Михаил Васильевич Фрунзе

П. Березов

Михаил Васильевич Фрунзе

Краткий биографический очерк

I. У стены московского Кремля

Ноябрьское утро 1925 года. Выпавший снег густо покрыл все улицы и площади Москвы. В воздухе чувствуется морозное дыхание рано, неожиданно пришедшей зимы.

Еще не прояснились утренние сумерки, а уже повсюду необычайно людно. К заводам, к фабрикам, к учреждениям спешат десятки, сотни, затем тысячи рабочих и служащих. Они сливаются в отряды и текут со всех окраин к центру столицы — на Красную площадь. Колышется необозримое море голов. Над ними, на осенне-зимнем ветру, плещутся алые полотнища знамен, повитых черными лентами. На многих плакатах, траурно окаймленных, выделяется надпись, выражающая чувства и мысли печальной процессии:

«Прощай, товарищ Фрунзе! Память о тебе сохраним навсегда!»

Красная площадь. Идет траурный митинг. С трибуны мавзолея звучат слова прощальных речей, полные скорби и любви. С глубочайшим вниманием слушает притихшая площадь проникновенный голое товарища Сталина:

…«в лице тов. Фрунзе мы потеряли одного из самых чистых, самых честных, самых бесстрашных революционеров нашего времени. Партия потеряла в лице тов. Фрунзе одного из самых верных и самых дисциплинированных своих руководителей. Советская власть потеряла в лице тов. Фрунзе одного из самых смелых и самых разумных строителей нашей страны и нашего государства. Армия потеряла в лице тов. Фрунзе одного из самых любимых и уважаемых руководителей и создателей»[1]…

Речи окончены. Руководители партии и правительства, друзья покойного поднимают на руки гроб и направляются через ограду мавзолея к кремлевской стене, где на фоне снежного покрова виднеется свежая могила.

А над нею в вышине, в этот миг раздается гул моторов: то пролетают грозные эскадрильи, салютуя в последний раз своему любимому наркому.

Ровно в один час дня 3 ноября 1925 года гроб с телом Михаила Васильевича Фрунзе опускается в могилу. Тяжелые орудийные залпы, сотрясая воздух, наполняют собою насторожившуюся тишину Красной площади. Застучали о гробовую крышку обмерзшие комья земли. Постепенно вырастает могильный холмик…

Мимо него проходят колонны москвичей. Кажется, нет им конца. До глубоких вечерних сумерек продолжалось шествие. Но и сквозь сумерки на траурных плакатах видна надпись: «Прощай, товарищ Фрунзе! Память о тебе сохраним навсегда!»

II. Детство и юность

В далеком Семиречье, у подножья Александровского хребта (Кыргыз-Ала-тау), в центре Чуйской долины раскинулся Пишпек (ныне город Фрунзе, столица Киргизской ССР). Это был маленький городок — русский военный форпост в Средней Азии, заложенный в 1878 году пришлыми казаками в междуречье Аламедын и Алаарче, притоках реки Чу, на месте разветвления дорог на города Верный, Семипалатинск, Пржевальск и Кашгар. Белые одноэтажные домики из глины, напоминавшие украинские мазанки, стояли в строгом порядке, как будто бы в строю. Акации и пирамидальные тополя, заботливо посаженные вдоль улиц, несколько оживляли и смягчали суровый облик этого военного поселения.

Здесь-то, в одном из глинобитных домиков с камышевой крышей, на углу Судейской и Васильевской улицы, 21 января (2 февраля) 1885 года родился Михаил Васильевич Фрунзе.

Отец Фрунзе, Василий Михайлович, по национальности молдаванин, по происхождению крестьянин, был выходцем из Захарьевской волости, Тираспольского уезда, Херсонской губернии. По окончании московской фельдшерской школы он был призван в русскую армию и служил военным фельдшером в Туркестане. После демобилизации поселился в Пишпеке, где работал участковым фельдшером.

Василий Михайлович, будучи весьма отзывчивым человеком, дружил с местным населением, киргизами, охотно оказывал им врачебную помощь и потому заслуженно пользовался их уважением и любовью.

По своему развитию и интересам он стоял значительно выше многих из окружавших его чиновников и военных. Василий Михайлович был заботливым семьянином. На трудовые сбережения он стремился дать хорошее образование своим детям (а их было пятеро — два сына и три дочери).

В этом всячески помогала Василию Михайловичу его жена, Мавра Ефимовна, мать Михаила Васильевича. Она происходила также из крестьян. Когда ей было десять лет, ее родители, спасаясь от мужицкой нужды, выехали из родного села Танцыри, Воронежской губернии, в поисках дешевой земли и привольной жизни. После долгого пути они добрались наконец до Семиречья и здесь, в Пишпеке, осели на жительство.

Мавра Ефимовна в школе не смогла обучаться. Но будучи любознательной и способной, она самоучкой одолела грамоту, много читала. Это была очень умная и волевая женщина, оказавшая большое влияние на своего сына — Мишу. По свидетельству его сестры Лидии Васильевны, Михаил Васильевич «унаследовал от своих родителей их лучшие черты: от отца — смелость, решительность, простоту в обращении с людьми; от матери — природные недюжинные способности, пытливый ум и сильную волю». Она же, несомненно, впервые пробудила в Мише любовь и влечение к книге. А читать он научился очень рано, в возрасте около пяти лет, научился сам, как-то вдруг, незаметно, по книжкам своего старшего брата Кости, следя, как тот готовил уроки. В школу же Миша поступил семи лет.

Жизнь в Пишпеке была проникнута военным духом. Тон этой жизни задавал местный гарнизон. Сильны были армейские интересы и в самой семье Фрунзе. Как бывший военный фельдшер, Василий Михайлович имел в Пишпеке много знакомых среди местных офицеров. Поэтому маленькому Мише у себя дома часто приходилось слушать увлекательные рассказы о боевых походах русской армии, о героических подвигах русских солдат, о славных победах русского оружия. С таким же любопытством и интересом он наблюдал, как по улицам Пишпека маршировали роты, как обучали солдат.

Все это накладывало особый отпечаток и на детские забавы мальчика. Из всех игрушек он предпочитал сабли, ружья, пушки. Он организовывал «сражения» со сверстниками, затевал различные военные игры. В них он был изобретателен и ловок, проявлял смекалку, умел с одинаковым упорством и добиваться победы и стойко переносить поражения.

Интерес к военному сказывался также и при выборе литературы для чтения. Миша особенно увлекался книгами о войнах, о великих полководцах и их победах, о необычайных подвигах народных героев.

Уже в те годы он сам мечтал быть военным, сражаться с врагами, одерживать над ними победы. Как-то спросили его:

— Миша, кем ты хочешь стать, когда будешь большим?

— Генералом, — ответил будущий полководец Красной Армии…

В школе Миша учился отлично. Однако успехи в учебе давались нелегко. Многодетная семья испытывала материальные затруднения, так как заработки Василия Михайловича были невелики, а расходы на содержание детей значительны. Но еще большая нужда настала, когда Василию Михайловичу пришлось оставить службу в Пишпеке: царские власти были недовольны его гуманным обращением с киргизами и добились его увольнения. В поисках заработка Василий Михайлович в 1895 году выехал в соседнюю, Сыр-Дарьинскую область. Там он устроился фельдшером. Семья же осталась в Пишпеке и терпела большие лишения. Родители из последних средств стремились дать своим детям образование.

Старший сын Костя учился в городе Верном[2] в мужской гимназии (в Пишпеке средней школы тогда не было). Наступило время определить туда и Мишу. А нужда в семье еще более усилилась. Как же быть? Откуда взять средства для обучения в гимназии уже двух детей? Было решено продать дом в Пишпеке с тем, чтобы Мавра Ефимовна вместе со всеми детьми переехала в Верный. Предполагали, что так будет и удобнее и дешевле, чем жить раздельно в разлуке.

Однако и в Верном жизнь оказалась горькой. Вскоре деньги, вырученные от продажи дома, были прожиты. Приходилось жить впроголодь.

В октябре 1896 года наступил срок очередного платежа за право обучения Миши. Так как деньги не были внесены, Мишу исключили из гимназии. Мавра Ефимовна срочно отправила мужу телеграмму об этом. Ответ был тоже по телеграфу:

«Верный, директору мужской гимназии. Учение сына Михаила деньги высланы. Благоволите разрешить ему учиться. Фрунзе».

Итак, одна беда миновала. Миша смог возобновить учение. Но вскоре семью Фрунзе постигло новое большое горе: тяжело заболев, Василий Михайлович в феврале 1897 года умер вдали от своих родных.

Со смертью отца прекратилась и та небольшая поддержка, которую он оказывал жене и детям. Теперь семья осталась почти без всяких средств к существованию.

Мавре Ефимовне вместе с девочками пришлось вернуться в Пишпек к своим родным, у которых она могла получить поддержку. Мальчики же остались в Верном и жили в семьях чиновников, пользуясь бесплатно и квартирой и питанием, за что старший брат Фрунзе, Костя, должен был заниматься с их детьми. Впоследствии, когда Миша был в старших классах, он также давал уроки и считался хорошим репетитором. Сам же он учился блестяще и переходил из класса в класс с наградой первой степени.

Попрежнему Миша много читал. Теперь его любимыми писателями были Пушкин, Горький, Чехов, Белинский и другие классики русской литературы. Их произведения не только расширяли его умственный кругозор, но и помогали ему понять безрадостную жизнь трудового народа, порождали в его юном сердце ненависть ко всякому гнету и насилию, желание бороться за народную свободу и счастье.

Испытав сам лично острую нужду и всю горечь тяжелой жизни «в чужих людях», Миша с большим сочувствием относился ко всем обездоленным и угнетенным. Ему невольно приходилось наблюдать, как местные заводчики и хозяйчики кустарных предприятий безжалостно эксплуатировали рабочих, заставляя их за гроши работать по 14–16 часов в сутки. Особенно тяжела была жизнь рабочих-казахов. Они помещались вблизи предприятий в грязных бараках или в сырых, наспех вырытых землянках, жили впроголодь, терпели лишения во всем, страдали от произвола царских чиновников к местных баев.

С каждым годом Миша все живее откликался на человеческое горе, а его пытливый ум все глубже проникал в причины людских страданий и общественного зла. В нем усиливалось желание оказывать людям помощь, облегчать их тяжелую, безрадостную жизнь. Это желание сначала смутное, безотчетное, постепенно прояснялось и крепло. Этому весьма способствовали предреволюционные настроения того времени, те общественно-политические влияния, которые проникали из России даже в эту отдаленную окраину царской империи.

В самом Верном общественно-политическая жизнь в те годы весьма слабо проявлялась. Разбросанные по мелким, кустарным предприятиям, рабочие жили разобщенно и покорно терпели гнет капиталистов. Местная же интеллигенция, с обывательскими вкусами и интересами, чуждалась всякой общественной деятельности. Исключением являлись студенты, приезжавшие в Верный на каникулы. Революционно-настроенные, они были проводниками передовых идей. Группируя вокруг себя местную учащуюся молодежь, они вели среди нее революционную пропаганду.

Через этих студентов и Фрунзе впервые узнал об учении Маркса — Энгельса, о росте рабочего и революционного движения в России.

Особенно большое влияние на развитие общественно-политического сознания Фрунзе оказал студент Затейщиков, познакомивший его с некоторыми произведениями Маркса, Плеханова и Ленина.

Первой политической школой служили для Фрунзе также кружки, организованные гимназистами старших классов. В этих кружках учащаяся молодежь не только повышала свой уровень общего образования, но и расширяла общественно-политический кругозор. Здесь оживленно обсуждались наиболее злободневные вопросы общественной жизни того времени. В беседах и спорах участвовал и Фрунзе, выступая иногда с докладами.

Но все это мало его удовлетворяло. Он жаждал более активной деятельности. Его влекло туда, где разгоралась борьба за освобождение трудящихся. И потому велика была его радость и волнение, когда он в 1904 году, по окончании гимназии, выехал в Петербург, где назревали важные политические события.

Огромный столичный город ошеломил юного провинциала. Широкие проспекты с многоэтажными зданиями по сторонам, нескончаемые людские потоки, шум площадей и улиц, необычайная быстрота движения — все это было непривычно для него.

Но еще более его поразила и захватила бурная общественно-политическая жизнь столицы. Это был канун первой русской революции. Повсюду шли горячие митинги. Трудовые массы открыто выражали свое возмущение и протест против ненавистного, прогнившего царизма, потерпевшего небывалое поражение в войне с Японией.

Эта война породила в стране нищету, расстроила всю хозяйственную жизнь, в корне расшатала основы самодержавного и капиталистического строя царской России. Приближалась революция. По образному выражению товарища Сталина, Россия того времени напоминала «заряжённое ружьё с приподнятым курком, могущее разрядиться от малейшего сотрясения»[3].

В Петербурге Фрунзе поступил в Политехнический институт. Но учиться ему не довелось. Институт не стоял в стороне от разгоравшейся борьбы. В его стенах также вскипал водоворот общественно-политических страстей, и в этот водоворот Фрунзе сразу погрузился.

Среди студентов Политехнического института, преимущественно выходцев из демократических слоев населения, особенно сильны были революционные настроения. Наибольшим вниманием и сочувствием у них пользовались большевистские — лозунги о свержении царизма, о решительной борьбе с капитализмом.

К этим наиболее передовым студентам примкнул и Фрунзе. Он быстро разобрался в политических течениях и определил свое место в разгоравшейся борьбе.

В ноябре 1904 года М. В. Фрунзе вступил в партию большевиков. Со всей страстью молодого сердца он отдался пропагандистской работе, выполнял партийные поручения, принимал активное участие в организации забастовок и политических демонстраций.

Вскоре революционная деятельность молодого студента обратила на себя внимание царской охранки. В конце 1904 года во время большой демонстрации Фрунзе был ранен и затем арестован.

Как «неблагонадежного», Фрунзе выслали из столицы. Но юный революционер не захотел подчиниться жандармам. Его влекло к борьбе. В январе 1905 года Фрунзе снова, на этот раз нелегально, приехал в Петербург и продолжал революционную работу в столице.

К этому времени относится его первая встреча с Алексеем Максимовичем Горьким на квартире писателя Н. Ф. Анненского.

— Надо итти на заводы, на фабрики, — убежденно говорил Горький собравшимся у Анненского. — Вот это будет настоящий подвиг. А комнатными разговорами победы, конечно, не добиться.

Эти горьковские слова глубоко запали в душу Фрунзе. Он и раньше решил связать свою судьбу с рабочим классом. Теперь же в нем еще более окрепло решение посвятить всю свою жизнь борьбе за свободу и счастье трудового народа.

«Жребий брошен. Рубикон перейден», — писал он в далекий Пишпек своей матери, сообщая ей о своем решении.

Жить и бороться в Петербурге для Фрунзе стало вскоре невозможно. Жандармерия гонялась по его следам. Подготовлялся новый арест. Фрунзе вынужден был выехать в Москву, а оттуда с путевкой Московского Комитета партии направили его в Иваново-Вознесенск, в центр текстильной промышленности, в качестве ответственного организатора Иваново-Вознесенской группы российской социал-демократической партии (РСДРП).

III. В большевистском подполье

Иваново-вознесенская социал-демократическая организация была одной из старейших в России.

Уже в 1892 году в Иваново-Вознесенске возник первый рабочий марксистский кружок. К 1895 году количество кружков настолько возросло, что стало необходимым их объединить. Собравшись на маевку за городом, на реке Талка, рабочие-кружковцы постановили объединиться в «Иваново-Вознесенский рабочий союз». Вскоре этот союз установил тесную связь с «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса», который был организован Лениным в том же 1895 году в Петербурге. От своих петербургских товарищей иваново-вознесенцы получали нелегальную литературу, а сами в свою очередь направляли им информацию о своей работе.

В 1898 году «Иваново-Вознесенский рабочий союз» был реорганизован в Иваново-Вознесенский комитет РСДРП, причем в 1901 году он, наряду с Ярославским, Костромским и Владимирским комитетами РСДРП, влился во вновь организованный «Северный рабочий союз». Этот союз в своей работе твердо и последовательно проводил ленинскую линию, придерживался взглядов ленинской «Искры». По признанию И. К. Крупской, «из всех комитетов партии лишь один „Северный союз“ сразу встал к „Искре“ в дружественные отношения».

Через два года «Северный рабочий союз» реорганизовался о «Северный комитет РСДРП». В связи с этим Иваново-Вознесенский комитет РСДРП был переименован в Иваново-Вознесенскую группу РСДРП. По своему пролетарскому составу и по активности эта группа была наиболее сильной, ведущей. К моменту же приезда Фрунзе в Иваново-Вознесенск она фактически стала самостоятельной, так как «Северный комитет РСДРП», вследствие сложившихся обстоятельств, не был в состоянии руководить работой всех групп весьма обширного края. Поэтому еще 16 марта 1905 года «Северный комитет РСДРП» поставил перед партийным центром вопрос о разукрупнении. Все это повышало роль Фрунзе как будущего руководителя крупной, фактически самостоятельной иваново-вознесенской партийной организации.

Направляя Фрунзе на ответственную работу, партия оказала ему, двадцатилетнему юноше, большое доверие. За короткий срок пребывания Фрунзе в большевистских рядах партия убедилась в его выдающихся организаторских способностях, в его преданности Ленину.

Приехал в Иваново-Вознесенск Фрунзе в начале мая 1905 года. В то время это был уже крупный промышленный город. В нем насчитывалось более восьмидесяти тысяч населения и около шестидесяти предприятий. На них работало свыше тридцати тысяч рабочих. Большинство предприятий и к тому же наиболее крупные были текстильные.

Как нигде, иваново-вознесенские фабриканты обогащались. Годовая прибыль их предприятий иногда превышала 50 процентов на основной их капитал при средней прибыли по всей России в 7 процентов. Такая огромная прибыль выколачивалась за счет рабочих. Их заработки были крайне ничтожны. Фабриканты наживались также благодаря широкому использованию штрафной системы: рабочих штрафовали за каждую недоделку, за малейший брак. Нищенские заработки сокращались и от частых поборов, взяток, которые вымогали у рабочих под разными предлогами мастера, табельщики, приказчики.

Рабочие семьи обречены были на полуголодную жизнь. При скудных заработках они не могли обеспечивать себя и сносным жильем. Рабочих лишали и всякой культуры. Большинство из них были неграмотны. А грамотных преследовали. Был, например, издан приказ, запрещавший чтение вслух в рабочих казармах.

Обреченные на полуголодную и темную жизнь, рабочие были и бесправны. Хозяевами города являлись фабриканты, купцы, домовладельцы, царские чиновники. Только они выбирали Городскую думу. Рабочие же в выборах не могли участвовать. Власть богачей охранялась царской полицией, солдатами, казачьими отрядами. Всякая попытка рабочих сбросить с себя ярмо подавлялась жестоко.

Все это знал Фрунзе и до приезда в Иваново-Вознесенск. Но теперь, проходя по улицам города и его предместьям, он еще более убеждался в вопиющих противоречиях городской жизни. В центре города он шел по широким улицам с роскошными особняками и благоустроенными домами. Здесь во всем чувствовалось довольство, богатство, праздное безделье.

Иная жизнь была на городских окраинах. Вместо барских особняков и купеческих хором здесь в жалком беспорядке лепились друг к другу убогие рабочие лачуги, покривившиеся и почерневшие от старости. Над ними возвышались мрачные казармы. В них, как в каменных мешках, в духоте и смраде, теснились десятки и сотни рабочих семей. Спали вповалку на полу — мужчины и женщины, старики и дети, холостые и женатые. В казармах иногда на каждого жильца приходилось лишь около одного квадратного метра жилой площади. В таких казармах было теснее, чем в могиле!

На улицах — непролазная грязь. Во дворе, среди мусора, копошилась золотушная детвора. Ни деревца, ни кустика, ни зелени. Воздух пропитан тошнотворными запахами текстильных красилен и чадной гарью, изрыгаемой десятками фабричных труб. От реки Уводь поднимались ядовитые испарения: сюда, в реку, со всех фабрик спускали промышленные отбросы и нечистоты.

Это царство нищеты и невыносимого гнета глубоко взволновало, возмутило Фрунзе. Ему нигде прежде не приходилось наблюдать такую нужду, столько человеческого горя и страданий.

Еще до приезда Фрунзе в Иваново-Вознесенск по фабрикам и заводам вспыхивали забастовки. Рабочие открыто выражали возмущение и протест против рабских условий труда. Но это были лишь разрозненные выступления, которые кончались поражением рабочих. Необходимо было многотысячную массу иваново-вознесенских ткачей объединить и направить на путь организованного революционного восстания. Рабочие, не желавшие больше терпеть капиталистический гнет и произвол властей, нуждались в революционном руководстве.

Одиннадцатого мая 1905 года за городом, в лесу, собралась конференция ответственных партийных работников города и представителей от фабрично-заводских кружков — всего около восьмидесяти человек. Многие из них впервые здесь увидели юношу среднего роста в черном поношенном пиджаке и темносиних брюках, заправленных в узкие, короткие сапоги. То был Фрунзе, уже успевший сменить свой студенческий костюм на рабочее платье, а свою фамилию — на партийную, подпольную кличку «Трифоныч». Внимательно, как бы изучая его, все приглядывались к новому ответственному организатору. Были очень удивлены его молодостью. Однако, присмотревшись к нему, вскоре убедились, что он не по летам серьезен и сдержан. В его словах не было ни юношеской заносчивости, ни смущения. Они были спокойны, просты, деловиты. В них сказывалось умение разбираться в обстановке, зрелая мысль и твердая решимость. Располагала к нему его внутренняя собранность, в нем чувствовался большой запас энергии, как в туго натянутой тетиве лука. Понравилась и внешность «Трифоныча» — его округлое добродушное лицо, дышащее здоровьем, на редкость чистое, белое с румянцем, проступавшим сквозь тонкую кожу, с юношеским пушком на верхней губе. Темнорусые волосы, поднятые кверху и подстриженные ежиком, открывали большой выпуклый лоб. Серые глаза лучились внутренним блеском и оттого казались темнее…

Конференцией руководил Афанасьев, по партийной кличке «Отец», старый опытный революционер. Участники конференции обсудили положение на фабриках и заводах. По предложению «Трифоныча»-Фрунзе решили объявить 12 (25 по новому стилю) мая всеобщую стачку. Тут же, на собрании, выработали и утвердили двадцать шесть требований для предъявления их фабрикантам от имени всех рабочих Иваново-Вознесенска.

Наряду с экономическими были выдвинуты и политические требования, в частности о «немедленном созыве Учредительного собрания на основе всеобщего, прямого, тайного и равного для всех граждан и гражданок избирательного права». Было решено также срочно выпустить прокламацию с призывом ко всем рабочим о проведении всеобщей стачки.

Рабочие дружно откликнулись на этот призыв. Первыми забастовали рабочие фабрики Бакулина. В полдень на фабричном дворе собралась группа рабочих во главе с Дунаевым — видным членом партийной организации, весьма популярным среди иваново-вознесенских ткачей. Призывно заголосил гудок. Из всех корпусов бурными потоками хлынули рабочие и заполнили весь двор.

В радостном возбуждении они смотрели вокруг и как бы дивились, что их так много, что они — сила, грозная, могучая сила.

На середину двора выкатили бочку. Подпираемый другими, на нее взобрался Дунаев и обратился к рабочим с призывом. В ответ раздавались одобрительные возгласы. И вскоре вслед за своим вожаком рабочие устремились к воротам. Охранники попытались преградить им дорогу, но под напором толпы вынуждены были отступить. Ворота распахнулись и стачечники вышли на мостовую. Запоздало появился отряд казаков, потоптался на месте и, почувствовав свое бессилье, отъехал, стал издали наблюдать за демонстрантами.

А они, разбившись на колонны, под руководством членов партийной организации, двинулись в разных направлениях к фабрикам Бурылина, Дербенева, Маракушева, Зубкова, Полушина, чтобы затем итти всем вместе на площадь. В одной из колонн шагал юноша с серыми лучистыми глазами, полными неизъяснимой радости и неукротимого дерзания. Это был «Трифоныч».

Поздним вечером за городом, на берегу Талки, он вместе с другими членами партийной группы подводил первые итоги начавшейся стачки. Явный успех радовал всех. Надо было развивать его. Решили назавтра провести рабочий митинг на площади против Городской управы.

Сюда с раннего утра потянулись вереницы рабочих. Вскоре вся площадь и прилегающие к ней улицы были заполнены стачечниками. Начался митинг. Были зачитаны требования рабочих, которые после одобрения тут же были вручены фабричному инспектору для передачи фабрикантам. Затем провели добровольный сбор денег в пользу забастовавших, нуждавшихся в помощи. По рядам ходили выбранные сборщики с картузами в руках, и в картузы сыпались трудовые медяки, мелкое серебро, иногда бумажные рубли. Кто-то предложил итти за город, на реку Талку, и все охотно согласились. Все почувствовали, что здесь, на площади, им тесно. Все рвались к простору, к вольной жизни, к свободе…

С песнями, радостно возбужденная людская масса тронулась и бесконечными лентами растянулась по улицам. «Трифоныч» был в первых рядах. К нему часто подходили рабочие, с ним советовались, его расспрашивали.

Стачечники расположились на берегу реки в километре от Иваново-Вознесенска, вблизи железнодорожных путей. И здесь произошло историческое событие: иваново-вознесенские ткачи приступили к выборам своих депутатов в Совет. И хотя орган своей рабочей власти они называли в те дни то Собранием депутатов, то Советом уполномоченных, до Депутатским собранием, но по существу это был один из первых Советов рабочих депутатов в России.

Стачечники в целях более организованной борьбы решили выделить из своей среды доверенных людей для переговоров с фабрикантами и отстаивания рабочих интересов. В этом сказались и мудрость народных масс и большевистский опыт революционной борьбы. Последующая же борьба иваново-вознесенских ткачей вскоре не только оправдала возникновение такого органа, но углубила и расширила его значение. Совет уполномоченных сейчас же после своего оформления стал превращаться из стачечного комитета в более полномочный орган рабочей власти, готовый заменить собою и Городскую думу, и фабричную администрацию, и всех царских чиновников.

Ткачи с необычайным воодушевлением приступили к выборам уполномоченных. Выбирали наиболее преданных людей простым большинством голосов из расчета один уполномоченный на двести пятьдесят рабочих.

13 мая успели избрать лишь по некоторым фабрикам — около пятидесяти депутатов.

А тем временем еще люднее становилось на берегах Талки. Светлая радость переполняла сердце «Трифоныча». Его окружали близкие ему люди, которые, как и он, были счастливы первой удачей; в борьбе, горды первой победой над общим врагом.

«Трифонычу» и прежде приходилось бывать в рабочей среде, и это всегда было для него интересно. Но так близко, вплотную, он впервые только теперь знакомился с рабочими. И он благодарно подумал о том, что партия направила его именно сюда, в Иваново-Вознесенск, да еще в такое горячее время.

Стачка продолжалась. Попрежнему настойчивы рабочие в своих требованиях. Упорствовали, не шли на уступки и фабриканты. С 18 мая губернатор запретил собрания на площадях и улицах города. Жизнь городских окраин переместилась на Талку. Река стала излюбленным местом рабочих, куда они с раннего утра уходили в одиночку, группами, целыми фабриками.

Установился даже распорядок дня. Раньше других приходили сюда члены городской партийной группы. Они намечали повестку дня общих собраний, митингов, принимали решения по руководству стачкой. Все эти вопросы вторично обсуждались на заседаниях Совета уполномоченных с участием членов партийной группы. Затем уполномоченные и партийцы переходили на другой берег Талки, где уже к этому времени стекались тысячи рабочих.

Открывался общий митинг. Выступал докладчик, за ним второй, третий. Часто общий митинг распадался, и уже в разных местах одновременно выступало несколько ораторов. Агитационные речи сменялись обстоятельными докладами, читались и обсуждались газеты, прокламации, «Бюллетень», который Иваново-Вознесенская группа РСДРП стала выпускать ежедневно с 23 мая.

Постепенно собрания на Талке превратились в рабочий «университет». Здесь массы обогащались знаниями, расширяли свой умственный кругозор, прояснялось их общественно-политическое сознание. Одними экономическими интересами рабочие уже не ограничивались. Все чаще и смелее говорили на политические темы. Крепло убеждение в том, что нельзя освободиться от капиталистического рабства без предварительного свержения царизма.

Популярность собраний на Талке ширилась. Из окрестных сел и деревень, из других городов сюда приезжали рабочие и крестьяне. Среди них рос авторитет Сонета уполномоченных, к нему они обращались со своими нуждами, за советами и помощью. Они жаловались на притеснение со стороны сельских и городских властей. Их внимательно выслушивали, давали советы, посылали депутатов на места для расследования и оказания содействия.

В эти дни вырос и авторитет «Трифоныча». Его юность уже никого не смущала. Все убедились в его опыте и организаторских способностях. С его мнением считались. Его указания охотно выполнялись. Он уже ознакомился с местной обстановкой и теперь стал общепризнанным руководителем. К его голосу прислушивались и на заседаниях партийной группы и на собраниях Совета уполномоченных.

Особенно большое внимание «Трифоныч» уделял рабочим собраниям на Талке. Здесь, в этом «университете на Талке», шла усиленная подготовка масс к борьбе. И это понимал «Трифоныч». Сам он, как подпольщик, не мог открыто выступать: партийная группа запретила, оберегая его. Но ему поручили воспитание и подготовку агитаторов и пропагандистов. «Трифоныч» присматривался к рабочим, подбирал из них наиболее подходящих и начинал с ними работать. Это были люди еще неопытные, к выступлениям на рабочих собраниях непривычные. Нужно было не только передать им знания, но и привить ораторские навыки, приучить свободно выступать перед массами.

Эта работа увлекла «Трифоныча». Целыми днями он беседовал с рабочими, знакомился с их интересами и взглядами, намечал темы для их докладов, рекомендовал литературу, руководил чтением, совместно обсуждал прочитанное, помогал усваивать правильное, большевистское мировоззрение. А придя домой, до глубокой ночи просиживал за составлением подробных конспектов и тезисов к докладам и речам. Утром же он спешил опять на Талку и там, подробно разъяснив конспекты и тезисы, передавал их начинающим ораторам. По его совету они разучивали наедине, а затем в присутствии одного «Трифоныча» где-нибудь в укромном местечке, в глухом лесу, в полутемном сарае, произносили свои первые речи. Сначала новички смущались, путали, говорили не то, что нужно. Но «Трифоныч» терпеливо помогал им, подсказывал, где нужно, исправлял, осторожно, щадя самолюбие, критиковал и тут же одобрял удачное, укреплял их веру в себя, заставлял повторять речь. Это особое умение «Трифоныча» — сначала похвалить, а затем покритиковать и даже поругать — нравилось рабочим агитаторам и помогало им расти. И они с каждым разом выступали все смелее и лучше. Их речь становилась более гладкой и убедительной. Это радовало их и еще более радовало самого «Трифоныча». Он уверял, что их ожидает успех, вел их на Талку и заставлял выступать уже перед массами. А сам, встав незаметно где-нибудь в стороне, внимательно следил за их первыми выступлениями, волнуясь за них и вместе с ними. Он искренно радовался их успехам, гордился их удачами.

Успехам иваново-вознесенских стачечников радовались все, кому были дороги интересы рабочего класса, интересы революции. Всеобщая стачка в Центральном промышленном районе являлась ярким проявлением революционных настроений русского пролетариата, показателем огромного роста его общественно-политического самосознания. «Слов нет, — писал В. И. Ленин по этому, поводу, — много еще темноты и забитости в народе, масса еще труда должна пойти на развитие самосознания рабочих, не говоря уже о крестьянстве. Но посмотрите, как быстро выпрямляется вчерашний раб… Посмотрите на центральный промышленный район. Давно ли казался нам спящим глубоким сном, давно ли считали там возможным только частичное, дробное, мелкое, профессиональное движение? А там уже разгорелась всеобщая стачка. Поднялись и поднимаются десятки и сотни тысяч»[4].

Собрания на Талке сильно беспокоили царскую охранку. Второго июня был опубликован приказ губернатора об их запрещении на том основании, что «лица, собирающиеся на реке Талка, не ограничиваясь обсуждением чисто фабричных дел, занялись вопросами государственного значения, причем отдельные лица дозволяют себе явно возмутительные речи против правительства».

Но несмотря на полицейские угрозы, рабочие решили не прекращать собраний на Талке. Третьего июня они опять сошлись на ее берегах. Узнав об этом, власти направили туда большие отряды полиции, пехоты и казаков. Произошло кровавое побоище. Рабочих, женщин и даже детей хлестали нагайками, рубили шашками, расстреливали из винтовок. Было много убито и ранено безоружных, ни в чем неповинных людей.

Кровавое побоище вызвало огромное возмущение среди рабочих Иваново-Вознесенска. Испугавшись, власти вынуждены были отменить приказ и разрешить рабочие собрания на Талке.