Помоги проекту - поделись книгой:
Как для паломников и служителей церкви, так и для князей и синьоров побывать в Риме означает приобщиться к былой славе, увидеть следы богатого исторического прошлого, вспомнить героические подвиги и подивиться превратностям судьбы. Но это также значит и в какой-то мере пережить все заново, благодаря праздникам нового Рима и Церкви. Приезжие восхищаются грандиозными зрелищами, слава о которых разносится по всей Европе и передается из уст в уста в рассказах очевидцев.
Здесь праздник прежде всего отождествляется с литургией, сопровождается долгими церемониями, благоговением, толпами паломников и процессиями, шествующими через весь город. С незапамятных времен сохранились воспоминания о кортежах, торжественно выезжающих на улицы во время великих богослужений, когда папа должен был служить мессу поочередно в разных местах, во всех больших соборах. В эпоху Возрождения эта традиция не только сохранилась, но и нашла свое блестящее продолжение. На Рождество папа римский служит три мессы: в полночь — в базилике Санта-Мария Маджоре, на рассвете — в Сант-Анастасия и, наконец, — в соборе святого Петра в Ватикане. Постепенно определяются маршруты, приобретая сакральный характер, — это «пути понтифика», на протяжении всего года сохраняющие атмосферу праздника. В дни процессий все балконы и портики домов украшают коврами и покрывалами из золотой парчи, в окнах выставляют драгоценные золотые и серебряные изделия, составляют искусные композиции из цветов. Эти дороги проходят под триумфальными арками и мимо красивейших церквей. Некоторые процессии следуют по устоявшимся традиционным маршрутам: от Санта-Мария Маджоре до Латерана или от Латерана до Ватикана. Однако постепенно проявляется все большая изобретательность, и для проезда в центральную часть города придумываются все более сложные маршруты. Так было на праздник Успения Богородицы, в день одной из самых зрелищных и популярных в Риме церемоний. Папа и его свита, состоящая из кардиналов, прелатов, священников и дьяконов, покинула Латеран и отправилась в церковь Санта-Мария Маджоре, где служба длилась весь вечер и даже часть ночи. Наутро процессия вернулась в Латеран и посетила церкви Сан-Грегорио, Санта-Мария Нуова и Сант-Адриано. Присутствие всех профессиональных цехов придавало соответствующую политическую и социальную окраску этой процессии, которая постепенно ширилась и разрасталась.
Строгое распределение по рангу, определенное место в свите (своеобразные знаки могущества и уважения) порождали чудовищные интриги, бесконечные конфликты и нередко являлись причиной кровавых стычек между ремесленниками. В результате длительных дебатов пришлось установить строгие правила поведения, которые даже выгравировали на одной из мраморных стел.
Церемонии императорской коронации все реже и реже дают римлянам повод чувствовать себя хозяевами мира: императоры теперь посещают их очень редко. Если римляне и выигрывают в спокойствии, то теряют ощущение прекрасного праздника, чувствуя какую-то пустоту. Однако церемонии рукоположения пап, становящиеся все более пышными и традиционными для удовлетворения честолюбия горожан, с легкостью занимают освободившееся место. Они происходят гораздо чаще, чем императорские, в ином ритме, с меньшей периодичностью, и с ними, во всяком случае, не бывает никаких задержек. Они воодушевляют римлян, а появление нового понтифика в сопровождении приближенных и друзей, почти всегда выходцев из других мест, например из какого-нибудь другого города Италии или даже из Испании, определенно означает введение немалых новшеств. Прежде всего, эти новшества представляют собой торжества по случаю передачи власти, когда принц наследует своему умершему отцу, и являются, по сути, гораздо в большей степени политическими событиями, чем где бы то ни было.
Процесс коронации понтифика имеет несколько фаз, превращаясь в череду необыкновенно зрелищных и одновременно символичных праздников, проводящихся с большой помпой. Папа прежде всего является главой христианского мира и преемником святого Петра; его коронация происходит в соборе Ватикана. Три епископа — Остии, Альбано и Порто — увенчивают его голову тиарой. Затем процессия шествует через весь город до Латерана по пути
Все участники кавалькады, а их, говорят, насчитывается более тысячи, едут верхом. Во главе шествия ведут под уздцы лошадь папы (без всадника), следом несут огромные красные хоругви, за ними идут адвокаты, судьи, поверенные в делах курии. Потом следуют церковники всех санов в строго определенном порядке: приглашенные аббаты, епископы, архиепископы и двадцать городских аббатов. Затем — кардиналы и сам папа римский на белоснежной лошади (этот цвет повсюду на Западе означает абсолютное превосходство), которую ведут под уздцы присутствующие на тот момент в городе князья. За ними идут ремесленные цехи, городское ополчение, и, наконец, замыкают шествие знатные римляне, несущие свои фамильные гербы.
Папа римский всегда прекрасно знает, какое любопытство и интерес вызывает у всего города вид столь великолепных костюмов и украшений, и, естественно, пытаясь превзойти своих предшественников, он хочет, чтобы у него все было лучше, чем у них, стремится произвести большее впечатление, чтобы заставить еще долго говорить о себе. Однако, чтобы потрясти воображение порой довольно сдержанной толпы, надо постоянно вводить какие-то новшества, придумывать новые маршруты, другие развлечения и представления. Наконец, праздник должен вызвать огромное воодушевление и единодушную поддержку народа, не говоря уже о присутствующих на церемонии гостях: епископах, аббатах из других стран и иноземных правителях.
По приказу кардиналов и знати у стен их дворцов возводятся огромные декорации, которые приводят в действие специальные механизмы или актерские труппы; устраиваются настоящие зрелища, посвященные какой-нибудь специально выбранной теме. 18 ноября 1503 года для того, чтобы направиться в Латеран, Юлий II избирает новый, прежде никогда не использовавшийся маршрут. На его пути все улицы были небывало пышно украшены специально изготовленными гирляндами необыкновенной красоты. От замка Святого Ангела до
Каждый год великие церковные праздники становятся поводом для красивейших церемоний, которые открыты и для гостей — сильных мира сего, удостоенных специальной аудиенции и принятых в узкий круг приближенных, а также для толп богомольцев и странников. Все с охотой едут в Рим на торжественные пасхальные богослужения. Весной 1470 года знатный генуэзец Ансельме Адорно со своим сыном Джованни предпринимает длительное и довольно авантюрное путешествие в Святую землю. «Маршрут» приводит их в Рим. Чтобы пересечь земли неверных (Тунис, Александрию, Каир и Дамаск), им необходимо получить разрешение папы, его благословение и напутственное слово. Оба странника предстают перед Павлом II, который осыпает их милостями и дает добрые напутствия, собственноручно вешая на шею отца освященный медальон с изображением агнца Божия. Подобные медальоны были довольно большими, сделанными из воска, на одной стороне было выгравировано изображение агнца, а на другой — лик какого-нибудь святого. Считалось, что во время долгих путешествий они отводили опасности и бури, оберегали от страшных болезней. Спрос на них был очень велик. Чтобы избежать злоупотреблений и спекуляций ими, годом раньше папа издал указ, строго регламентирующий их изготовление и продажу.
Итак, последуем за двумя нашими гостями на празднество: «Мой отец был избран, чтобы послужить Господу, ему было поручено нести балдахин […] Его сопровождали семеро других дворян». В сопровождении кардиналов, архиепископов, епископов и знати папа римский следует в собор святого Петра. Джованни Адорно любезно перечисляет присутствующих на празднике правителей и послов: два брата деспота Мореи, два немецких герцога, брат Франческо Сфорца Александр, брат герцога Мантуи «и множество королевских и княжеских посланников».{47}
Именно в этот день Павел II «со своего папского престола, с высоты портика собора святого Петра, перед народом» объявляет о своем решении отныне праздновать юбилей каждые двадцать пять лет. «Со стороны присутствующих эта новость была встречена громким ликованием и восторженными криками: „Viva Papa Paolo!“». Праздник обретает свой смысл: каждый день, каждый миг этой литургии народ прославляет папу. «Мы присутствовали на всех замечательных службах, которые в течение этих святых дней провел папа, кардиналы, архиепископы, епископы, протонотарии (участники торжеств и просто гости), а также капелланы, дьяконы, иподьяконы, служки и певчие». Демонстрация роскоши и утверждение власти…
В страстной четверг происходит омовение ног, церемония, в которой участвуют «двенадцать бедняков, одетых в новые белые одежды, которым Его Святейшество собственноручно моет ноги». В пятницу, «согласно обычаю, паломники посещают семь церквей, что позволяет получить отпущение грехов. В субботу они присутствуют на папском богослужении, затем направляются на большой пир во дворец кардинала Барбо, прославившегося святостью своей жизни и большой религиозностью». В воскресенье, на Пасху, их принимает сам папа римский. На следующий день, в понедельник, они покидают Рим в сопровождении своих друзей, следующих за ними на три мили от городских ворот.{48}
Своей славой Рим в значительной мере обязан многочисленным святым и памятью о мучениках за веру, число которых здесь больше, чем где бы то ни было. Каждое новое почитание, каждое объявление дня нового святого в календаре, каждый случай перенесения мощей в город является поводом для народного ликования и веселья, сопровождающих прекрасный церемониал.
Папа Пий II, сиенец, одерживает верх над сдержанностью францисканцев и объявляет о канонизации доминиканки Катерины Сиенской, которая так много сделала ради возвращения пап в Рим. Церемония, по случаю которой он лично сочиняет изысканные гимны, обходится ему более чем в три тысячи дукатов. В 1462 году теснимый турками деспот Мореи Фома Палеолог прибывает в Анкону. Как и многие другие до него, он просит поддержки Церкви на организацию крестового похода против неверных. С собой в качестве дара он привозит из города Патры голову апостола Андрея. Папа в сопровождении кардинала Виссариона самолично отправляется за реликвией в Нарни. Он возвращается в Рим с пешей свитой, состоящей из семи кардиналов. Затем в течение нескольких часов мощи проносят через весь город от церкви Санта-Мария дель Пополо в замок Святого Ангела. Все улицы убраны цветами, а с наступлением вечера будто бы зажигается более тридцати тысяч факелов. На всех перекрестках на временно воздвигнутых алтарях, украшенных статуями и живыми картинами, курится ладан; церкви выставляют свои реликвии; народ прибывает, и толпа становится настолько плотной, «что уже негде упасть и пшеничному зернышку».
Огромные расходы на всевозможные украшения и костюмы делаются, конечно же, не только ради демонстрации роскоши и прославления Бога и Церкви во время религиозных церемоний. Будучи владыкой и главой государства, папа использует любой повод, чтобы показаться во всем своем великолепии. Его появление перед народом должно вызывать восторг, его вид, атрибуты и свита — восхищение. Таким образом, всякий момент повседневной «политической», представительской или частной жизни становится поводом для проведения церемонии, будь то передвижение по городу, встречи, приемы правителей и особенно послов.
В итоге политические праздники совмещаются с религиозными празднествами. Так было с праздником Богоявления, когда большое новшество было введено, как говорят, на следующий день после первого юбилея, в 1301 году. Можно четко проследить, каким образом призыв к поклонению младенцу Христу со стороны волхвов, прибывших из дальних стран и представляющих все народы мира, мог приобрести символический смысл и в итоге вылиться в праздник почитания Римской церкви. Эта традиция, продержавшись несколько лет, становится все более прочной. Затем она была продолжена (и с какой пышностью!), но уже после возвращения, последовавшего за расколом.
Приемы и визиты почти всегда сопровождаются торжественными «триумфальными» въездами, служащими предлогом для сооружения сияющих золотом декораций. Таким образом, весь Рим при поддержке народа и «гуманистов» возрождает древние традиции. А это — въезд через одни из главных ворот города; встреча победителя; огромные шествия по украшенным флагами улицам под специально сооруженными арками; демонстрация пленников и трофеев; выставление напоказ украшений на каретах придворных и богатого платья; длинные процессии причудливо одетых комедиантов и музыкантов в ярких костюмах. Город старается воскресить и как можно точнее имитировать античные триумфальные шествия, осознанно отождествляя себя с прошлой славой и пытаясь вернуть хотя бы частицу ее.
Вознаграждение борцов за веру, этих героев в борьбе с неверными, носило показной политический характер. В 1473 году под бурные приветствия толпы торжественным маршем проходит кардинал Караффа. Он ведет за собой двадцать пять турецких пленников. После битвы при Отранто неаполитанский король, арагонец Альфонс II, также приезжает в Рим скрепить новый союз и пожать плоды своих подвигов, ведя за собой турок, закованных в кандалы, — пятьсот всадников и триста пеших. В 1487 году Фердинанд Арагонский посылает папе сто пленных мавров, которых, прежде чем они были переданы в подарок кардиналам в качестве рабов, провезли по всему городу. Наконец, чтобы отпраздновать взятие Гранады в 1492 году, кардиналы устраивают на площадях перед своими дворцами бега быков, а на piazza Navona перед испанской церковью святого Иакова — представление-пантомиму, посвященное взятию города. Затем пускают триумфальную колесницу, на которой разыгрываются различные сцены: солдаты, окружающие пленников; католические король и королева под лавровым деревом, у их ног — мавританский король и разбросанные в беспорядке великолепные трофеи.{49}
И если триумфы военачальников поют хвалу доблести, другие, аллегорические, настаивают больше на «политических» добродетелях, стараясь напомнить о могуществе Древнего Рима, его господстве над всем миром. В 1478 году кардинал Риарио приказал во время торжеств, посвященных празднику святых апостолов Петра и Павла, провести по улицам города семьдесят мулов, покрытых яркими попонами с изображением его герба и груженных разными подарками, «представляющими собой дань, выплачиваемую римлянам во времена, когда они правили миром».{50} Эти шествия быстро становятся поводом для проведения великолепных представлений, художественных выступлений, для которых темы, композиции, декорации, сценические эффекты и даже костюмы придумывались знаменитыми мастерами, находящимися в то время в зените славы. Тексты и песни к ним действительно сочиняли знаменитые писатели, гуманисты, которые зачастую в своем трогательном простодушии черпали вдохновение в античных реминисценциях. Говорят, что 31 мая 1433 года во время торжеств, устроенных в честь императора Сигизмунда, все декорации и украшения были выполнены по эскизам художников под руководством Донателло. Известно также, что десять лет спустя, в 1443 году, римские художники и скульпторы были приглашены в Неаполь, где в честь Альфонса Великолепного придумали и построили колесницу, арку Largo del Mercato и арку из мрамора перед собором.{51}
Вполне естественно, что именно Рим, опираясь на античную традицию, на протяжении многих лет делает эту праздничную, литературную и иконографическую тему (воплощение которой обходится недешево) не только очень модной, но и, что вполне естественно в городе с богатым древним наследием, да еще расположенном рядом с папской резиденцией и находящемся под ее влиянием, глубоко пропитывает живым духом христианства явно мирской источник этих разнообразных, политических по своей сути, торжеств. Церемониймейстеры охотно ссылаются на поэму «Триумфы» Петрарки, написанную им в 1360-м, но опубликованную только в 1470 году (в связи с началом развития печатного дела) одновременно с его «Канцоньере». «Триумфы» — это аллегорическая поэма в шести частях, описывающая шесть триумфов, среди которых — торжество Любви, Смерти, Славы… Торжество Божественности главенствует над всеми остальными, поскольку лишь оно одно вечно. Рим также помнил колесницы, с которых, начиная с XIV века, прославлялись святые и их христианские добродетели, Церковь и религиозные таинства, а также Смерть (на Campo Santo в Пизе). Отсылки к античности, размышления о поведении человека, напоминание о религиозных заповедях, возвеличивание добродетелей и прославление героев веры — все это можно найти почти во всех живописных и даже скульптурных композициях самого разного рода. Но в них во всех непременно фигурируют триумфальные колесницы, главные атрибуты великого римского праздника.
Кроме того, по примеру Рима все итальянские князья и художники охотно развивают эту двойственную — героическую и христианскую — традицию триумфа, колесниц, блистательного антуража. Начиная с 1465 года Пьетро делла Франческа изображал на оборотной стороне портретов герцога и герцогини Урбино Федериго де Монтефельтре и Беатриче Сфорца две триумфальные колесницы, в которых находились Сила, Умеренность, Справедливость и Благоразумие — «главные» добродетели герцога и Вера, Надежда и Милосердие — «теологические» добродетели для герцогини. Что касается Малатесты, то он заказывает выгравировать свое изображение в виде триумфатора для собственного мавзолея в Римини. Уроженец Падуи Мантенья, долгие годы живший в доме семейства Гонзага, специально приезжает в Рим познакомиться с античными памятниками и сооружениями. Приглашенный Иннокентием VIII для росписи фресок в его часовне, он остается там на два года (1488–1489), серьезно изучает римскую архитектуру, а по возвращении в Мантую восхищает всех прекрасным знанием античного искусства и его символики. Тот факт, что он изучал скульптуру и непосредственно наблюдал за большими римскими праздниками, позволяет ему, обогащенному новыми знаниями, продолжить работу над серией полотен, предназначенных для украшения дворца Гонзага, — огромной композицией, названной «Триумф Цезаря» (в настоящее время она выставлена, к сожалению в разобранном, попорченном и неполном виде, в Англии в Хэмптон Корт). Здесь он абсолютно не противится соблазну воплотить свои знания в жизнь, оживить воспоминания. Он заполняет все пространство совершенно разнородными архитектурными элементами, колоннами, фронтонами, пилястрами, цоколями, стелами и руинами и оставляет совсем мало места для самого кортежа, который, в свою очередь, выглядит перегруженным многочисленными деталями костюмов, оружия и доспехов, шлемов и орнаментов. Настоящая римская лавка старьевщика… Однако успех превосходит все ожидания, и «Триумф Цезаря» приносит художнику гораздо больше славы, чем все другие его произведения вместе взятые. Чтобы взглянуть на этот шедевр, люди приезжают со всех уголков страны. А вскоре и сам Мантенья, а также другие художники делают с нее копии и гравюры, которые расходятся по всей Европе.{52} Вновь посредством политического праздника, невиданно пышного зрелища Рим приносит богатство человеку искусства и бросает на другие города, другие дворы отблеск своих празднеств.
Так было и с большими уличными праздниками, неизменно воспевавшими добродетели и заслуги тогдашних хозяев жизни. В 1491 году во Флоренции Лоренцо Медичи поручает художнику Франческо Граначчи, уже прославившемуся изображением придворных сцен, торжественных богослужений и полотном «Въезд Карла VIII во Флоренцию», организовать большое триумфальное шествие, посвященное одному из событий римской истории, о котором поведал Плутарх. Речь шла о победе Павла Эмилия над чужеземцами, над варварами, врагами Рима. В 1515 году все в той же Флоренции в честь приезда в город папы Льва X Медичи был создан «Триумф Камилла».{53}
Что касается папского Рима, то на протяжении нескольких поколений он демонстрирует некоторое пристрастие к этим триумфам, которые, кажется, вполне удовлетворяют всеобщую тягу к античности, позволяя как художникам, так и их заказчикам показать свои знания, наполнив картину всевозможными деталями, видами развалин, порой неуместными архитектурными элементами и различными символами. В 1526 или 1527 году в самый разгар осады города все еще находящийся в фаворе Джулио Романо рисует картоны к серии гобеленов из двенадцати частей: «Историю Сципиона». В своей работе он возвеличивает героя, превозносит его добродетели, отвагу и смекалку, проявленную во время сражений, и в то же время отмечает его великодушие по отношению к побежденным, его скромность и глубокую порядочность, которые заставляют его отказываться от даров. Весь Рим купается в лучах его славы. Многочисленные гобелены показывают его триумф, делая это в привычной классической, немного напыщенной манере. Автор изображает кортеж, поднимающийся к Капитолию и следующий мимо обелиска Рамзеса и статуи Марка Аврелия; победителя на триумфальной колеснице с лавровой ветвью и скипетром из слоновой кости в руках; солдат, увенчанных славой, пленников, закованных в кандалы и отданных толпе на осмеяние и глумление; длинную вереницу быков, бредущих на заклание.{54} Подобная патетика и гордыня — и это в тот момент, когда городу, этому новому Риму, грозит опасность со всех сторон и он, в свою очередь, вот-вот падет, разграбленный, униженный и осмеянный. Угроза осквернения нависла над всем, даже над самыми святыми местами.
Как всегда в подобных случаях, по поводу всех этих вычурных произведений возникает вопрос: художник ли воссоздает относительно достоверно городской праздник, или же, наоборот, живописные композиции, эти в конечном итоге выдуманные и выстроенные рациональным умом произведения вдохновляют устроителей праздника? В последнем случае праздник попросту бы копировался по сценической основе и атрибутам. На самом деле следует признать, что свою роль играли оба варианта. Как в Риме, так и во Флоренции, впрочем, как и в любом другом месте, распоряжаться этими зрелищами по своему усмотрению зачастую поручали самим художникам, отличающимся страстью к античности.
Всякая церемония с приемом друзей и протеже, любой официальный прием и любой въезд владыки в Вечный город неизменно приобретает триумфальный характер, главный герой или героиня праздника могут выразить свои намерения и оценить оказанные почести, порывы признательности… а также, возможно, понять, чего от них ждут. Торжества проводятся, чтобы отпраздновать крупную победу, отметить какую-нибудь удачно выполненную работу, вознаградить чью-то преданность. Пышный праздник говорит о степени уважения, он возобновляет, скрепляет или упрочивает союз. В октябре 1457 года Николай V устраивает с огромной помпой прием для Лукреции д’Аланьо — фаворитки и посланницы Альфонсо Неаполитанского. Она прибывает в сопровождении свиты, состоящей из пятидесяти фрейлин, матрон, жен неаполитанских вельмож, а также нескольких грандов королевства (в общей сложности более пятисот всадников). В своем багаже она везет большое количество подарков, кошель с пятью тысячами золотых и вексель на три тысячи дукатов. Все кардиналы подъезжают, чтобы встретить ее задолго до въезда в город. Ее устраивают во дворце Просперо Колонна, где в ее честь дается банкет более чем на двести персон.{55}
Пятнадцать лет спустя снова тратятся деньги на новые праздники, чтобы еще более упрочить союз с Арагоном. На этот раз почести воздаются дочери короля Элеоноре, которая в июне 1473 года направляется в Феррару, чтобы обвенчаться там с Эрколе д’Эсте. Молодая женщина путешествует не спеша, делая небольшие остановки. Ее окружает многочисленная свита и сопровождает брат жениха — Сиджизмондо д’Эсте, который в Неаполе взял ее в жены от лица Эрколе. Она иногда останавливается на отдых. На всем пути ее следования в городах, крошечных селениях и даже на перекрестках дорог воздвигнуты триумфальные арки, увитые диким виноградом, дроком, ветками кипариса и благоухающими цветами. В Риме ей устраивают небывало радушный прием. Это был самый чудесный праздник, какой только знали в том веке! Спустя несколько дней, едва выехав за пределы города, она пишет отцу длинное письмо в виде своеобразного отчета. В первую очередь это, конечно, письмо молодой женщины, счастливой оттого, что она стала героиней подобных чествований. Но вместе с тем и письмо, носящее «политический» характер, в котором дается оценка приложенным усилиям, преподнесенным подаркам и той значимости, которую папа и его кардиналы придают союзу и добрым отношениям с ее отцом.
Этот «триумф Элеоноры» явился довольно крупным событием и был воспет более яркими и более умелыми перьями, чем ее перо. Дело в том, что в Ферраре князь д’Эсте, стараясь сохранить память обо всех самых ярких событиях в жизни династии, приказывал придворным поэтам отобразить их в своих сочинениях, и те усердно соревновались в искусстве изящной словесности. Две большие поэмы, написанные немного вычурным латинским слогом, изобилующие метафорами и парафразами, но все же передающие огромное восхищение, описывают римские торжества, устроенные в честь Элеоноры, претендуя, таким образом, на то, что они сохранятся в памяти грядущих поколений. Автор одной из них, Эмилио Бокабелла, в основном перечисляет украшения и зрелища, другой, Порчелло Пандони, восхваляет само семейство, напичкав свое произведение античными реминисценциями и превратив поэму в своеобразную литературную мешанину.{56}
В марте 1471 года, чтобы потрясти воображение народа, в Риме действительно с редкой пышностью отмечалась коронация и возведение на престол Павлом II герцога Феррары Борсо д’Эсте. Было все: триумфальный въезд свиты, состоящей из пятисот двадцати трех (именно так!) придворных, которым прислуживали сто молодых оруженосцев; шедшие следом двести мулов, покрытые бархатными попонами темно-красного цвета с золотой оторочкой, которые везли багаж; свора из двухсот больших сторожевых собак и борзых; а также несколько групп музыкантов, в основном флейтисты и трубачи. В то время как приближенные Борсо брали штурмом постоялые дворы, сам он поселился в Ватикане. В соборе святого Петра он официально получил от папы рыцарское звание, шпоры, золотую шпагу, а затем золотую розу, которую держал в руке во время шествия по улице. «И… если бы один из этих знаменитых римлян, этих августейших императоров, таких как Кай, Цезарь и Октавиан, явились бы в наше время и проделали бы тот же путь по Риму, они не смогли бы получить больших почестей, чем получил вчера наш выдающийся князь Борсо!» Изнуренный, он скончался несколько недель спустя.{57}
На всех торжествах присутствуют жаждущие увидеть что-нибудь новое представители римской знати и иностранные князья. Они если не изумлены, то, во всяком случае, находятся под сильным впечатлением. Именно в этом состоит одна из целей, и отнюдь не второстепенная, подобной демонстрации талантов, богатств, драгоценностей и золотых покрывал. Политическая роль папы четко проявляется, когда каждый год он специальной наградой отмечает самых видных и доблестных из своих гостей. Прежде всего, он вручает знаменитую золотую розу, а спустя некоторое время еще и почетную шпагу, однако последнее случается гораздо реже. Список получивших награду всего за несколько лет свидетельствует о явном желании найти сторонников во всем христианском мире и воздать им соответствующие почести. Так, во время правления Николая V, начиная с 1450 года золотую розу получили польский король Казимир IV, затем генуэзский дож, ландграф тюрингский, Альфонс Арагонский, императрица Элеонора, курфюрст Бранденбургский Фридрих II, король Португалии Альфонс. Шпага была вручена: в 1450 году — Альберту Австрийскому, в 1455 году — тирану Болоньи Луиджи Бентивольо. Что касается Пия II, он думает не только о награждении великих князей или тиранов; в 1459 году он вручает розу сенату Сиены, своего родного города, откуда родом вся его семья, в 1463 году — собору в новом городе Пиенца, сооруженном по его приказу. Он также дарует шпагу монархам: в 1459 году императору Фридриху III, в 1460 году — герцогу Бургундскому Филиппу Доброму, а вскоре после него, в 1461 году, — королю Франции Людовику XI. Намерения не скрываются: снискать признательность, показать свое превосходство, а также подчеркнуть чью-то зависимость. Князья не против принять участие в игре и в какой-то мере побороться за приз, символизирующий награду за преданность. Во всем христианском мире только папа позволяет себе так эффектно раздавать подобные почести, отмечая доблестных людей и подчиняя их себе.
По своей изысканности роскошь столового убранства на приемах у пап и кардиналов, а также количество дорогой посуды, вероятно, несравнимы с любыми другими пиршествами. Четко отработан порядок организации больших приемов: продумана последовательность и способ подачи блюд, установлена иерархия услуг, существует строгое распределение мест согласно обязанностям и почестям. Трапезы проводятся в соответствии с установившимися традициями, с соблюдением всех формальностей. Тщательно выбирается время и определяется ход проведения пиршеств, которые сопровождаются разнообразными развлечениями, а порой и настоящими представлениями.
Открытые пиршества, устраиваемые во время семейных праздников и особенно свадеб, во время религиозных или общественных празднеств и длящиеся зачастую в течение всей недели, происходят в большом зале, открытом для восторженного созерцания придворных и простого люда. Зимой это может быть самая просторная, хорошо освещенная комната с широкими входами, увешанная гобеленами. В теплое время года чаще используется расположенная с фасада терраса либо выходящая в сад башенка — бельведер. В случае, если планировалось пригласить большое число гостей, столы накрывались на специально подготовленной для этого площади: мостовая покрывалась дощатым настилом, окружающие здания украшались полотнищами из блестящей парчи.
Наиболее внушительным и самым красивым предметом мебели был огромный парадный буфет. Первоначально он предназначался для размещения и приготовления блюд, но впоследствии служил витриной для самых роскошных и дорогих изделий из серебра и золота. На изготовление золотой и серебряной столовой посуды уходит немыслимое количество драгоценных металлов. Это своеобразный способ продемонстрировать богатство вельможи, в какой-то мере успокоить гостей по поводу состояния финансов хозяина, доказать, что не все было отдано на переплавку или в залог кредиторам. Следуя старинной традиции, взору приглашенных открывали прекрасные, тонкой работы, украшенные различными сюжетами столовые сосуды в форме кораблей, а также сосуды для хранения воды, подобные миниатюрным памятникам. Здесь можно было увидеть и предметы попроще, носящие более утилитарный характер: огромные блюда, великолепно украшенные солонки, кувшины для вина и воды. Во время своего первого пребывания в Риме Бенвенуто Челлини находит достойным наибольшей славы успех в создании именно подобных вещей. Он говорит о прекрасной серебряной вазе, являющейся в большей степени предметом роскоши, чем простой утварью. Она была украшена масками и орнаментом из переплетенных листьев и «предназначалась для того, чтобы за столом папы Климента в нее бросали объедки, косточки и кожуру от фруктов». Еще он описывает кувшин для воды, «из тех, что называют acquareccia и ставят для украшения буфетов», а также овальной форму солонку: основанием ее служат четыре танцующие детские фигурки, а на крышке изображена Венера со спящим на ее груди младенцем Купидоном. Наконец, позднее он бросает вызов другому золотых дел мастеру по имени Тоббиа, решив выполнить оправу для рога, изготовленного из бивня единорога и стоившего семнадцать тысяч дукатов. Эти так называемые рога единорога на самом деле были или рогами антилопы, или зубами нарвала. Они служили своеобразной лакмусовой бумажкой для выявления ядов в продуктах.{58}
Пиршества длятся часами, и гостей все время развлекают группы музыкантов, которые почти всегда располагаются либо в саду, либо, как это было принято очень давно, — на помосте в конце зала. Челлини позволяет уговорить себя некоему Джанкомо из Чезены, «блестящему флейтисту дома папы», а также тромбонисту Лоренцо присоединиться к их труппе, чтобы исполнить партию сопрано в «многочисленных прекрасных мотетах по их выбору». В первый день августа во время ужина папы они выступают в бельведере.{59}
Когда происходит перемена блюд, представляют знаменитые «интермедии», изображающие жанровые сценки, мифологические сказки и легенды, знаменитые эпизоды из римской и греческой истории. Интермедии все чаще подчиняются какой-нибудь одной определенной теме и сопровождаются стихотворными вступлениями, песнями, пантомимами. Таким образом, именно в этой придворной среде, во дворцах пап и кардиналов, в банкетных залах и внутренних двориках cortile, по случаю приезда знаменитых гостей, коронаций, свадеб зарождаются и развиваются подлинно театральные представления. Это — импровизированные и выдуманные сценки, подражания древним и даже комедии античного Рима, исполняемые в оригинале или на современном языке.
В 1473 году племянник Сикста IV кардинал Пьетро Риарио в своем дворце, расположенном на площади возле церкви святых Апостолов, принимает свиту Элеоноры Арагонской. Над площадью растянут огромный навес в форме купола (padiglione) из генуэзской ткани и белого дамаста. Этот купол поддерживался высокой мачтой, установленной напротив фонтана. По другую сторону от дворца заранее построен высокий деревянный помост, своего рода эстрада для пантомим и других увеселительных зрелищ, на котором выступали мимы, гистрионы и музыканты. Над входным портиком дворца возведена крыша, под ней устроена просторная ложа di antico stile, разделенная на три зала колоннами, украшенными цветами, листьями и «всем, что только могла подарить эта дивная весна». Самый большой зал был предназначен для пиров, своды его были окрашены в карминный цвет, у одной из стен стоял великолепный буфет длиной более десяти метров, в котором выставлялась золотая и серебряная посуда, вдоль других стен били фонтаны; на стенах — богатые гобелены и гирлянды из ветвей миртового дерева. Помимо всего прочего были приготовлены парадные ложи, выполненные в римском стиле. Одну от другой отделяли перегородки, имитирующие античные колонны, и купы кустов.
В своих записках Элеонора описывает решительно все, что видит. Она останавливается по очереди на каждом зале, рассуждая по поводу расположения, размеров и убранства комнат. Она перечисляет всех присутствующих знатных гостей, записывает все свои визиты… и особенно сделанные ей подарки: золотые кресты, украшенные жемчугом, шелка, изделия из слоновой кости, шелковые головные уборы. От папы она получила множество медальонов — «агнцев Божьих», некоторые из них отличались редкой красотой.
В последний день кардинал демонстрирует принцессе свою знаменитую восхитительную коллекцию гобеленов, выполненных из шелка и дамаста. Однако большую часть письма занимает подробное, немного скучноватое описание подаваемых блюд. Элеонора описывает способ их подачи, качество самих кушаний, а также все украшения и детали, приведшие ее в подлинный восторг: «Пять блюд с двумя каплунами в каждом, залитыми бланманже и украшенными золотистыми зернами кардамона; десять тарелок с десятью цыплятами под соусом цвета павлина». И далее: «Сладости в виде десяти сахарных кораблей, наполненных розовым сахаром, и десять чашек с сахарными хлебцами в виде различных рыб». Или: «Пять блюд, приготовленных из свежей серебристой рыбы, приправленной дольками яблок и апельсинов; три высокие серебряные чаши, наполненные заливной рыбой», «пять блюд с круглыми пирогами, испеченными с душистыми травами, кресс-салатом и вишней». Она не забыла отметить все перерывы между сменой блюд, на которых присутствовали актеры, произносящие хвалебные речи и различные пожелания на латыни, облеченные в стихотворную форму: сперва юный музыкант, затем укротитель медведей и других диких животных, и далее главным образом сценки на мифологические темы (Персей, освобождающий Андромеду; Венера, Аталанта и Гиппомена; Церера на своей колеснице; Венера и Вакх); затем пять прекрасных картин, прославляющих подвиги Геркулеса (ведь Элеонора выходит замуж за Эрколе д’Эсте). В тот день праздник закончился сражением, разыгранным группой юношей: одни были переодеты Геркулесами, другие изображали кентавров. Первые, разумеется, вышли из битвы победителями и открыли бал.{60}
Таким образом, искусство светского театра, возрождение интереса как к античным комедиям, так и к новым сочинениям, абсолютно светским легким пьесам, авторы которых черпают темы для вдохновения в разнообразии жизненных проявлений, многим обязаны папскому двору, его блеску, приемам и пиршествам. Пантомима, сценки с диалогами, наконец, комедия начинаются во время обычных перемен блюд во время застолий.
Так, в том же 1473 году посланники короля Франции присутствуют на многочасовом представлении, под названием «Легенда о Золотом руне и путешествии Ясона». Чуть позже граф Джироламо Риарио ставит на эстраде перед своим дворцом «Федру» Сенеки, затем, чуть позднее, при покровительстве кардинала дают «Mostellaria» («Призраки») Плавта, очень вольную пьесу, прекрасно выстроенную, но с хитро сплетенной интригой, которая не напоминает ни одну из известных легенд. Это своего рода знак уважения и проявление интереса к латинской литературе. Здесь явно ощущается влияние как маститых писателей, гуманистов, так и хороших актеров, которые с одобрения папы римского придают сценическим постановкам действительно новый импульс. После представлений «Федры» поэт и ученый Ингьирами, исполнитель главной роли, так прославился, что в дальнейшем его звали не иначе, как Федра.
Следуя примеру двора Феррары, римский двор поощряет любого рода инициативы, и даже дерзкие нововведения. В 1484 году, по случаю проведения карнавала, по указанию Сикста IV ставится «История Константина». Детали этой пьесы выдерживаются настолько точно, что роль императора поручается сыграть одному генуэзцу, долгое время прожившему в Константинополе. В результате актер так великолепно сыграл свою роль, что и за ним тоже закрепилось имя его героя. Замечательная труппа актеров, собравшихся вокруг писателя, автора латинских поэм и трактата по грамматике Сульпицио да Вероли, сыграла в замке Святого Ангела, во дворе, именуемом с тех пор cortile del teatro, комедии Теренция и других античных авторов.{61}
Конечно, вкусы и мода меняются. При Александре VI все увлекаются претенциозными, безвкусными и томными пасторалями. Одна такая, написанная в стихах на латыни и сыгранная в декабре 1501 года по случаю свадьбы Лукреции, навевала настоящую смертную тоску. Что касается Чезаре, то по его указанию игрались малоинтересные буколические сценки, перемежавшиеся песнями и танцами, которые разочаровали даже самых благонамеренных зрителей.
В Риме, как, впрочем, повсюду, ни один праздник не обходится без огромного стечения народа. Все представления в полном смысле слова являются «народными» зрелищами, и даже само понятие аристократического праздника при ближайшем рассмотрении представляет собой не что иное, как субъективный взгляд на вещи. Аристократическим его делают, разумеется, участвующие знаменитые актеры, приглашенные папой и прелатами герои дня, князья и вельможи, которые всегда находятся на переднем плане и которых принимают в Ватикане и других дворцах. Но все эти церемонии, шествия и процессии, эти зрелища и мистерии специально устраиваются прямо на улицах и площадях, которые заполняют звуки тамбуринов и флейт. Это делается для того, чтобы было легче проникнуть в самое сердце города, удовлетворить любопытство и честолюбивые устремления жителей каждого квартала, особенно представителей самых влиятельных общин, а также чтобы увидеть все это могло как можно большее количество народа.
Некоторые празднества, по сути и происхождению являющиеся чисто народными и носящие местный характер, проходят не только с разрешения, но и при активном поощрении двора, который именно в этом видит возможность увеличить свою популярность и способ снискать расположение народа. Кроме этого, двор желает удержать подобные мероприятия в определенных рамках, хочет иметь возможность контролировать и вмешиваться в них, смягчая непочтительность по отношению к себе или, по крайней мере, ослабляя наиболее резкую критику. Это, конечно, касается Римского карнавала, а также забавных бегов, устраиваемых в другое время года. Эти бега, грубовато-комические, бывают опасными, оскорбительными, но и на них непременно присутствует папа со своими приближенными и зачастую щедро раздает большие суммы денег.
Во всех городах Запада, но особенно в Риме, карнавалы и народные праздники прочно связаны с очень древней традицией. По крайней мере, по некоторым деталям и совпадению дат их можно было бы привязать к языческим праздникам — Сатурналиям, проводившимся в середине зимы или в ночь начала лета. Во время праздника святого Иоанна, конечно, почиталась память апостола-евангелиста, но это одновременно было и предлогом для проведения вокруг базилики в Латеране больших факельных шествий, чтобы отогнать чары ведьм и колдунов.
В то же время участие придворных в этих различных по происхождению и характеру праздниках в зависимости от моды и эпохи приобретает самый разнообразный характер. Присутствие высших духовных лиц продиктовано также различными замыслами, тонкими расчетами, если не сказать политической необходимостью. Так что умение появляться на людях в нужное время является составной частью искусства управления.
Конские бега — это не просто развлечение. Как во многих других городах Италии, особенно в Тоскане, они представляют собой ожесточенные состязания между жителями различных кварталов и представителями существующих внутри города социально-политических сообществ. Несомненно, игры и бега занимают место вооруженных конфликтов и гражданских усобиц, к которым их можно приравнять по духу соревновательности. Соперничество между rioni, не достигшее в Риме той степени ожесточенности и упорства, которым отличалось противостояние между «синими» и «зелеными» во время игр в цирке Константинополя или на играх palio в Сиене, Флоренции и Болонье, по-прежнему остается очень напряженным, чреватым беспорядками. Каждый из тринадцати rioni (двенадцать — на левом берегу Тибра и один в Trastevere) представляет собой проверенную и хорошо испытанную политическую и социальную общность. Хотя все жители в общем являются римлянами, люди тем не менее определяются по принадлежности к каждому конкретному rione, корни которого уходят в далекое прошлое, а история почти всегда восходит к времени республиканского Рима. Rioni отличаются друг от друга не только номером, но также своим названием, связанным с историей, каким-нибудь знаменитым древним памятником (Columnae — Колонна Марка Аврелия; Parione — развалины театра Помпея, был также Campi Martis), или какой-нибудь церковью (Sant'Angelo; Sant’Eustachio), или мостом Святого Ангела (Pontis). Каждый rione обладает самоуправлением в повседневной жизни, небольшим штатом собственной полиции нравов под руководством выборного начальника, именуемого caporione; имеет свой флаг, свои цвета, своих представителей и чемпионов. В момент въезда понтифика и коронационных процессий в рядах свиты, встречающей визитеров, следуют чемпионы rioni.{62}
Для папы поощрение «народных» бегов, в которых участвовали приверженные традициям противоборствующие команды, конечно, было довольно легким способом удовлетворить «коммунальные» политические идеи и в какой-то степени поддержать их. При этом он выступал гарантом определенной независимости, самоуправления кварталов.
Именно это прекрасно понимает папа-венецианец Павел II, который, по всей видимости, не очень уютно чувствует себя в Ватикане и поэтому большую часть времени проводит в своем palazzo di Venezia в самом сердце города. Он специально обосновывается здесь во время первого после своего вступления на престол карнавала, чтобы насладиться зрелищем… и показать себя. С помощью умело подогреваемого интереса к своей персоне он завоевывает расположение народа, увеличивает количество праздников, продлевает некоторые из них до нескольких дней, придумывает новые игры и забавы. Некоторые конкурсы, представления и всевозможные игры, в частности «карнавальный четверг», проходили неподалеку от его дворца на piazza Navona. Эта площадь, имеющая идеальную форму, была будто специально приспособлена для подобного рода зрелищ и словно скопирована с piazza del Campo в Сиене. Она располагалась на месте античного цирка Домициана, цирка «agona».[3] Именно этим «играм», организованным папой, площадь обязана своим названием (Agona превращается в Navona). Они регулярно проводились придворными и властителями Капитолия, сенатором и консерваторами. Эта традиция сохранялась в течение веков и именно благодаря ей мы имеем возможность любоваться этой совершенной по красоте площадью, облик которой почти не изменился.
Во время других праздников бега начинались от арки Адриана и продолжались по древней via Lata, прямой, как стрела, улице, превратившейся естественным образом в via del Corso. Павел II лично решал, кто первым пришел к финишу у его Венецианского дворца. Он же раздавал призы (как правило, это был кусок красивой ткани, palio) и деньги победителям. Из своих окон он бросал в толпу мелкие монеты, тут же на площади устраивал большой банкет, на который приглашал членов магистрата, управляющих и именитых граждан из всех rioni.{63}
Во времена Павла II, главного и неизменного распорядителя всех увеселений, случалось, что бега длились больше недели, часто сталкивая между собой целые rioni. Более всего ценились «старинные бега», возрождавшие с успехом римские игры в цирке: бега коней, ослов и буйволов. Очень часто и довольно долгое время при каждом подходящем случае к бегам добавлялись бои животных, главным образом быков, или состязания людей с быками, которые нередко заканчивались смертельным исходом. В этих мероприятиях, проводившихся на городских улицах и площадях, участвовали практически все жители города. Однако с наступлением вечера почти всегда оплакивали нескольких погибших. Быки являлись даром rioni, представители которых накануне праздника приводили животных к Капитолию с большой помпой. По малейшему поводу возникали яростные споры относительно первенства, которые решались с помощью дубинок, острых палок и хлыстов. Подобная стычка произошла в 1483 году между rioni Monti и Trastevere.{64}
Во время поединков на копьях или мечах, на конях или пешими также сходились чемпионы кварталов: то один на один, то целыми командами. Начиная с карнавала 1501 года, на piazza Navona проводят новую рыцарскую игру, названную «сарацинской». Всадники должны были поразить копьем подвешенное к перекладине чучело и избежать удара тяжелых деревянных шаров, привязанных к нему на длинной веревке. Однако эти рыцарские забавы не получают в Риме широкого распространения.
Большинство бегов легко превращаются в потеху. Бега устраиваются между мужчинами в соответствии с возрастными категориями, более того, охотнее устраиваются бега стариков, которые должны были бежать то почти без одежды, то даже абсолютно голыми, то непосредственно перед стартом впихивать в себя такое количество пищи, что еле дышали на бегу. Толпа, естественно, умирала со смеху.{65}
Кроме того, в определенные дни новый Рим следовал старинной и очень популярной традиции Testaccio. Соревнующиеся должны были как можно быстрее подняться на склон холма, который располагался между Авентином и Тибром и был образован из осколков амфор, некогда привезенных моряками. Как только заканчивались состязания и вручались награды, наступала очередь последнего развлечения: со склона холма на полной скорости пускались легкие повозки, в которых находились связанные свиньи; по пути или в самом низу зрители пытались выхватить их. Самых смелых подбадривали громкими криками. Члены курии толпились у окон, чтобы ничего не пропустить, а также пользовались случаем, чтобы показаться на людях, привлечь к себе внимание, симпатию горожан.
Также поддерживаются некоторые обычаи, в частности, те, в соответствии с которыми евреев заставляли устраивать унизительные, отдающие дурным вкусом маскарады. Все чаще и чаще именно евреи становятся жертвами шествий, представлений и разного рода состязаний, причем до такой степени, что в 1500-х годах Римский карнавал просто-напросто превращается в «праздник евреев». Перед бегами члены «Еврейского товарищества», одетые в пышные костюмы, выдержанные в цветах города (красном и золотом), с украшенными лентами жезлами в руках, открывали шествие. Проходя перед папой, они воздавали ему почести, а затем принимали шутовские, постыдные позы. Это была своего рода дань толпе, которая могла безнаказанно осыпать их непристойными шутками и оскорбительными насмешками, удовлетворяя свое инстинктивное стремление найти козла отпущения и разрядиться, выплеснуть отрицательные эмоции, показать свое превосходство.
В ту эпоху евреи подвергались гонениям и преследованиям во многих странах (в частности, в Испании), их вынуждали переменить веру, лишали имущества. Поэтому они видели в Риме единственное надежное прибежище.{66} Эти люди, которых отвергли в других местах и которым, например, запретили селиться в Генуе, знают, что папа примет их и защитит. Возможно, им навязывается это унизительное участие в народных праздниках в качестве компенсации за то, что римляне вынуждены были их принять. В других местах и в другие времена история отношений между различными религиозными, этническими и языковыми общностями демонстрирует столь же показательные примеры подобной позорной зависимости.{67}
Эти зрелища и игры, все более разнузданные и многочисленные, заполняют почти все дни календаря и в конце концов становятся предметом скандальной хроники, вызывая острую полемику и критические замечания. Но добродетельные авторы этих замечаний хотя и рядятся в одежды оскорбленной невинности, хотя и находят эти выступления шокирующими и отвратительными, чернящими репутацию Церкви и города, но в то же время забывают о незыблемых принципах существования, диктующих свои правила поведения. А они таковы: не разонравиться городу, как можно чаще появляться на людях, участвовать в различных мероприятиях, но главное — сохранить верность традициям предков. Традициям, которые, будучи, несомненно, вульгарными, все же являются неотъемлемой частью былого наследия и которыми можно было бы пренебречь только если решиться расстаться со своим прошлым.
Как бы то ни было, решительные противники этих праздников неустанно осуждают их дурной вкус, их чрезмерность, подчеркивают даровой характер некоторых развлечений и особенно готовность папы и его придворных принять в них участие, настойчивое стремление последних придумывать новые безумства и даже их распутство. Противники твердят (и в этом они правы), что кардиналы любят покрасоваться на маскарадах верхом на коне, скрыв лицо под маской и одевшись самым шутовским образом. В 1487 году кардинал Колонна, носившийся вскачь по городским улицам вместе с другими прелатами, упал с лошади перед церковью Сан-Сальваторе, да так неудачно, что это стоило ему жизни.{68}
Среди членов Священной коллегии появилась привычка устраивать шествия колесниц, в которых располагались различные персонажи в масках и шуты в ярких одеждах, декламирующие непристойные стишки. Расточительство и бесстыдство, казалось, достигло апогея при папе Александре VI. Примером тому служит свадьба его дочери Лукреции, в сентябре 1501 года вышедшей замуж за Альфонсо д’Эсте. По окончании долгих переговоров относительно размеров приданого, после утомительных споров посольств феррарского двора свадебные торжества, наконец, состоялись и длились более двух недель. По Corso пустили лошадей, присланных в подарок всеми итальянскими князьями… однако победа была оспорена, поскольку лошадь-победительница сбросила своего седока. Также заставили бежать или танцевать с придворными куртизанок (говорят, их было более пятидесяти). Куртизанки скинули свои одежды и на усыпанной каштанами земле стали так извиваться, что это зрелище вызвало целую бурю восторга. Произошедшее наделало много шума… Некоторые, более благонравные, кардиналы осмелились даже выразить свое возмущение. По всему городу ходили пасквили, вывешивались оскорбительные плакаты. Папа бросил на поиски авторов своих дознавателей, и его сын Чезаре свирепствовал с особым цинизмом. Однако слухи о беспорядках расползаются и распространяются далеко за пределы страны. Несколько крайне суровых и критических разоблачительных писем было опубликовано в Венеции и Германии.
Но несмотря ни на что праздник остается необходимым и полезным событием. Хотя Рим и осуждает всякого рода крайности и излишества, но в то же время охотно приветствует открытую демонстрацию роскоши, великолепие необыкновенных процессий и пышность шествий. А для людей просвещенных некоторые забавы (например, повозки, на которых актеры изображали мифологические сценки, а также играли комедии) являются поводом порассуждать на античные темы, вспомнить древние сюжеты, договориться с художниками о новых заказах.
Глава IV
РИМ — НОВЫЙ ГОРОД
Папы, стоявшие во главе могущественного правительства и двора, при котором было много выдающихся умов, коренным образом изменили Рим, создав настоящую столицу христианства.
В те времена, когда Мартин V принял решение обосноваться в Риме, город еще носил на себе печать былого упадка. Узурпации власти, вооруженные столкновения наполовину разрушили город. Будучи небезопасной резиденцией в прежние времена, в частности в 1200-е годы, предоставленный сам себе в период «авиньонского пленения», город святого Петра мало что приобрел с возвращением пап в 1378 году. Папам периода великого раскола, видимо, недоставало ни средств, ни решимости на возрождение города. Занятые в основном борьбой с соперниками, они не отваживались обосноваться в Риме, ничего или почти ничего не изменили в положении вещей и не оставили значительных воспоминаний о своем пребывании в этом городе.
Итак, в 1420 году и жизнь людей, и жизнь города походит на анархию. Структура прежнего города, унаследованная от античности, исчезла: нет ни прямых улиц, ни величественных площадей, которые являлись местом для деловых и политических встреч. Огромные сооружения, гордость Римской республики и империи, исчезли. Некоторые здания давным-давно заняты, полностью перестроены и потеряли свой прежний вид. Путешественники, паломники и летописцы сокрушаются при виде руин, опустошенности и разорения, изливая потоки сожалений и мрачных размышлений о злосчастьях времени, о жестокости судьбы.
В течение веков Рим был городом беспорядков и кровавых конфликтов. Не было ни одного правительства, способного заставить признать себя и навести хоть какое-то подобие порядка. Папы отсутствуют. Коммуна и сенат, слабые, зачастую марионеточные, укрепившись в Капитолии, более склонны лелеять воспоминания о былом величии, чем действовать, и не могут поправить положение. В оставленном на милость разбойников городе жизнь далека от мирной. Вооруженные банды занимают целые кварталы. Воины из близлежащих крепостей и наемники нападают на город, ища поживы. Печальная репутация бросает тень на блистательный образ города, сохранившийся несмотря ни на что.
По своей сути Рим всегда остается городом знатных семейств, родов и кланов. Те объединяют вокруг себя сильных сторонников, которые селятся поблизости в более или менее укрепленных домах. Живут они, подчиняясь одному закону и общим интересам. Эти блоки, так называемые isolati или complessi, практически везде представляют собой сеть враждебных объединений, готовых начать междоусобную войну.
Самые старинные и могущественные кланы, происхождение которых восходит к античным временам, обосновываются в огромных зданиях Древнего Рима. Присоединяя к этим зданиям соседние, кланы превращают их в крепости, господствуя, таким образом, на территории целых кварталов.
Эти воинственные аристократы поселялись там, где еще оставались стены. Они укрепляли их, заделывая бреши, пристраивая контрфорсы, возводя мощные башни. Камни для строительства брали там же, в руинах. В течение веков семьи занимали общественные здания, театры и амфитеатры, термы, рынки, базилики, старинные villae римских аристократов и императоров и даже их мавзолеи. На Марсовом поле, представляющем собой «перекресток» дорог, кланы Пьерлеони и Савелли занимали театр Марцелла и портик Октавия. Прямо на берегу реки, на forum boarium, им принадлежал комплекс в большей или меньшей степени разрушенных зданий, переделанных в укрепленные оборонительные сооружения. Рядом, напротив Ватикана, расположились Орсини. Они занимали Одеон, театр Помпея и, по другую сторону Тибра, почти не поврежденный мавзолей Адриана (замок Святого Ангела).
В северной части города им противостоят Колонна, контролирующие территорию между мавзолеем Августа и Монтэ Читорио. За мавзолей Августа велась жестокая борьба, его разрушали и восстанавливали в ходе междоусобных войн. Семья Аннибальдески, прочно обосновавшаяся в своей крепости рядом с Латераном, заглядывается на Колизей и размещает там своих родственников. Колизей Аннибальдески оспаривают у клана Франджипани, укрепившихся в величественных зданиях на Авентинском холме, в арках Тита и Константина. Другой аристократический клан, Каэтани, обосновался за городом, вдоль Аппиевой дороги, заняв усыпальницы и мавзолей Цецилии Метеллы.
Для защиты своих дворцов и домов своих сторонников и союзников римские аристократы сооружали баррикады из камней, заграждения из цепей, оборонительные форты и сверх того высокие и мощные башни из дерева и камня. Город буквально ощетинивается башнями-донжонами. Еще в 1400 году хронисты называют Рим Roma turrita, говорят о «лесе из башен» в долинах Субурр и Арджилето, описывают территориальные округа (rione VI) как contrada turri или же campo torrechiano.{69} Сотни башен… Необычный облик города… Образ жестокости и страха. В те времена подобным образом выглядели все города Италии.{70}
Для любой власти, городской или княжеской, такая ситуация была очень опасной и практически неразрешимой. Сколько попыток изменить положение потерпели неудачу в прошлом! Сохранились воспоминания об одном аристократе из Болоньи, Бранкалеоне дельи Андало, основателе братства поддержания порядка. Призванный в Рим для усмирения враждующих кланов, Бранкалеоне потребовал выдать ему в заложники тридцать сыновей из семейств римской знати, осадил со своим войском дома и крепости, повесил «мятежников» в окнах их собственных дворцов, снес сто сорок башен… Но вскоре вместо них были сооружены новые (1253).{71} Говоря об этом периоде, вспоминают также о Джакомо Арлотто деи Стефанески, capitano е rettore (1313), и о влиятельном народном трибуне Кола ди Риенцо (1347–1348).{72} Но, увы, и их попытки установить в городе твердую власть были тщетны… Рим, как и другие города, оставался феодальным, разделенным между воинственными кланами и альянсами. Те, кто мечтал видеть Рим столицей христианского мира, с негодованием относились к возведению оборонительных сооружений и захвату важнейших районов: многочисленные крепости разрушали образ Вечного города, а захватчики представляли постоянную угрозу его безопасности. Вполне естественно, что папы, которые после Мартина V не были римлянами, не видели никакого смысла в лояльном отношении к властям и к крупным семьям. Они прекрасно осознают неуместность сложившегося положения и, как все западные правители, прилагают усилия для того, чтобы все изменить. Делают они это при помощи конфискаций и новой застройки города. Папы разделяют чаяния значительной части своих подданных, среди которых очень много недавних переселенцев и иммигрантов. Все они стремятся избежать влияния кланов, хотят видеть город мирным, управляемым либо разумными и уважаемыми законами, либо достаточно сильным человеком, способным заставить признать себя, либо по-настоящему действенной и эффективной коммуной. В 1332 году освобождение Колизея коммуной сопровождалось грандиозными торжествами, турнирами и корридой. Сотни людей заполнили ступени и арену Колизея. Одиннадцать погибших были оплаканы и похоронены как герои или мученики в базиликах Санта-Мария Маджоре и Сан-Джованни ин Латерано.
Папы вмешиваются в эту политику и сменяют у власти слишком слабую коммуну. В период после раскола папы лелеют мысль о создании совершенно нового города. Этот город должен быть достоин новой могущественной Церкви. Значимость папской курии, исключительная централизация административной и финансовой власти, политическая и дипломатическая роль папства в самой Италии и даже в Европе, стремление сохранить и отождествить с собой блистательное прошлое античного мира, показать путешественникам образ, достойный славы, воспеваемый столькими паломниками, — все эти факторы и составляют могущество Церкви. Папа и его приближенные решили воспользоваться великими замыслами Кола ди Риенцо, который во времена «авиньонского пленения» пап объявил Рим властителем мира, умело организовав небывалые празднества. В период после распада и смуты особенно важным для папы было утвердиться в роли настоящего главы всего христианского мира и даже подготовить союз с Константинопольской церковью. Следовало придать большую значимость паломничеству, религиозным обрядам, усыпальницам мучеников. Для того чтобы принимать все увеличивающееся количество приезжающих в Рим, надо было коренным образом изменить город.
Рим, город несчастий и катастроф… хрупкое творение в руках людей, одержимых ненавистью и преступным безумием…
Когда земля сотрясается и рокочет, разрушая город, когда во время проливных дождей вода затопляет целые кварталы, а река вздувается от темных потоков, люди устремляются в церковь. Там они молят о затишье и зачастую выходят на улицы и идут крестным ходом, неся реликвии и хоругви. Враги папы, критики и недовольные им церковные деятели имели достаточно оснований для того, чтобы говорить о божественной каре и еще раз разоблачить перед огромными толпами внимательно слушающих людей пороки и злоупотребления двора.
Тибр бурный, разрушительный, в ту эпоху был неукротимой рекой. Добрые римские граждане, буржуа, нотариусы, авторы хроник и дневников, все они в основном пишут об ужасах наводнений. 12 августа 1471 года, всего через несколько дней после избрания Сикста IV, река выходит из берегов, сносит дома нижних кварталов и затопляет зерновые склады. Под низким свинцовым небом потоки воды уносят трупы людей. То же и в декабре 1475 года: паломники вынуждены на лодках добираться до церквей; дороги перекрыты и настолько небезопасны, что папа был вынужден даровать отпущение грехов тем, кто не смог доехать до римских церквей и отправился молиться в церкви Болоньи или даже в приходы своих городов.
Пять лет спустя, зимой 1480 года, в Риме происходит новое разрушительное наводнение. В 1495 году, в период правления Александра VI, город испытал доселе небывалую ярость стихии. Все началось так внезапно, что кардиналы, выходившие из консистории, едва успели укрыться в своих дворцах. Заключенные Torre di Nona утонули в своих камерах, а горожанам почти ничего не удалось спасти из затопленных и разрушенных домов.
Разливы реки всегда заставали жителей Рима врасплох: в то время не знали средств борьбы с наводнением, не принимали и мер предосторожности. Годами Тибр с успехом творит свою легенду. Рассказывают, что в пещерах у берега реки прячутся чудовища — змеи и ужасные драконы и вода разливающегося Тибра выгоняет их из собственного логова. «Это чудовище было зеленого цвета с ослиной головой и телом женщины, правая рука его поднималась вверх, словно хобот слона. На крупе было нарисовано лицо безобразного бородатого старика, а хвост был, как у огромной змеи».{73}
Помимо природных катаклизмов римлянам каждый день угрожают нападения врагов и обычных воров. Жители испытывают тревогу оттого, что город втянут в безумные распри между кварталами и кланами. Изменился ли Рим? Или он по-прежнему остается городом бандитов и усобиц? Если смотреть с этой точки зрения, то ничего не сделано, конечно, к моменту возвращения пап. Вполне естественно, что процесс наведения порядка тормозится всякого рода трудностями: отсутствием денег, зачастую открытым нежеланием знати что-то менять. Следовало сурово наказать аристократов, противостоявших благоустройству города, плану расширения улиц. Многие из них хотели сохранить свои дворцы нетронутыми и на том же самом месте. Некоторых строптивцев пришлось посадить в тюрьму, а их дома снести у них же на глазах. Во всяком случае, идея планомерной застройки города с учетом общих интересов была понемногу признана всеми.
Кроме того, одной из самых главных забот этого периода было стремление положить конец грабежам и убийствам. Существовала поговорка, что в Риме можно сделать все, что угодно, и при этом остаться безнаказанным. Путешественники, напуганные такой ситуацией, бегут из города, подальше от беспорядков, от опасности, которой подвергаются в нем. Слишком много чужеземцев, у которых нет ни стыда ни совести, бродят по городу; слишком много гостиниц и постоялых дворов, в которых находят приют люди, ведущие распутную жизнь. Слишком много бродяг, головорезов, готовых на все, ставших подручными знатных вельмож и кардиналов. Они укрываются во дворцах своих господ, ожидая возможности скрыться из города, или преспокойно ждут, когда забудут об их грязных делах или когда им подвернется еще какое-нибудь выгодное дельце. Паломников грабят средь бела дня, в общественных местах, прямо перед церквями. Судьи не способны принять какие-либо меры, так как ими помыкают придворные, либо они сами являются сообщниками преступников, с которых берут определенную мзду.
Сокровищницы и реликварии храмов охраняются очень плохо. В ноябре 1485 года в базилику Латерана ночью проникают воры. Они похищают две чаши из позолоченного серебра и большую золотую тиару.
Худшим бедствием для Рима являются распри между семьями, разгул кровавой мести. Пламя ее вспыхивает так быстро и становится столь необузданным, что все стихает лишь тогда, когда на месте целого квартала остаются тлеющие руины. Папы хотят установить мир и запретить вендетту. Как и в старые времена, они предлагают помирить враждующие семьи: договориться о денежных компенсациях или же заключить браки между молодыми людьми двух враждующих кланов. Они изо всех сил стараются искоренить эти пороки общества. В 1486-м, затем в 1488 году папа Иннокентий VIII издает две буллы, в которых говорится о жесточайших санкциях против зачинщиков беспорядков, тех, кто решит самостоятельно свести счеты со своими противниками и выступит с угрозами. Те, кто предоставит убежище бандитам в своих замках, расположенных менее чем в пятидесяти милях от города, будут преданы анафеме, объявлены мятежниками и станут преследоваться законом.{74}
Наиболее тяжелые времена наступают в период смены власти, междуцарствия. Город предоставляется сам себе, блюстители порядка либо отстраняются от должности, либо не осмеливаются вмешиваться, когда толпы народа заполняют улицы и площади, грабя дома священников и приближенных покойного папы, всех тех, кто уже спасается бегством. Летом 1492 года, до того, как на конклаве избирают папу Александра VI, только за девятнадцать дней от рук преступников погибло больше двухсот человек. Папский нунций во Франции в своей надгробной речи на похоронах Иннокентия VIII говорил о беспорядках и нищете Рима. Замок Святого Ангела и Ватикан находились под неусыпной охраной гвардии.{75} Чтобы взять власть в городе в свои руки и восстановить порядок, папа Борджиа издает специальный закон, De Maleficiis. Закон состоит из тридцати пяти пунктов четких формулировок, в которых оговариваются все злодеяния и нарушения закона. Борджиа обещает расширить полномочия магистратов и сделать их полностью независимыми.{76}
Но, увы, все эти законы, буллы, статуты и декреты, столь часто принимаемые и пересматриваемые, остаются всего лишь на бумаге, их если и соблюдают, то в течение нескольких недель. Конфликты между семьями и кланами превращают город в развалины. В мае 1484 года на Монтэ Джордано и Кампо деи Фьори собралось больше трех тысяч людей Орсини. Они захватывают дворец кардинала Джованни Колонна, грабят, разоряют, устраивают пожары. Все дома в округе были полностью разграблены и сожжены. Эта участь не миновала даже двух церквей: Сан-Сильвестро и Сан-Сальваторе деи Корнелии, даже чудесной виллы гуманиста Помпонио Лото, который был вынужден бежать в одной рубашке, бросив свои книги и коллекцию античной скульптуры и керамики.{77}
Отданный на разграбление, Рим переживает и разорения другого рода. Они вызваны вторжением иностранцев. Еще до рокового разграбления Рима в 1527 году пребывание французов Карла VIII зимой 1494/95 года оставило в городе неизгладимые следы. Римляне не выносят короля («это самый безобразный человек, которого когда-либо видели… его лицо ужасающе уродливо»). Дети на улицах распевают оскорбительные куплеты: «Пусть умрет кривоногий король! Пусть умрет этот гадкий пьяница! Король, у которого тыква вместо носа!»{78} Карл VIII платит им тем же. Хотя он и стремится поддерживать хотя бы видимость порядка и даже вешает на Кампо деи Фьори нескольких зачинщиков резни, его люди не соблюдают никаких законов, грабят и крушат все на своем пути. По меньшей мере полторы тысячи французов, расположившихся во дворцах и прекрасных виллах, крадут все, что попадается под руку, грубо обращаются с хозяевами и прислугой, «превращают дворцы в настоящий свинарник».
Таков город, жизнь в нем по-прежнему переменчива, а равновесие шатко. Превратить Рим в красивую столицу было делом не из простых. И тем не менее папы, которые были в большинстве случаев чужеземцами, стремятся к этому, прикладывая огромные усилия. В этом чувствуется продуманное решение, политическое стремление добиться признания, побороть преступность, сопротивление знати, уничтожить их любыми способами.
Первый значительный проект был задуман Николаем V (1447–1455). Его биограф, флорентиец Джаноццо Манетти, писал следующее о планах папы: он намеревался перестроить городские стены, обустроить подходы к городу, выровнять и расширить улицы; считал, что в центре города следует устроить большие площади, которые были бы открыты для всех граждан, что было бы признаком продуманного градостроительства; подвести к ним широкие улицы и построить портики с колоннами (это, вероятно, подражание Константинополю, что является свидетельством влияния греческой культуры на все области жизни Рима). Николай V планировал также полную реконструкцию Ватиканского дворца и намеревался превратить Borgo собора святого Петра в огромный административный комплекс для курии, ее трибуналов и служб.{79} Это был грандиозный замысел, который можно смело считать главной заботой гуманистов, архитекторов и градостроителей того времени.
Однако прекрасная программа не была претворена в жизнь, предпринимались лишь робкие попытки к ее осуществлению. Так что, несмотря на то, что в курии и в окружении папы были такие люди, как Леон Баттиста Альберти (в 1432–1434 служащий в конторах Ватикана, автор знаменитого трактата «Об архитектуре»{80}) и Филарете, ничто в Риме не могло сравниться с проектами идеальных городов великих авторов той эпохи.{81} К таким проектам относится работа Филарете «Sforziada», выполненная для герцога миланского, проекты Леонардо да Винчи и Браманте для Лодовико Моро, работы Джулиано да Сангалло, творившего для Медичи, а также «приложение», задуманное и реализованное в основном Бьяджо Россетти для Эрколе д’Эсте и его города Феррара. Проект представляет собой перепланировку, в результате которой замок и его пристройки объединяются со старинным городом.{82}
Из-за отсутствия порядка и в большей степени из-за нехватки средств в Риме после раскола ничего подобного нельзя было увидеть, обновления в этом городе сводились лишь к необходимым изменениям деталей.
Некоторые начинания терпеливо претворялись в жизнь, несмотря на различного рода препятствия, а иногда и на открытое сопротивление. В частности, это касается попыток сохранить свободу передвижения на основных улицах, запретить незаконные захваты территорий и избавить улицы от контроля могущественных семей. Такая политика уже заявила о себе в предыдущие века и даже реализовывалась, часто не без успеха, в городах Северной и Центральной Италии. В Авиньоне во время пребывания там пап к подобным мерам также прибегали, и занимались этим «уличные распорядители». В Риме такую должность ввели после избрания Мартина V. Одним из первых дел его правительства, вскоре после возвращения в город, было создание магистратуры «дорожных смотрителей», учрежденной папской грамотой в 1425 году. В обязанности магистратуры, руководившей работой уличной полиции, входила охрана общественных мест. После мрачных времен беспорядков Magistri viarum[4] вновь начали ту же самую работу, что вели Magistri aedificiorum urbis[5] в 1200-х годах. Старинная традиция, свидетельствующая о реальной заботе о благоустройстве города, одновременно предполагает наличие власти, способной заставить уважать существующие правила. Эти люди должны «взять под контроль все места, земли, владения и имущество, виноградники и сады, триумфальные арки и ворота, здания и городские стены, все то, что принадлежит городу, но находится еще во владении частных лиц». Они, в частности, запрещают возводить любые сооружения на подступах к собору святого Петра.{83}
Другие начинания, быть может, более заметные, отвечали тем же замыслам: контроль над общественными местами и территориями, захваченными аристократами. Николай V объявляет о полном освобождении от пошлин всех тех, кто начнет строительство на западе города, на Эсквилине, напротив Ватикана, между церквями Санта-Мария Маджоре, Санта-Прасседе и возле арки Галена. Сам Николай V охотно поселился в папском дворце рядом с базиликой Санта-Мария.{84}
Спустя некоторое время Сикст IV вновь возвращается к политике основания и заселения новых кварталов. В 1473 году он приказывает восстановить римский мост, ponte Aurelus, и расширить улицу, идущую до площади Навона. Это положило конец некоторой изолированности Трастевере и тесно связало этот район с городом. В северной части Марсова поля, поблизости от мавзолея Августа, папа приказывает построить два «города» для иностранцев. Далматинцы и иллирийцы, schiavoni, бежавшие со своих земель из-за нашествия турок, получили земли вдоль реки. Их участки, образующие в целом три параллельно расположенные, геометрически четкие группы домов (isolati), обрамляли церковь Сан-Джироламо дельи Скьявони. Второй «городок», близ церкви Сант-Амброджо э Сан-Карло предназначался для все более многочисленных ломбардцев, переселяющихся туда из окрестностей Ватиканского дворца.{85}
Расширение жилищного строительства, разделение земель на участки и их заселение вновь прибывшими людьми, не охваченными традиционными и феодальными связями, — именно в этом состояла политика, целью которой было создание новых полюсов в городе, надзор и противодействие старому городу с засильем кланов и аристократов и в конечном счете их ослабление.
Поделиться книгой: