красновато-коричневого до бледно-золотистого. Почему-то мое предложение назвать малышей Форт и Нокс встретило такой отпор со всех сторон, что пришлось отказаться от этой идеи.
Тем временем продолжалось развитие планов возвращения золотистых в природную среду. Естественно, такой грандиозный замысел требовал тщательной разработки и осторожности в подходах. Следовало произвести экологическую разведку, определить численность дикой популяции, затем найти свободные участки с условиями, позволяющими выпустить особи, выращенные в неволе. Одновременно в пяти зоопарках США отобрали пятнадцать тамаринов и отправили в Центр приматов в Рио для промежуточной подготовки. Животное, рожденное в неволе, скажем в третьем поколении, приучено питаться в определенные часы, оно избавлено от необходимости добывать себе корм. Важнейшая черта защищенного мира неволи — отсутствие хищников вроде змей и ястребов; даже гомо сапиенс воспринимается как щедрый на дары заботливый друг. А потому животных надлежит постепенно приучать к суровым реальностям леса, чтобы они могли там выжить. Так, было обнаружено, что тамаринов пугают качающиеся ветки. В приличном зоопарке они лазают по надежно укрепленным веткам, и сгибающаяся под весом опора вызывает страх, пока не научишься с ней управляться. Животным следовало также привыкать к употреблению, наряду с обычной диетой, совсем незнакомых диких плодов, и было чрезвычайно интересно наблюдать, как молодые особи обучаются быстрее и делятся своим опытом со старшими.
Поначалу реинтродукция проходила медленно, но постепенно животные и ответственные за проект люди набирались опыта, и дело пошло на лад. На одной фотографии можно видеть, как выращенный в неволе тамарин ест лягушку, чего он никогда не получал в своем зоопарке в Вашингтоне; было очевидно, что животные хорошо осваиваются в новой среде. Следующая фаза предусматривала интродукцию выращенных в неволе животных в места обитания диких, и великим событием стал первый случай, когда самка из зоопарка родила двойню от дикого самца.
К тому времени мы на Джерси вырастили больше двадцати пяти золотистых львиных тамаринов, так что могли принять участие в реинтродукции, выделив пять наших особей. Их выпустили семейной группой в лесочке, где не было диких тамаринов, и мы гордимся тем, что наши питомцы были первыми среди рожденных и выращенных в неволе, которые дали потомство в природной среде. Вот доказательство для сомневающихся, что, если усилия различных специалистов согласно направляются к общей цели, размножение животных в неволе не только возможно, но позволяет спасти от вымирания множество видов.
На всю жизнь запомнился мне дивный пикник с Роджером Пэйном и его семьей во время моей второй поездки в США. Я говорю о том самом Роджере, что провел такие замечательные исследования китов; это ему мы обязаны записями чудесных скорбных китовых песнопений, которые слушаешь, затаив дыхание и жаждая постичь, что же такое эти удивительные огромные создания говорят друг другу. Впрочем, во время упомянутого пикника Роджер в основном расспрашивал меня о работе Треста, и я постарался рассказать ему о наших задачах и целях.
Под конец Роджер сказал:
— Кажется, я тебя понял — вы выращиваете животных, с тем чтобы вернуть
В короткой фразе он обозначил одну из главных проблем выращивания животных в неволе; за неимением лучшего определения назову ее «синдром
Маленький остров Родригес расположен в океане в шестистах пятидесяти километрах к востоку от Маврикия. Один из первых европейских поселенцев, Легва, называл Родригес раем с густыми кущами, населенными дивными тварями. Тут обитала удивительная длинноногая птица пустынник, чем-то похожая на современного африканского секретаря. А гигантские черепахи водились в таком количестве, что, как говорится в одном источнике, по их спинам можно было «пройти… свыше ста шагов… не ступая на землю». (Говорят, в прошлом в Англии белка могла пробежать по деревьям и живым изгородям от Лондона до Абердина, ни разу не спускаясь на землю.) Еще в этом тропическом раю обитали геккон метровой длины, земляной попугайчик и много иных необычных созданий. Теперь Родригес, сухой, эродированный, открыт палящим лучам тропического солнца; на нем почти не осталось зелени, потесненной людьми. Исчез длинноногий пустынник, исчез земляной попугайчик, нет больше огромного геккона и мостовых из черепашьих панцирей. Остались только клочки леса, и в самом большом из них, получившем название Каскад Голубей, обитает единственная в мире колония крыланов (они же — летучие лисицы) с ярко-желтым мехом на теле и голове. В 1976 году мы с Джоном Хартли побывали на Родригесе и отловили для размножения восемнадцать крыланов; вся популяция тогда насчитывала сто двадцать особей. Несколько экземпляров были помещены в птичнике маврикийского правительства на Блэк-Ривер (где содержатся также розовые голуби), трех самцов и семь самок мы привезли на Джерси. Здесь нами выращены девяносто детенышей, и мы учредили вспомогательные колонии как в других зоопарках Великобритании, так и в США. Число особей достигло такой цифры, что пришло время подумать об интродукции. Но где?
Родригес для этого не годится. Популяция, из которой мы с Джоном отловили экземпляры для размножения, теперь, слава Богу, выросла примерно до восьмисот особей, благодаря тому, что остров в последнее время обходили стороной ураганы и нашествие людей на Каскад Голубей сведено до минимума. Однако, судя по всему, больше восьмисот крыланов уцелевшие на Родригесе клочки леса прокормить не в состоянии. И даже при успешном ходе программы лесовозобновления на острове пройдет не один год, прежде чем новые леса смогут принять крыланов. Да и будь возможным создать вторую колонию в Каскаде Голубей, все равно остается проблема ураганов. Очередное стихийное бедствие в любое время может обрушиться на остров и смести деревья, как сильный ветер срывает с вашей шеи шарф.
Нами рассматривалась кандидатура архипелага Чагос, лежащего в океане в полутора тысячах километров от Родригеса. Здешние острова необитаемы, циклоны и пассаты обходят их стороной. Может быть, именно поэтому ветры не приносили сюда крыланов. Три атолла — Диего-Гарсия, Перос-Баньос и Саломон
— вероятно, могли бы прокормить колонию летучих лисиц. Когда-то на них посадили кокосовые пальмы для получения копры, но в 1972 году плантации были покинуты. Некоторые огороды и фруктовые сады, посаженные до той поры, одичали и могли бы служить источниками корма для интродуцированных крыланов.
Надо ли уточнять, что Диего-Гарсия, подобно многим другим симпатичным островам, был превращен в военно-морскую базу, и теперь доступ туда строго ограничен. Но два других атолла, вероятно, способны обеспечить кормом колонию летучих лисиц, хотя всегда рискованно внедрять в экосистему чужеродных животных. Известно, сколько бед они способны натворить — будь то олени в Новой Зеландии, кролики в Австралии или ослы на Галапагосах. Правда, на островах архипелага Чагос естественная растительность уступила место кокосовой пальме, кроме того, туда завезли крыс, кошек, свиней и коз, пагубно воздействующих на любую экосистему. Таким образом, интродукция родригесских крыланов не ухудшила бы ситуацию, зато могла бы помочь спасти вид от вымирания, а заодно — кто знает? — способствовала бы восстановлению растительности.
Доказано, что крыланы выступают в лесах в роли садовников, участвуя в опылении цветов. Больше того, косточки поедаемых ими плодов падают вместе с пометом на землю и прорастают, так что отдельные виды деревьев распространяются на обширной площади. Неразумно, как это делают многие люди, презрительно говорить — какой, дескать, прок от данного животного или растения, ибо прок, несомненно, есть, пусть он даже не сразу заметен. «Садоводческая активность» крыланов приносит пользу полчищам других форм жизни, включая человека.
Мы запросили разрешение посетить Диего-Гарсия, власти нам отказали и предложили обратить внимание на другие острова. К чему мы и приступаем, мечтая найти надежное прибежище для наших маленьких золотистых летучих лисичек, очень похожих на игрушечных медвежат. Надеюсь, когда мы остановимся на каком-то острове, он не успеет превратиться в полигон для испытания атомных бомб. В мире, где убийство почитается важнее сохранения жизни, всякое возможно…
Пока родригесские крыланы все еще страдают от «синдрома
Когда мы с Джоном Хартли разрабатывали на Маврикии планы спасения розового голубя, мое внимание было привлечено к проблемам острова Круглого
— вулканического конуса площадью около ста пятидесяти гектаров, лежащего в море километрах в двадцати к северо-востоку от Маврикия. Он примечателен тем, что на этом клочке суши водятся целых два вида ящериц, два вида змей и несколько видов растений, не известных нигде больше в мире. Кроме того, это один из немногих возвышенных тропических островов, свободных от крыс и мышей, а еще здесь гнездятся разные морские птицы. В прошлом Круглый напоминал Маврикий в миниатюре: верхние части склонов покрывала чаща эбенового дерева и других пород с жесткой древесиной, понизу остров опоясывала пальмовая саванна. Но в начале прошлого века какой-то болван завез на Круглый несколько коз и кроликов — главных врагов растительности. Это было все равно что запустить в овчарню саблезубого тигра. Чего не съели козы, умяли кролики; скоро верхний лес вовсе исчез и саванна начала отступать под натиском противника, а разрушаемый эрозией островок медленно, но верно поглощался океаном. Когда я впервые туда попал, он напоминал покрытое шрамами, изможденное лицо столетнего индейца; сохранились только редкие пальмы, несколько панданусов да кое-где низкий кустарник. Было очевидно, что нужно срочно спасать рептилий, так как среда их обитания быстро сокращалась. Мы с Джоном дважды посетили Круглый, поскольку маврикийские власти согласились, что необходимо отловить ящериц и попытаться разводить их сперва на Джерси, затем, по возможности, на Маврикии. Нам сообщили, что принимаются меры, чтобы справиться с кроликами и козами.
Мне доводилось ловить животных в самых разных уголках мира, и нигде эту операцию нельзя было назвать простой. Что до рептилий острова Круглого, то они всячески старались облегчить нам задачу. Сцинки Телфэра были до того ручными, что, когда мы устроились перекусить в тени под зелеными дланями листьев пандануса, крупные ящерицы поспешили присоединиться к нам. Окрашенная в серовато-коричневый цвет гладкая чешуя переливалась на солнце всеми цветами радуги; глядя на нас живыми, умными глазами на заостренной голове, они забирались к нам на колени, протягивая толстые черные языки к крутым яйцам, помидорам и ягодам страстоцвета. Сцинки ели очень аккуратно, потягивая из наших стаканов пиво и кока-колу с манерами деревенских леди, приглашенных на чай к приходскому священнику. Мы чувствовали себя последними негодяями, когда в завершение трапезы похватали наших хорошо воспитанных гостей и засунули головой вперед в мешки из мягкой ткани, подобно тому как в «Алисе» Сумасшедший Шляпник и Мартовский Заяц затолкали Соню в чайник. Далее нам нужно было поймать гекконов Гюнтера — тучных ящериц длиной около двадцати сантиметров, с огромными золотистыми глазами, с широкими присосками на пальцах и мягкой, точно бархат, пепельно-серой кожей в черную крапинку. Гекконы оказались не такими общительными, как сцинки, они предпочитали оставаться среди уцелевших клочков саванны, цепляясь за стволы пальм повыше от земли. Пришлось нам прибегнуть к более сложным методам, напоминающим рыбную ловлю. Мы захватили с собой длинные бамбуковые шесты с нейлоновой петлей на конце. Гекконы кротко ждали, пока мы надевали петли на их толстые шеи. После чего оставалось только стащить жертву вниз и отправить в мешок, что требовало величайшей осторожности — стоило геккону испугаться и дернуть посильнее, и нейлон мог поранить тонкую, словно папиросная бумага, кожу. К счастью, все обошлось, и в наших мешках собралось двадцать сцинков и шестнадцать гекконов.
На очереди были змеи. Оба вида, обитающие на острове Круглом, неядовиты; они отдаленные родичи группы, включающей удавов тропической Америки, но выделены учеными в особое семейство. Один, длиной около метра, окрашен в оливковый цвет со светлыми пятнами. Днем эти змеи отдыхают среди сухих листьев, обрамляющих ствол пальмы латания; несколько таких пальм уцелели на участке саванны. Ловить их было легко — нащупал рукой среди листьев и тащи. Трудность заключалась в том, чтобы разглядеть их, поскольку они лежали совсем неподвижно. Со вторым видом нам не повезло — эти змеи обитают в норах, и обнаружить их почти невозможно. Последний раз представителя этого вида наблюдали в 1975 году; потом пришли к заключению, что он вымер. Все наши поиски ни к чему не привели, оставалось только с сожалением решить, что так оно и есть.
Вернувшись на Маврикий, мы обнаружили, что там поднялся страшный шум в связи с планами истребления кроликов и коз на острове Круглом. Властям советовали прибегнуть к яду, поскольку из-за сложного рельефа все другие способы казались малопригодными, и подходящим ядом называли стрихнин. С ним отнюдь не приятно иметь дело, но, к сожалению, тогда в распоряжении властей не было другой отравы, подолгу сохраняющей свою силу под лучами палящего солнца. Теперь-то, конечно, можно осуждать этот выбор, ведь стрихнин мог отравить не только кроликов и коз, но и некоторых рептилий. Так или иначе, тогда ничего лучшего не было предложено, а необходимость быстрейшего освобождения Круглого от прожорливых травоядных не вызывала сомнений. В это время кто-то из причастных к проекту людей поведал о нем газетчикам, и началось…
Ряд обществ покровительства животным в Великобритании поднял истерический вой, и один из представителей этих обществ дошел до того, что заявил сэру Питеру Скотту (который пытался посредничать), что, дескать, все эти угрожаемые виды на острове Круглом не стоят жизни одного кролика. На Маврикии Общество борьбы против жестокого обращения с животными, до той поры всячески помогавшее нам и не возражавшее против применения яда на Круглом, вдруг струсило и поспешило дать задний ход, заявляя, что травить коз и кроликов — чрезвычайная жестокость и этого ни в коем случае нельзя допускать. Тщетно толковали мы, что кролики и козы с такой скоростью уничтожают собственную кормовую базу, что их ждет медленная смерть от голода, куда более мучительная, чем быстрая кончина от яда. Одно английское общество, пекущееся о благе животных, направило на Круглый меткого стрелка, чтобы он попытался освободить остров от коз, и ему, к великому нашему удивлению, это удалось. Говорю «к удивлению», потому что пугливые козы обосновались на самом краю потухшего кратера — самом опасном и труднодостижимом месте на всем острове Круглом. Однако хитрые ненасытные кролики оставались, а с ними оставалась и наша проблема.
Как раз в это тревожное время произошел забавный случай, чуток развеселивший нас. В Англии главным противником проекта истребления кроликов был некий доктор Гленфиддис Бэлморэл. Разумеется, я привожу здесь не подлинное имя доктора, но оно было достаточно необычным, чтобы не запечатлеться в памяти. Мы с Джоном Хартли и моим другом Вахабом Овадалли, старшим лесничим Маврикия, участвовали в одной конференции в Лондонском зоопарке, и, просматривая список участников, я обнаружил фамилию грозного доктора. Если только, сказал я себе, нам троим удастся потолковать с ним с глазу на глаз, мы уж как-нибудь сумеем его вразумить. Тщательно разработав план похищения, я сперва попросил Майкла Брембелла, тогдашнего заведующего отделом млекопитающих в Лондонском зоопарке, разрешить нам воспользоваться его домом, расположенным на берегу канала Риджентс-парк, недалеко от помещения, где проходила конференция. Затем я уговорил одного деятеля представить меня доктору Бэлморэлу. Доктор произвел на меня впечатление человека симпатичного и разумного, я даже удивился — как это он мог занять столь экстремистскую позицию в вопросе об «изничтожении Банни». Сказав, что мне и моим коллегам хотелось бы обсудить с ним одну проблему, я спросил, не согласится ли он во время перерыва выпить с нами по стаканчику в доме Майкла. Он охотно согласился. К сожалению, доктор предпочел встретиться с нами в тот момент, когда один из участников выступал с докладом о размножении ламантинов — животных, к коим я отношусь с великой нежностью. Пришлось мне пропустить этот доклад, очень уж важно было решить вопрос с островом Круглым. Одна из многих жертв, принесенных мной на алтарь природоохранного дела.
Как бы то ни было, мы завели доброго доктора в дом Майкла, совершили набег на буфет и вскоре могли наблюдать, как наша жертва тает под воздействием хороших порций джина с тоником. Я приступил к рассказу о проблемах острова Круглого и его глобальной важности. Добрый доктор слушал, кивая с умным видом. Когда я выдохся, включился Вахаб и рассказал про грозящую кроликам голодную смерть, нарисовав такую жуткую картину, что все мы чуть не прослезились. После Вахаба в бой вступил Джон, объяснил с ученым видом, что остров Круглый исключительно важен в биологическом смысле и было бы преступлением позволить кроликам опустошить его. Доктор продолжал кивать и поддакивать, говоря: «Совершенно верно… согласен… да-да, конечно…» А потому, когда мы выпустили весь пар, нас изрядно потрясла его ответная реплика:
— Однако я, право, не вижу, чем могу быть вам полезен.
Я тупо уставился на него.
— Но ведь вы — доктор Гленфиддис Бэлморэл, верно?
— Да, — озадаченно подтвердил он.
— Из Общества охраны пернатых и косматых? — Нет-нет, — ответил доктор, — я из Общества охраны и лучшего понимания жесткокрылых.
Не тот доктор! Но кто бы мог подумать, что в мире существуют два доктора с одним и тем же необычным именем? Хуже всего, что я таки пропустил доклад про ламантинов…
Тем временем в ботаническом саду на Маврикии были благополучно выращены пальмы из семян, собранных на острове Круглом, и мы достигли замечательного успеха в размножении всех видов рептилий, привезенных на Джерси. Число гекконов Гюнтера в нашем зоопарке достигло двухсот тридцати пяти, общительных сцинков Тэлфера — трехсот двадцати семи, но особенно гордились мы тридцатью одним удавчиком. Экземпляры сцинков и гекконов предоставлены нами взаймы для размножения в США, Германию, Францию, другие зоопарки Соединенного Королевства, в Голландию и Канаду, что обеспечивает надежное представительство вида в неволе. Несколько удавчиков, естественно, отправлены в Канаду — в Фонд размножения рептилий Джефа Гэерти, щедрый взнос которого помог построить наш Дом рептилий.
Итак, теперь мы располагали и пальмами, и рептилиями для реинтродукции на остров Круглый; все упиралось в наличие там полчищ зловредных пришельцев. Нам было «куда» вернуть местных животных и растения, но это «куда» пока не подходило для реинтродукции.
С тех самых пор, как много лет назад я побывал в Новой Зеландии, поддерживаю связь с тамошней Службой охраны диких животных, едва ли не лучшей в мире. В одном из писем туда я рассказал о наших проблемах, связанных с островом Круглым, и спросил, зная, сколько хлопот причиняют новозеландцам крысы и одичавшие кошки на прибрежных островках, не могут ли они что-нибудь посоветовать. Дон Мертон ответил, что, пожалуй, знает, как решить нашу проблему. В Новой Зеландии была изобретена новая отрава для млекопитающих, не вызывающая болей, в отличие от стрихнина, и сохраняющая свои свойства при экстремальных температурах. Дон добавлял, что он и несколько его коллег могут быть ненадолго отпущены, если мы официально обратимся в Службу охраны диких животных, и они охотно помогут нам своими знаниями и практическими навыками. Невероятно, сказал я себе, тем не менее через некоторое время Дон прибыл на Маврикий со своими друзьями, с несколькими центнерами смертоносного яда, палатками, тентами и прочим снаряжением. Мы понимали, что в два счета с такой работой не управиться, ведь предстояло отравить всех кроликов на ста пятидесяти гектарах, напоминающих лунный ландшафт. Тяжелый груз предстояло доставить на Круглый вертолетом, поскольку тащить его от причалов вверх по отвесным скалам было невозможно. Только наши друзья все упаковали и приготовились выполнить ответственное задание, как правительственный вертолет, на который мы надеялись, вышел из строя. С отчаянием думали мы, что теперь придется все отложить до другого раза, как благосклонная судьба пришла на выручку. На Маврикий прибыл с визитом вежливости миноносец австралийских ВМС, у коего на палубе стоял новехонький вертолет. Посольство Австралии благожелательно восприняло горячие телефонные просьбы, и австралийским ВМС было предложено помочь нам. Миноносец «Канберра» доставил Дона с его людьми, плюс снаряжение и яд, плюс запас воды на полтора месяца (на острове нет источников) к Круглому, после чего винтокрылая машина перебросила одушевленный и неодушевленный груз на единственный клочок острова, который с натяжкой можно было назвать плоским. Здесь Дон разбил лагерь, и его отряд приступил к работе.
В тяжелейших условиях они потрудились на славу; спустя полтора месяца Дон заключил, что задача выполнена. Тем не менее через год он снова побывал со своей бригадой на Круглом. Ибо уцелей на острове хоть один десяток особей обоего пола, попытка избавиться от кроликов сыграла бы всего лишь роль выбраковки с последующим «демографическим взрывом», который вернул бы нас на исходные позиции. Однако при повторном визите Дон не обнаружил ни одного кролика и прислал мне замечательные фотографии, свидетельствующие, что на изборожденной складками, иссушенной, эродированной поверхности Круглого уже появляется нежный зеленый покров, сулящий острову возрождение. Разумеется, работа на этом не остановилась: там будут посажены пальмы и, надеемся, жесткодревесинные породы. Сверх того, мы надеемся, что через полсотни лет Круглый станет таким или почти таким, каким был двести лет назад, служа надежным убежищем для своих необычных, уникальных обитателей.
Совсем недавно нас посетил известный писатель Ричард Адамс, автор посвященного кроликам бестселлера «Уотершип Даун». Джереми вызвался показать ему зоопарк и, как всегда, с растущим воодушевлением рассказывал гостю о нашей работе и разных направлениях деятельности Треста. И допустил промашку, когда дошла очередь до острова Круглого; там ведь происходили вещи, о которых мистеру Адамсу вряд ли стоило знать.
— Так вот, — горячо повествовал Джереми, — когда истребили коз, мы сумели также избавиться от трех тысяч кро… кро… кро…
Джереми вдруг запнулся. Вряд ли человеку, написавшему бестселлер «Уотершип Даун», будет приятно услышать, что ты участвовал в истреблении трех тысяч кроликов…
Они молча посмотрели друг на друга. Джереми мучительно покраснел.
— Все в порядке, — спокойно молвил Ричард Адамс. — Не возьму в толк, с чего это люди думают, будто я безумно люблю кроликов только потому, что написал о них книгу.
Итак, в сотрудничестве с правительством Маврикия и при помощи новозеландской Службы охраны диких животных и ВМС Австралии наш Трест спас остров Круглый. Как я затем написал Роджеру Пэйну, мы нашли, «куда» вернуть «их». Но дело этим не ограничивается: мне кажется, мы тем самым внесли нечто новое в обычное представление о зоопарках. Нам удалось не только показать, что разведение животных в неволе — будь то на Джерси или на родине вида — играет важнейшую роль, мы продемонстрировали, что зоопарк способен помочь восстановлению и защите среды обитания животных, коими он занимается.
Уверен — то, что сделано нами для острова Круглого, послужит моделью для многих уголков Земли с подверженной сходным угрозам хрупкой экосистемой. Надеемся, нам удалось показать, что зоопарки способны преобразиться из бесплодных зверинцев старого типа (каких на свете осталось еще слишком много) в живой инструмент сохранения других форм жизни, обитающих на этой планете вместе с нами. На наш взгляд, все зоопарки, особенно в более богатых странах, обязаны стать такими, и, если скудость средств не позволяет им простирать свою деятельность на Маскарены, они неизбежно, стоит только осмотреться, увидят возле своего порога какой-нибудь остров Круглый, которому могут помочь, — настолько остро стоит сегодня в мире вопрос об охране живой природы.
Глава шестая. ПРАЗДНИК ЗВЕРЕЙ
Итак, в 1984 году мы отмечали две годовщины: двадцать пять лет назад я основал свой зоопарк и двадцать один год назад произошло его преобразование в Джерсийский трест охраны диких животных. А потому и в разгар празднества нам не мешало трезво оценить свои достижения.
Чего же мы добились? Ну, во-первых, сдается мне, нами доказано, что зоопарк может и должен служить важным винтиком в механизме охраны живой природы. Заговори я двадцать пять лет назад о размножении в неволе в присутствии серьезных деятелей, они бы вздрогнули и поспешили громко обсуждать другие дела, как если бы вам достало дурного вкуса признаться, что, на ваш взгляд, некрофилия — подходящий способ ограничения рождаемости. Однако же три года назад Международный союз охраны природы опубликовал заявление, где размножение видов в неволе названо важным инструментом их охраны. Интересно читать этот документ: в нем чуть ли не дословно изложены принципы, коими мы руководствовались четверть века и кои я проповедовал с шестнадцатилетнего возраста! Нас радует, что солидная организация наконец придала им респектабельность, но почему для этого понадобилось столько времени? Ладно, не буду брюзжать. Приятно, хоть и с опозданием, увидеть в своей пастве столь знатных апостолов.
Плодовитые колонии угрожаемых видов созданы нами не только на Джерси и в других подходящих зоологических коллекциях Европы и США, но и на родине животных. При нашем содействии питомники спроектированы и построены в таких странах, как Бразилия, Сент-Люсия, Маврикий, Марокко и Мадагаскар. Процветающая на Мадагаскаре плодовитая колония — особый случай в нашей практике: речь идет о самой редкой в мире килеватой черепахе ангонока; этот вид не представлен у нас на Джерси, но, возможно, появится, поскольку сейчас важно приумножить его численность, к чему с большим успехом приступил наш представитель на Мадагаскаре — Дон Рид. Разумеется, мы взялись за этот проект не в одиночку, нам помогают многие организации, особенно Всемирный фонд дикой природы, но роль мозгового центра выполняет Ли, и, судя по тому как идут дела, работа с ангонокой обещает стать отличным примером того, как следует разрабатывать и проводить в жизнь проекты такого рода.
Еще одним важным достижением я считаю создание нашего мини-университета
— Международного центра подготовки специалистов по охране и размножению в неволе угрожаемых видов, откуда студенты из развивающихся стран, пройдя курс обучения, возвращаются домой, чтобы руководить программами, разработанными нами при сотрудничестве с местными властями.
Вернувшись недавно с конференции МСОП в Коста-Рике, Джереми был рад сообщить, что встретил там двадцать два наших выпускника, в том числе из таких далеких друг от друга стран, как Таиланд и Бразилия: все они жадно слушали, что нового происходит в их альма-матер на Джерси, и оживленно обменивались новостями и суждениями. Словно там собрались вместе члены большой семьи, говорил Джереми, и было так радостно видеть, что наш Трест обучил и воодушевил стольких молодых людей из самых разных уголков планеты.
Теперь Центр подготовки наладил сотрудничество с Кентским университетом, где нашим выпускникам предоставлена возможность обучаться на первом в своем роде факультете, готовящем дипломированных специалистов по работе с угрожаемыми видами. Возможность пользоваться новейшим компьютерным оборудованием университета позволяет быстро и эффективно собирать нужные нам сведения со всего мира. Больше того, в 1989 году университет учредил у себя новый биологический факультет, и ко мне — великая честь — обратились с просьбой разрешить им присвоить этому факультету мое имя. Так что (опять-таки первый в своем роде) новый факультет будет называться Даррелловский институт охраны природы и экологии, сокращенно — ДИОПЭ. На моем родном языке эта аббревиатура — DICE — выглядит очень к месту, ведь борьба за охрану природы так похожа на «dice» — игру в кости.
От главных направлений, как на Джерси, так и в дальних странах, не отстают в своем развитии и другие стороны нашей деятельности. С результатами научных исследований, будь то на тему содержания животных в нашем зоопарке (включающую всевозможные аспекты ветеринарии, питания, биологии размножения) или по вопросам поведения и экологии видов в природной среде, можно знакомиться в библиотеках по всему свету. Быстро развивается просветительская работа, идет ли речь о джерсийских школьниках или о жителях Мадагаскара, где плакаты с изображениями лемуров и килеватой черепахи можно видеть повсеместно в школах и публичных зданиях.
Огромную помощь в нашей работе оказывают члены Треста, особенно в Северной Америке. Как я уже рассказывал, в 1973 году я отправился в США, где Том Лавджой и другие американские друзья оказали мне неоценимую помощь в учреждении Международного треста охраны диких животных. В 1986 году благодаря усилиям Саймона Хикса был создан Канадский трест охраны диких животных. Помимо того что появление родственных организаций расширило круг нашей деятельности, оно позволяет нашим американским и канадским спонсорам получать скидку с налогов на членские взносы и щедрые пожертвования, которые так важны для работы нашего Треста в международном масштабе.
И наконец, мы пожинаем плоды наших трудов в виде успешного возвращения в природную среду животных, выращенных в неволе. Такие редкие виды, как розовый голубь и золотистый львиный тамарин, благополучно осваиваются на новом месте жительства в лесах и, что особенно важно, начали приносить потомство. Чудесно видеть, как после многих лет осторожного развития плодовитых колоний мы можем возвращать животных туда, откуда они родом и где хорошо приживаются.
Итак, задачи, которые мы ставили перед собой, учреждая Трест, решаются
— пусть в разной степени, но, во всяком случае, механизм создан и открыт для совершенствования. Тем не менее всегда приятно слушать комплименты, и один из наиболее приятных мы услышали, когда в 1988 году доктор Уоррен Айлиф, директор Далласского зоопарка, бывший президент Американской ассоциации зоопарков и аквариумов, выступая в одном из университетов штата Техас, заявил:
— Спросите людей, какой зоопарк лучший в мире, — одни назовут Сан-Диего, другие Бронкс. Однако, если вы спросите самих работников зоопарков, профессионалов, включая их директоров, вам назовут Джерсийский зоопарк.
Такая оценка из-за океана, где мегазоопарки располагают мегадолларами, дорогого стоит.
Еще, как я тоже уже говорил, нам повезло в том, что мои книги помогли привлечь членов в наш Трест, показали людям, как важно разводить угрожаемых животных в неволе, открыли мне многие двери и позволили познакомиться с людьми, коих я иначе никогда не встретил бы. Что и стало так очевидно, когда мы начали готовить празднование наших годовщин.
На Джерси нас в нашей организации не так уж много, а потому «ребята» (как я упорно называю Джереми, Джона, Саймона и Тони, хоть это им совсем не нравится) частенько в конце рабочего дня поднимаются в мою квартиру выпить по стаканчику. Заходят и среди дня, если возникают важные вопросы, кои следует обсудить, прежде чем вынести наши рекомендации на рассмотрение руководящих органов Треста. Это позволяет отделить изрядное количество плевел от пшеницы и сильно сократить время прохождения вопросов в комитетах. Если я занят стряпней (люблю это дело), «ребята» размещаются вокруг стола на кухне, в иных случаях мы располагаемся в гостиной, где половина участников беседы сидят на полу среди разбросанных в кажущемся беспорядке бумаг.
В особых случаях — таких, как рождение горилленка или любовная связь золотистых тамаринов, — мы откупориваем шампанское; спешу добавить — не за счет Треста, а из моего собственного погреба. Утром дня, про который здесь пойдет речь, поводом послужило только что полученное мной известие, что для участия в нашем празднике на Джерси прибудет принцесса Анна.
— Принцесса согласилась открыть наш Центр подготовки, — произнес Саймон, возлежа на ковре и сжимая в руке фужер с шампанским. — Это превосходно. С этого начнем.
Хотя наш мини-университет действовал уже пару лет, «официальных крестин» еще не проводилось, и нам конечно же хотелось видеть нашу патронессу в роли крестной.
— И что потом? — спросил я; главное бремя организации торжественных мероприятий ложилось на плечи Саймона.
— Ленч, — ответил он. — Для узкого круга. Только члены Треста.
— Речи? — поинтересовался Джон.
— Надеюсь, Джерри выступит и принцесса произнесет ответный спич, — сказал Саймон.
— Господи, Сай, ты же знаешь — я ненавижу произносить речи, это обязательно?
— Обязательно, — подчеркнул Саймон. — Нельзя, чтобы принцесса выступила с речью, а основатель Треста молчал.
— Хотя бы несколько немудреных слов, — подбодрил меня Джон.
— Если немудреных, может, напишешь их для меня? — предложил я.
— Ты всегда правишь все, что я пишу для тебя, — возмущенно отозвался Джон.
— Это потому, что ты не умеешь писать, — заметил я. — Продолжай, Саймон, что там у тебя насчет вечера.
— На вечер у меня есть блестящая идея, — горячо произнес Саймон, сверкая голубыми глазами.
Мы дружно застонали, а Джереми даже зажмурился, и лицо его исказила мучительная гримаса, усиливая его сходство с герцогом Веллингтонским, испытавшим горечь поражения. Все мы знали цену блестящим идеям Саймона…
— Я вот что предлагаю, — продолжал Саймон, не замечая нашей реакции, — мы арендуем Гори-Касл и устраиваем там пышное зрелище.
Все прежние блестящие идеи Саймона блекли перед этой. Замок Гори-Касл, сооруженный в тринадцатом веке, возвышается над приютившимся внизу, у лукоморья, живописным рыбацким селением. Великолепный образец каменной кладки, он выглядит как новый, его стены, башни и бастионы нигде не тронуты пушечными ядрами. Кажется, замок только что построен Голливудом, и когда его освещают прожектора, так и ждешь, что на одной из стен сейчас появится Эррол Флинн. Гори-Касл — самый импозантный среди замков на Джерси; сам сэр Уолтер Рейли в бытность губернатором острова в начале семнадцатого века взял на себя заботу о его сохранности. Арендовать столь соблазнительный объект, сказал я себе, весьма заманчиво, но, увы, совершенно нереально.
— Арендовать Гори-Касл! — воскликнул потрясенный Тони. — Да кто же позволит тебе снять для твоей затеи замок!
— А что, когда они узнают, для кого это нужно, может быть, разрешат использовать его бесплатно, — невозмутимо отозвался Саймон. — Так вот, я представлял себе зрелище в средневековом духе. Думаю, там смогут разместиться что-нибудь около двух тысяч человек. Облачимся в костюмы той эпохи, будем жарить быка на вертеле, а еще…
— Две тысячи! — воскликнула Ли. — Кто будет их обслуживать?
— Официанты, — сказал Саймон, удивляясь, как это Ли сама не додумалась до такого простого ответа.
— И где же ты их возьмешь? — поинтересовался Джереми. — На всем острове столько не наберется.
— Доставим на самолетах, — не унимался упоенный своей идеей Саймон.
— А где они будут спать? — сердито осведомился Джереми.
— Палатки, — ответил Саймон. — Разобьем палатки на территории замка.
Мысленно я представил себе восхитительную картину — полчища злых португальских и испанских официантов, с жесткими плоеными воротниками, в шляпах с перьями, снуют вокруг палаток под проливным дождем.
— Как насчет туалетов? — спросил мрачно настроенный Тони, наш главный администратор и ветеринар, коему накануне довелось посвятить не один неприятный час проблемам дамских уборных.
Поделиться книгой: