Верните маму

Зойка медленно разжала пальцы и глянула на бабушку. Она хотела выйти из комнаты, но глянула на бабушку и бросилась вдруг ей на шею, еле выговаривая сдавленным горлом: «Бабушка, бабушка, ах, ба-а-бушка-а!» Слезы залили и лицо и все бежали, бежали, мешали дышать, мешали говорить, от них было некуда деваться.

Когда Зойка затихла, бабушка вытерла передником ее лицо, а потом свое.

— Вот мы и наплакались, старый да малый. Это ничего, так лучше. В себе держать тяжелее.

Бабушка скинула с себя платочек и привычно поправила полосы. Она всегда снимала платок, когда собиралась что-нибудь делать, вроде он ей мешал, и надевала его только на досуге.

— Это ты зря сказала, Зоенька, что тебе стыдно своей матери, — начала она мягко. — Совсем зря. Это не позор, а несчастье наше. Никакая она не дурная, с чего ты взяла? — бабушка расправила мокрый передник. — Отец твой, Зоенька, не велел мне рассказывать. Ты, говорит, мама, Галю не любишь, это мать твою, а потому, говорит, ты не так расскажешь. Плохо вроде я расскажу. А я не то что не люблю ее, горемычную, за что ее не любить? — но только у сына моего вот теперь жизни нету. А мне это каково? Ну ты мала, была бы побольше, ты бы все поняла.

— Я и теперь понимаю, — сказала Зойка.

— Ну вот и ладно. А я ее хаять не буду. Уж какая ей жизнь выпала, не доведись никому.

Зойка поджала ноги, подобралась, ей стало тревожно.

— Она сама из Белоруссии, мать твоя. Когда война началась, ей пятнадцать годов было. Место их, конечно, немцы заняли. А отец у нее председателем колхоза был, а потом партизаном стал. А Галя дома с двумя младшими братишками оставалась. Матери-то у них к тому времени уже не было. Когда немцы пришли в село, стали партизан искать. Кто-то и указал на них. Ну мать твою… уж и говорить-то страшно, пытали, мучили, все про партизан дознавались. Когда так не вышло, стали у нее на глазах братишек ее терзать. А она, значит, глядеть должна. Вот что, паразиты, делали.

Бабушка заплакала и оборвала свой страшный рассказ. Зойка не шевелилась.

— А одному-то было одиннадцать годков, — продолжала бабушка, — а другому-то, никак, только восемь. А она, значит, глядела на них и молчала. Сознание у нее помутится, ее немцы холодной водой отольют и — опять. Так и замучили обоих у нее на глазах.

Зойка выпрямилась и застыла, опять стала бледной. Вот она, война, страшное чудовище, уж вползло в ее дом и терзает самого близкого, самого лучшего человека — мать.

А бабушка говорила, что потом Галю погнали в Германию. Оборванных, голодных детей отбили наши войска, тогда уже началось наступление, и отправили в тыл. Галя училась в интернате, вот в этом самом городе, а после войны уже в техникуме.

— …Помню, отец твой ее первый раз к нам привел. Тоненькая, пугливая, из себя ничего. Только я сразу заметила, что неровная она какая-то: то веселая, то молчаливая. Начну приглядываться к ней, бывало, и как-то страшно мне станет. «Не женись, — говорю, — Коля, на ней. Видишь, она…» Как осерчал на меня твой отец, аж задрожал. «Как ты можешь, — говорит, — мама, сказать такое после того, что знаешь о ней». Очень обиделся, — бабушка вздохнула. — А я погодила и опять: «Не женись. Знаю я, сынок, что не виновата она и хорошая девушка, а не женись». Он вскочил тогда, помню, со стула: «Можно подумать, мама, что война мимо тебя прошла, не задела». И в дверь. И не приходил двое суток. Это меня-то не задела война, — проговорила бабушка горько. — Сына Мишу на финской, и мужа на этой убили. Сказал, как побольнее мне. Ну, я не обижаюсь. Я понимаю, любил он ее и жалел очень за такие мучения.

— А потом? — спросила Зойка беззвучно.

— А потом поженились. Года два ничего было, уж и ты появилась. Только скоро вижу — неладное с ней: угрюмая, молчит, ночью тихонько разговаривает, братьев окликает. Отец твой сам не свой стал. Туда, сюда, по врачам… И в санаторий ее, и сам с ней уезжал в деревню. Сначала вроде лучше, а потом опять. А дальше-то уж совсем… Все ей это заново представлялось, кричала все, боялась. И все рот себе ладонью зажимала. Это значит, чтоб невзначай ей слова не вымолвить врагам своим, если сил не станет…

Бабушка опять заплакала, а Зойка сидела не шелохнувшись.

— Будь она проклята, эта война, — сказала бабушка медленно и твердо. — Будь она проклята, чтоб никогда ее земля не знала.

11

Николаю Максимычу не спалось. Горка окурков в пепельнице росла. Вспомнились многие за долгие годы поездки в загородную больницу, когда он возвращался совсем разбитый и одинокий. А иногда вдруг появлялась надежда, надежда на выздоровление, но потом все рушилось…

Наступала осень, когда Зойке надо было идти в первый класс. Николай Максимыч сидел в больничном саду на скамейке с женой. Галина была спокойной, ровной, совсем хорошо и правильно говорила о небольших делах своей палаты и о том, что пришла осень. Тогда Николай Максимыч осторожно напомнил, что Зойка уже пойдет в школу.

Галина вдруг замолчала, лицо у нее стало грустное и даже не просто грустное, а какое-то безнадежно-печальное. Николай Максимыч испугался, что ей станет плохо, но она вдруг тихо сказала:

— Сколько я уже ее не видела… Хоть бы глазком…

Тогда Николай Максимыч достал последнюю Зойкину карточку в новой, чуть великоватой школьной форме. Галина взяла ее за уголок крепко и посмотрела очень пристально, жадно и стала медленно подносить к глазам ближе и ближе, и уже совсем близко, что и рассмотреть нельзя. Николай Максимыч опять встревожился, но она прижала вдруг карточку к щеке и погладила пальцами обратную сторону.

Ну вот, она просто хотела прижать, приласкать свою девочку. Но вдруг вырвался крик:

— Федя! Не дам, не дам!..

Сбежались сестры, вызвали врача. Николай Максимыч, виноватый и подавленный, приехал домой последней электричкой. Была ли Зойка похожа на младшего братишку Федю или просто детское лицо вызвало страшные воспоминания, кто знает…

Прошло много времени. Иногда Галина казалась совсем здоровой, и Николаю Максимычу хотелось увезти ее домой, но врач говорил: «Подождем». Дочь стала пионеркой: «Подождем». Однажды Николай Максимыч не выдержал:

— Сколько ждать? Сколько ждать? Или у вас нет других слов? Она здорова, это ненужная осторожность!

Он вышел из кабинета возбужденный и протестующий. Действительно, ждать, когда больна, ждать, когда здорова! Жена уже долгое время была как будто совсем обычной, как в старые времена, и впервые за много лет стала говорить о доме. Было видно, как она хочет и как боится попроситься домой. Вот сейчас она ждала Николая Максимыча в коридоре, чтобы проститься.

— Ты знаешь, — сказала она немного смущенно. — Я хочу сделать Зойке подарок.

— Правда?

— Я связала ей пуховую шапочку, — она держала газетный сверток. — Не знаю, понравится ли?

— Девочкам, по-моему, всегда нравятся пуховые шапки.

— Ну тогда хорошо. — Галина помедлила и протянула Николаю Максимычу шапочку… на годовалого ребенка.

С этим маленьким свертком Николай Максимыч перешагнул порог кабинета. Кажется, он хотел попросить прощения у доктора Ильи Ильича, а может, просто принес свое горе этому пожилому усталому человеку? Только он ничего не сказал тогда, а остановился у двери.

— Не надо, голубчик, Николай Максимыч, — сказал ему просто старый врач. — Идите отдыхать.

И взял у него из рук этот злополучный сверток (как он догадался?) и положил его в ящик своего стола.

Вот тогда рухнули все надежды. Впрочем, не в первый раз. Но все же болезнь отступала. Медленно-медленно. А недавно тот самый врач сказал, что есть теперь новое лечение — операция на головном мозге. Операция тяжелая, но когда все проходит удачно, наступает выздоровление.

— Тяжелая? — повторил Николай Максимыч.

— Тяжелая. На головном мозге.

— Да. Вы сказали… «когда проходит удачно». Значит, не всегда?

— Не всегда. Но у Галины, я думаю, все будет хорошо.

Это было недавно. Теперь все должно быть хорошо. Ах, как надо, чтоб было хорошо. Особенно теперь, когда знает дочь.

12

Зойка с Верой пришли навестить больного Димку Лаврова. Дверь открыл Шурик, белобрысый лобастый дошкольник. Димка не ожидал гостей и почему-то покраснел. Или это у него температура?

— Вот… корь, — сказал он виновато. — Я в детстве не болел.

— А я болела в детстве, — сказала Зойка.

Димка был красный и знал, что от этого сыпь на лице заметна еще больше. Девочки старались не смотреть на лицо, а это как раз и значит, что они все увидели. Фу ты, пристанет же дурацкая корь к человеку, когда совсем некстати. Говорить вдруг оказалось не о чем, и хорошо, что Вера сказала, что каждому надо обязательно переболеть корью, и что даже родители какого-то знакомого мальчика недавно ею болели. После этого все почувствовали себя свободнее. Молодец Вера. Потом поговорили об уроках, а потом смотрели Димкин альбом с марками. Хорошая коллекция, марки в ней всякие-всякие, а только с Эйфелевой башней не было. Вера, может быть, этого и не заметила. Потом поиграли с Шуриком и стали прощаться.

— Ой, Дима, я думала, это ты, — сказала Вера, подойдя к любительской фотографии, которая висела на стене. — Честное слово, когда оттуда смотрела. А это женщина. Мама твоя?

Женщина-геолог в комбинезоне и клетчатой рубашке только что опустила на землю рюкзак и кайло и улыбалась, хотя устало, но задорно. Она и вправду напоминала мальчишку, тонкая, с короткими черными волосами и прямыми бровями.

— Правда, на Димку очень похожа? — продолжала Вера. — Просто удивительно…

Димка молчал.

— Да, — сказала Зойка. — Очень. Ну, поправляйся, Дима.

И ушли.

Мама-то, конечно, родная. Уж до того родная, что даже почти одинаковая с сыном. И та же ямочка на правой щеке. Чего еще больше? Вера давно повернула на свою улицу. Она, кажется, говорила что-то? Так вот Димка… А что, если это-Шурик? Совсем не такой, белобрысый… Ах, да все они свои, чего там. И пусть свои. И хорошо.

Зойка не спеша шла бульваром, боковой аллеей, где меньше людей.

…А ведь это, наверно, не просто — выдумать такое? И не для каждого возьмешь и выдумаешь.

Да, Димка — это все-таки не только одноклассник.

13

В воскресенье Зойка с отцом поехали за город на лыжах. Николай Максимыч еще щадил свою ногу и шел не спеша рядом с Зойкой.

— Эх, какой ветер! — говорила Зойка. — А вот в городе он неприятный. В поле он свободный, большой, а попадет в город, между домами путается, правда? Тесно ему, злится и все норовит за ворот…

Николай Максимыч радовался Зойкиному хорошему настроению, чувствовал, как к ней возвращается тепло, которое в последнее время было утеряно. Ему даже не верилось, что после трудного разговора, которого он боялся, всем станет легче, особенно Зойке. Николай Максимыч только упрекал себя в том, что не сам он это сделал, а бабушка. Но может быть, женщина это сумела лучше? И все-таки было немного обидно, что Зойка вот уже почти неделю ни разу у него об этом не спросила. Неужели все разрешилось без него? Когда оба раскраснелись и проголодались, они выбрали широкий пенек на поляне и сели обедать. В рюкзаке был термос с горячей ухой, которую Анна Даниловна сварила перед дорогой. Миска оказалась одна, и Николай Максимыч себе налил ухи в кружку и смешно из нее отхлебывал. Зойка хохотала.

— А ты напрасно смеешься, — говорил Николай Максимыч, кивком головы сбрасывая с носа кусок рыбы. — В кружке дольше не остынет.

Так они сидели рядом на пеньке, смеялись и разговаривали.

— Ты знаешь, почему так светло? — щурилась Зойка. — Думаешь, от снега? А по-моему, потому что воскресенье. Правда, правда. Ведь все должны отдыхать, значит, обязательно надо, чтоб было не просто воскресенье, а воскресенье — светлый день.

Николай Максимыч согласился. От теплой ухи и оттого что посидели, почувствовалась усталость. Немного помолчали.

— А мама моя, — спросила вдруг Зойка, — что-нибудь знает обо мне?

«Вот. Все-таки…» — толкнулось в груди Николая Максимыча.

— Конечно, Зоя. Знает все.

— Она спрашивает? — Зойка опустила миску на колени и не поднимала глаз.

— Всегда. Каждый раз, когда я приезжаю в больницу. Все твои школьные дела, все проказы… Мы долго с ней говорим о тебе каждый раз.

Зойка помолчала.

— А мама моя красивая?

— Красивая. Ты на нее похожа.

Зойка уронила ложку, нагнулась и подняла и так, со снегом, опустила в миску с ухой. Николай Максимыч видел, что она еще что-то хочет спросить.

— Я когда-нибудь увижу ее?

— А-а, да. Конечно. — Николай Максимыч немного растерялся, и Зойка сразу насторожилась.

— Да или нет? — спросила она твердо и подняла глаза на отца.

— Увидишь, Заяц, а как же? — попробовал Николай Максимыч говорить веселее. Но не получилось. Ему стало неловко своего фальшивого тона, он почувствовал, как это неуместно сейчас и не нужно им обоим.

Дочь ждала ответа.

— Понимаешь, Зоя, мама сейчас еще больна. Она не может видеть детей, ты теперь знаешь. К ней тяжелые воспоминания приходят… Поэтому раньше было нельзя. А теперь… — и Николай Максимыч рассказал про операцию. — И когда к ней уже будут пускать, в одно из воскресений, мы поедем вместе. Ты не замерзла?

— Нет.

Николай Максимыч взял холодную уже миску из покрасневших Зойкиных рук и протянул ей варежки.

— А ты маму любишь? — спросила она тихо.

— Да.

— Я тоже, — губы ее дрогнули. — А бабушка нет.

— Нельзя нам на бабушку обижаться, Зоя. — Николай Максимыч стал укладывать рюкзак. — Ее понять надо. У бабушки была семья: муж и двое сыновей. Война разрушила семью, только я остался. Она первое время даже и не верила, что я живой вернулся. Бывало, просит: «А ты говори со мной, Коля, чтоб я голос твой слышала. А то все мне думается, одна я опять». Видишь?

Зойка заметила в руках своих варежки и надела их.

— …И так ей хотелось, чтоб в нашей семье, в новой, моей уже семье, все хорошо было, тебе и мне. Не надо обижаться на бабушку.

Обратно двинулись по старой своей лыжне, а потом, чтоб сократить путь, по целому снегу. Небольшое поле за лесом кончилось. Николай Максимыч и Зойка сняли лыжи и вышли на дорогу. К станции спешило много людей в пестрых спортивных свитерах, в ярких шапочках.

Зойка была уставшей от долгого похода и взволнованной от большого и очень нужного разговора. Но ей было хорошо оттого, что был этот поход и этот разговор, и, самое главное, оттого, что есть теперь впереди особое воскресенье — светлый день.

14

Вечер дома прошел по-особому. Отложили обычные дела, позабыли про билеты на выставку, потому что все это было сейчас ни к чему. Говорили про маму. Никогда еще не было так, чтобы сидели все вместе и говорили про маму.

А началось все с того, что Николай Максимыч открыл дверь и, не снимая пальто, прошел в бабушкину комнату. И вдруг бабушка заплакала. Зойка насторожилась и поднялась из-за стола. А Николай Максимыч уже вышел к ней. Он улыбался, а бабушка за дверью плакала, и Зойка испугалась — что это?

— Я от мамы, — сказал Николай Максимыч.

А потом все сидели за столом, и Николай Максимыч рассказывал, как ему позвонили на работу из больницы и попросили приехать, потому что маму уже совсем подготовили к операции, и уже скоро будет назначен день, и нужно только его, Николая Максимыча, согласие.

Молодой нейрохирург обстоятельно, хотя с некоторой горячностью, объяснил Николаю Максимычу, в чем состоит суть новой операции, разработанной советскими учеными. Все выходило отлично. Николай Максимыч попросил разрешения подумать.

Старый палатный врач Илья Ильич подошел к нему в коридоре:

— Соглашайтесь, голубчик. Не бойтесь. Хирурги, конечно, народ решительный, особенно молодые. Но я-то — старый консерватор, и то — за.