Невеста моего брата

— Ты дурак.

— Ты остаешься надолго?

— С компом я могу работать где угодно, но нельзя обедать по электронной почте.

— Ты ведь никогда не пробовала. Ты идешь в ресторан в Будапеште со своим компом, твой собеседник идет в ресторан в Париже со своим, и вы переписываетесь во время обеда. Проблема в том, кто оплатит счет.

— Пополам!

Мы расхохотались. Это был первый раз, когда мы хохотали вместе. Тогда я задумался, к худу это или к добру? Не приведет ли это к тому, что мы станем приятелями, друзьями, товарищами, что может помешать нам стать любовниками?

У венгров есть страсть добавлять в сладости тертые орехи. Но в rètes, которые ела Аннабель, орехи были молотые. В них также были мак, творог и персик без косточки. Аннабель раздумывала, заказать ли ей еще одну порцию, когда вернулась Софи и села за столик. Аннабель заявила, что возвращается в «Артотель». Я решил проводить ее до Дуная. Она пойдет но мосту Эрзебет, а я буду долго смотреть на ее длинный силуэт, медленно удаляющийся в свете заходящего солнца. Уважая свою собственную иерархию, номер четыре не могла оспаривать решение номера три в отношении к номеру два, — Софи сказала, что она пока успеет принять ванну, так как города, которых мы не знаем, в два раза грязнее, чем те, в которых мы живем, а заодно успеет сделать несколько звонков. У нее появился новый поставщик сыра с Корсики, с которым она никак не может договориться о цене. Проблема усложнялась еще тем, что она не была знатоком корсиканского сыра.

Со своими ванильными и фисташковыми домами Будапешт был похож на пирожное. В туристических проспектах нам представляют города с исторической стороны, тогда как турист видит их больше со стороны дорожного движения. Пробка — монумент настоящего. Под беспрерывное гудение машин мы шли в сторону реки. Города, которые больше не принадлежат коммунистам, теперь принадлежат всем.

— О чем ты думаешь?

Первый раз в жизни Аннабель спрашивала меня, о чем я думаю. Я задумался над ответом, не желая, чтобы меня обозвали дураком. Задумался так, что забыл ответить. Возле станции метро «Ференсиек тере» Аннабель заявила, что она устала и возьмет такси. В редакции газеты меня предупредили, что с шоферами венгерских такси следует быть осторожными.

— Я поеду с тобой, так будет безопаснее.

— Я уже ездили на такси в Будапеште.

— Одна?

— Да.

— Я тебе не верю.

— Ты дурак.

Я знал, что из всех машин лучше всего было выбрать такси Сити, чтобы нас не катали вокруг города, в то время как отель Аннабель находился приблизительно в километре. В машине я взял руку девушки. Как будто дотронулся до мертвой рыбы.

— Что ты делаешь?

— Ищу твой пульс.

— Ты дурак.

Третий раз за день. Это была норма. Теперь она уже не обзовет меня дураком, даже если я попробую ее поцеловать. Так я и сделал. Она сразу же обмякла в моих руках. Я почувствовал себя окутанным ее грустной нежностью. Я не верил своим губам. Какая жалость, подумал я, что мы взяли такси Сити, оно доставит нас по назначению вовремя. Мне уже не хотелось выходить из машины, где я познал счастье.

* * *

Я собирался высадить Аннабель у входа в отель и вернуться на улицу Косуф на том же такси. Но, стоя возле машины и обмениваясь сочными прощальными поцелуями в щеку, мы не заметили, как подъехала машина киностудии и из нее вышел Фабьен. Едва не столкнувшись с нами, он побледнел. Аннабель побелела не меньше его. Интересно, удалось ли мне сохранить нормальный цвет лица, кто знает? Мой брат сказал, что я прекрасно выгляжу, из чего я сделал вывод, что из нас троих я выглядел наименее виноватым.

— Как тебе нравится Будапешт? — спросил меня Фабьен.

Мне показалось, что он хотел мне задать совсем другой вопрос. Какой же вопрос он хотел мне задать? Может, никакого.

— Очень. И Софи от него в восторге. Это хорошо, ведь платит она.

— Он дурак, — сказала Аннабель противореча моим недавним расчетам. Я отпустил такси, хотя не был уверен, что это обрадует моего брата, но сделать так было необходимо, чтобы он поверил, будто я хочу поговорить с ним, даже если это было и не так. Я хотел послушать анекдоты со съемочной площадки и выяснить сколько раз он ссорился с Аннабель с момента ее приезда в Будапешт. Наверное, не раз, учитывая дивный пыл, с которым она отвечала на мои поцелуи в такси.

— Я поднимусь к себе в номер, — сказала Аннабель.

— Я позвоню тебе из своего, — сказал Фабьен.

Девушка пошла к лифтам.

— Вы что, не в одном номере? — спросил я.

— Ты шутишь? Я же работаю!

— Ты же знаешь, что Аннабель терпеть не может жить в разных комнатах.

— Ты даже не представляешь, сколько вещей она терпеть не может.

Он потянул меня в бар, где, судя но повисшей тишине, которая медленно и плавно накрывала нас как скатерть, я понял, что его узнали. Совсем недавно на экраны Венгрии вышел фильм, в котором Фабьен не только снимался, но и представлял его на телевидении, давал интервью, а газеты печатали его фото па первых страницах. Зазвонил мой мобильник. Это была Софи. Слишком долго я добираюсь от моста Эрзебет. Я сказал, что довез Аннабель до отеля на такси, что встретил Фабьена и что сейчас мы вместе выпиваем в баре. Софи просила поцеловать за нее моего брата и перезвонить, когда я определюсь с планами на вечер. Но мы никогда не целуем тех, кого нас просят поцеловать за них.

— Софи? — спросил Фабьен.

— Да.

— Она не мисс Вселенная, но в ней что-то есть. Она сексуальная.

— Я бы предпочел мисс Вселенную. Ты ее знаешь?

— Женщина, которая целыми днями квасится в кислом молоке, это возбуждает. Сыр — это же кислое молоко, да?

— Вечером ты сам спросишь об этом Софи.

— Сегодня вечером я не выдержу. Не могли бы мы поужинать вместе завтра? А?

Это меня устраивало. Меня все устраивает. Я устраиваемый тип. Свою пайку сахара на сегодня, то есть поцелуи Аннабель, я уже получил и собирался переваривать ее в тишине, сам. Сам означало не с ней. И до сих пор означает.

Я созерцал Фабьена в его имперской красоте, в гармонии с красотой австровенгерского города. У него был маленький нос влюбленной девушки и большие голубые глаза северной одалиски. Высокий, как шлем, трагический лоб, оживленный светлыми бровями. В его лице было пухленькое и заспанное совершенство маленького мальчика, которого будят в школу. Мне также нравились его красивые руки, которые никогда ничего не роняли, и прекрасная устойчивость его длинных ног.

— Как с Аннабель? — спросил я.

— С тех пор как она здесь, дерьмово. Мне не удается сосредоточиться на съемочной площадке. Вечером мы ругаемся. Ночью мы трахаемся. Утром мы ругаемся. Днем мы созваниваемся. За исключением сегодняшнего дня: она была с вами. Вечером мы снова поругаемся. Режиссер прав: играю я с ней, а отдыхаю с ним, когда все должно быть наоборот. Это моя третья главная роль, я не могу ее провалить. Аннабель уже жила с актерами, она должна понимать, что мне нужен покой.

— Ей просто нужно вернуться во Францию.

— Я просил ее об этом. Она утверждает, что у нее не получается. Что ты хочешь, она влюблена. Я никогда ее такой не видел. Это из-за новой квартиры: ее до смерти будоражит, что мы устроимся там вместе, когда я вернусь. Загвоздка в том, что я не намерен жить с ней. Я еще не готов.

— Ты должен ей об этом сказать.

— А ты? Ты сам мог бы ей об этом сказать?

— Если тебя это устраивает…

— Меня это устраивает.

— Хорошо. Сейчас? Я поднимусь в ее номер и все ей скажу.

— И испортишь мне все воскресенье. У меня единственный выходной день в неделю, а с тех нор, как Аннабель здесь, это уже не отдых. Нет, выберем другой момент.

— Ты ее любишь?

— Не знаю. Она мне нравится, это точно. Я чувствую, что она мне нужна. Но есть одна вещь, которую мне не удается в ней контролировать, и это меня путает. Пюви я задумывал как тихую гавань, а с ней это будет поле боя.

Улица Пюви де Шаван превратилась в устах Фабьена в Пюви, что отныне звучало как название городка в департаменте Эссонн или Валь де Марн. Как Мароль. С другой стороны, «задумывала» все Аннабель, иногда с помощью Саверио. Мой брат только оплачивал расходы, но ничего не делал. Богатые думают, что платить — это делать все, но это только и делать, что платить.

Фабьен заказал себе третью порцию виски с колой, закурил пятую сигарету. Аннабель не курила, не пила. Что касается наркотиков, она не знала, что это такое. Она ела и пила как ребенок, постоянно удивляясь этому старому алкоголику и токсикоману, каким в тридцать один год был мой младший брат.

Я встал. Фабьен задумчиво уставился на свой стакан.

— Софи огорчится, когда узнает, что не увидит тебя сегодня вечером, — сказал я.

— Она ничего.

— Если хочешь, давай поменяемся. Я отдам ее тебе, а ты мне отдашь Аннабель.

— По рукам! По крайней мере, она не будет меня доставать. Торговки понимают людей.

— А пресс-секретари?

— Пресс-секретари понимают прессу.

Софи и виду не подала, что огорчена тем, что ужин с Фабьеном отменяется, что навело меня на мысль, что огорчена она сильно. Чтобы ее утешить, я пригласил ее в один из лучших ресторанов Будапешта — Kèpiró. Она надела короткое белое платье, которое я бы предпочел видеть на Аннабель, вместо ее неизменных штанов, как в Будапеште, так и в Париже. Официант предложил нам токай, но мы выбрали сухое вино рислинг, чтобы не выглядеть заурядными туристами. Поговорив на разные темы, в том числе о корсиканском сыре, мы завели разговор о Фабьене и Аннабель. Это была прекрасная тема для разговора и для Софи, очарованной моим братом, и для меня, одержимого его невестой. Мы прекрасно провели время, озаряя влюбленными взглядами воспоминания о наших страстях. В Kèpiró подают национальные блюда: говяжье рагу с чесноком и луком. Мы взяли halàzslé, суп из речной рыбы: форели, карпа, окуня, плотвы, — но нам все же не удалось избежать паприки, необходимого компонента 90 % венгерских блюд.

* * *

В семь часов утра меня разбудил телефонный звонок. Это была Аннабель. Она звонила от администратора нашего отеля.

— Я возвращаюсь в Париж, — сказала она.

— Предупреждаю, что «Астория» — не аэропорт.

— Нужно, чтобы кто-то из вас полетел со мной. Я не могу лететь одна. Я плохо себя чувствую.

— Мы улетаем завтра утром.

— Если ты не можешь, попроси Софи. Ты или она, мне все равно. Мне нужен кто-нибудь. Чтобы помочь. Я прошу о помощи, Жиль. Молю о помощи.

— Поднимайся.

— У меня нет времени. Мой самолет улетает через час. Одевайся и спускайся вниз. Или Софи. Кто-нибудь. Быстрее.

— Ты поссорилась с Фабьеном?

— Я все тебе объясню. Или он объяснит. Поторопитесь.

Она положила трубку. Проснулась Софи. Я объяснил ей, что Аннабель возвращается в Париж и просит, чтобы кто-то из пас ее сопровождал, она слишком плохо себя чувствует и не может лететь одна. Я добавил, что никогда не видел ее в таком состоянии. Казалось, что на этот раз разрыв с моим братом был окончательным и непоправимым.

— Что ты об этом думаешь?

— Будет лучше, если с ней поедешь ты, но это испортит тебе выходные, за которые ты заплатила.

— Это неважно.

Когда мы затрагиваем проблемы, связанные с деньгами, все люди говорят, что это для них неважно, тогда как именно это является самым важным для них. Как и для нас.

— С другой стороны, — сказал я, — если ты останешься в Будапеште, ты сможешь заняться моим братом. Я знаю, что ты ему нравишься.

— Он видел меня один раз и даже не разговаривал со мной.

— Выбирай. Это твои выходные.

— Нет. Это наши выходные.

— Это была твоя инициатива.

— Но ты предложил ехать в Будапешт.

— Я предложил, но решили мы вместе. Вспомни, что, поразмыслив, я уже не хотел лететь в Будапешт. А ты настояла.

— Я не знала, что мы совершим посадку на минное поле. Ты должен был меня предупредить.

Этот упрек дал мне понять, что Софи хотела остаться в Будапеште, так как перспектива видеть моего брата, звезду почти международного масштаба, с глазу на глаз была намного приятнее, чем провести воскресенье со мной на улице Аббата Гру. Улица Аббата Гру такая унылая по воскресеньям, особенно в своей нижней части, где у торговки сырами была квартира.

Аннабель перезвонила:

— Что вы делаете?

— Мы спорим.

— Я опоздаю на самолет с вашими глупостями.

— Иду.

Я положил трубку и сказал Софи, что это будет лучшим решением. Я знал Аннабель лучше, чем она, и мог с ней управиться.

— Это же моя невестка.

— Была твоя невестка.

— Ты права.