Помоги проекту - поделись книгой:
Элеазар вернулся домой с блаженным облегчением, близким к экстазу. Но именно в этом опьяняющем состоянии свободы он и принял решение уехать, эмигрировать, последовав за нищей толпою своих соотечественников, которые ежегодно садились на корабли, увозившие их в Новый Свет.
9
Это случилось в середине октября злополучного 1845 года: на картофеле, собранном в августе, появились первые коричневые пятна. Обнаруженному еще в 1843 году на Восточном побережье Америки грибку фитофторы — Phytophtora Infestans — понадобилось всего два года, чтобы перебраться через Атлантику и распространиться во Франции, Швейцарии, Германии и на юге скандинавских стран. Но самое разрушительное действие он произвел в Ирландии. Фитофтора неумолимо и последовательно съедала листья, стебли, а за ними и клубни растения.
Все лето 1845 года шли непрерывные проливные дожди, и поначалу ботаники приписывали гниение картофеля этой неодолимой сырости. В действительности же сельское хозяйство оказалось беззащитным перед новым, невиданным бедствием, принесшим ужасающий голод в страну, где ежедневное потребление картофеля на душу населения составляло около шести килограммов. Религиозные конфессии дали этой катастрофе свое объяснение: то была кара Господня за грехи ирландского народа, за все пьянки, дебоши и насилия, что неизбежно отмечали каждую ярмарку, каждый праздник, вообще, любое сборище.
Элеазар также был недалек от этого эсхатологического[6] толкования случившегося; более того, он склонялся к мысли, что его страна навеки проклята, отринута Богом. Все — и религиозные сомнения, заставлявшие его разрываться между Моисеем и Иисусом, и почитание Ветхого Завета протестантами, а Евангелий — католиками, уповающими на благодать, и унижения, перенесенные в связи с женитьбой на Эстер, и, главное, невыносимое зрелище крестьянских бедствий да еще тяжкий гнет преступления, свершенного против управляющего фермера-протестанта, — вся эта накопившаяся горечь жизни оправдывала в глазах Элеазара гибельную катастрофу, постигшую страну, и бегство тысяч ирландцев в Америку. Когда земля проклинает человека, извергает его из себя, ему только и остается, что собрать самое ценное и самое легкое из своего достояния и пуститься в дорогу с женою и детьми. Эстер вполне одобряла исход католиков, составлявших подавляющую часть эмигрантов, и потому склонилась перед решением своего супруга. Что же касается детей, то они заранее восторгались путешествием, казавшимся им волшебным приключением.
Словом, куда ни глянь, уехать было легче, чем остаться. Стоило лишь уступить тропизму, увлекавшему в порты отплытия самых молодых и самых предприимчивых. Лендлорды сгоняли со своих земель все больше разорившихся фермеров. На каждом шагу встречались заброшенные, опустевшие дома и селения, и уж совсем бессчетно было обветшалых лачуг, где в голодном одиночестве беспомощно угасали брошенные старики. Тяга к Новому Свету становилась тем более неодолимой, что американская колония ирландцев, уже довольно многочисленная, особенно, в Новой Англии и Бостоне, снаряжала военные корабли, груженные продовольствием для бывших соотечественников, и те, доставив его в Ирландию, возвращались назад, в Америку, с тысячами новых эмигрантов на борту.
Многие ирландцы перебирались сначала в Англию и уж затем покидали Европу, отплывая из Ливерпуля. Другие садились на корабли прямо в Корке, на юге страны. Именно этот путь и выбрал Элеазар. Их отъезду способствовала неожиданная щедрость родителей Эстер, снабдивших семью нужной суммой на оплату морского путешествия — по 7 фунтов на человека — и на питание в течение сорокадневного плаванья. Элеазар простодушно радовался этой нежданной милости, пока не услышал, как Кора пробормотала себе под нос: "Они рады-радешеньки избавиться от нас".
И, однако, девочка ждала этого грандиозного, загадочного путешествия, как ждут неведомого счастья. Когда домашние встали перед жестоким выбором — что взять с собой, что оставить, — она первой назвала арфу. Эстер благодарно улыбнулась дочери, и у Элеазара не хватило духу возразить, несмотря на явную бесполезность этого громоздкого и, вместе с тем, хрупкого инструмента. Ведь в арфе была заключена сама душа их родной Ирландии, можно ли было оставлять ее здесь?!
В остальном, Кора совершенно не интересовалась сборами; она часами сидела над листом бумаги, изображая во всех подробностях большой парусник. "Это наш корабль, — отвечала она коротко на все расспросы. — Это мой прекрасный пароход!".[7] И она с удивительной точностью вырисовывала мачты, паруса и реи, хотя в своей коротенькой жизни видела никак не больше трех подобных кораблей.
10
Когда Элеазар прибыл в Корк с женой, детьми и багажом, он знал только одно: им предстоит переплыть Атлантический океан. Но он совершенно не представлял себе, куда именно направится — в Квебек, Нью-Йорк, Бостон или, быть может, в Сидней, что в Австралии. Да он и не особенно задавался этим вопросом. Все зависело от обстоятельств и от курса ближайшего свободного корабля. Внезапно дело приняло драматический оборот: прошло ужасное известие, что отъезжающих эмигрантов косит эпидемия тифа и холеры. Рассказывали, будто во время плавания дня не обходится без того, чтобы за борт не выбросили труп. А по прибытии в Канаду всех пассажиров помещают в карантинный лагерь на Большом Острове, где царят ужасающие условия. Впервые Элеазару, который, однако, никогда не выпускал Библии из рук, воочию представились "казни египетские", предварившие исход евреев. Мало этой злополучной стране фитофторы, — теперь ей грозили холера и тиф! Не есть ли это знамение свыше, знак, что нужно уезжать немедля? Но в каком направлении? Где он — вожделенный Синай и страна Ханаанская нынешнего исхода? Поскольку небеса молчали, оставалось ввериться случаю, хотя, как писал мистик Ангелюс Шуазельский,[8] случай — это Бог, странствующий инкогнито.
Как ни удивительно, но Провидение все-таки заговорило, и заговорило голосом малышки Коры. Семейство О'Брайдов уже два часа скиталось по охваченным предотъездной лихорадкой причалам. Растерянную толпу эмигрантов то и дело прорезали экипажи, повозки, стада овец, подгоняемые хозяевами, тюки товаров, возносимые вверх на тросах лебедок, трапы и сходни, парящие в воздухе перед тем, как утвердиться на земле.
Внезапно Кора остановилась и, указав пальцем на судно, пришвартованное у пирса, воскликнула: "Вот он, мой красивый пароход!" И верно, корабль, чей гигантский такелаж заслонял полнеба, как две капли воды походил на тот, что она усердно рисовала много дней подряд. Три мачты, две палубы, высоченная, толстая, словно колонна, дымовая труба, а, главное, пророческое имя — "The Норе" — "Надежда".
Элеазар один поднялся на палубу и вернулся к своим лишь через полчаса. Сделка была заключена, судьба четверых О’Брайдов определилась бесповоротно. Через три дня кораблю предстояло отплыть в Портсмут, штат Виргиния, иными словами, много южнее, чем шло большинство эмигрантских судов, направлявшихся в Новый Свет.
Назавтра Элеазару нужно было доставить на борт пять сундуков — весь их багаж. А еще через день они заночуют на судне, так как оно снимется с якоря уже на заре. Им посоветовали взять с собой как можно больше еды, чтобы разнообразить довольно скудное корабельное меню, а также одеяла, ибо ночи в это время года уже становились холодными. Вот и все, что им удалось разузнать об условиях предстоявшего им шестинедельного морского перехода. "Да, наверное, это и к лучшему", — загадочно сказала Кора.
Последние несколько часов, которые им оставалось провести в Ирландии, были заполнены такой сумасшедшей суетой, таким гомоном, что печаль по родине и страх перед будущим отмерли, забылись начисто. Бенджамин восторженно упивался всем окружающим и был совершенно счастлив этой новой жизнью. Корали острым ироническим взглядом изучала окружающую сутолоку, бросая короткие, но всегда удивительно меткие замечания. Элеазар непрестанно перебирал в уме вопросы, которые затрагивали, а иногда и переворачивали все его убеждения. Величественный образ Моисея не давал ему покоя. В долгие часы ожидания среди толпы других эмигрантов он впервые услышал неведомое, но сияющее слово "Калифорния". Оно прочно запечатлелось в его памяти. Хотя он был еще довольно молод, он уже принадлежал к тому поколению эмигрантов, которые ясно сознавали, что никогда больше не увидят родину и что им предстоит создать себе другую — на чужбине. Как ни горька была эта мысль, она полностью исцеляла Элеазара от глухой тоски, терзавшей его сердце со дня убийства.
Впрочем, ему пришлось много хлопотать, помогая Эстер. Несмотря на хромоту, она провела последние часы на суше в лихорадочных хлопотах по закупке всех нужных для путешествия вещей и провизии; кроме того, необходимо было проследить за погрузкой багажа. Их семья занимала две комнатки в шумном, живописном каравансарае, где жили бок о бок люди самых разных нравов и происхождения, состоятельных и бедных; Элеазара чрезвычайно огорчало близкое соседство детей с этой разношерстной компанией, кишевшей ворами, бандитами и не менее опасными безумцами и пророками всех мастей. "Но ведь и ты сам — беглый убийца!" — говорил он себе, чувствуя на щеке ожог старого шрама.
Бенджамин, ослепленный этой новой, невиданной сутолокой, казалось, не воспринимал ее подозрительные или дурные стороны, но как узнать мысли, бродившие в ясной головке Коры?! Однажды, когда все четверо наблюдали с балкона гостиницы за пестрой толпою прохожих внизу, она вдруг изрекла: "Вот стадо блаженных и проклятых, что спешит на Страшный Суд". И Эстер вспомнила, что именно так, слово в слово, называлась картина, висевшая в Гальвейской церкви Святого Николая.
Они сами наблюдали за тем, как кабестан "Надежды" вознес на палубу их сундуки, но Эстер не захотела расстаться со своей хрупкой арфой, предпочитая держать ее при себе во время плаванья.
Наконец, пришел канун отплытия, и они вчетвером поднялись на верхнюю палубу судна среди неописуемой суматохи и толкотни. Помощник капитана орал во всю глотку, распределяя по кораблю это человеческое стадо. Напиравшая толпа разделила О’Брайдов, и им пришлось кричать, чтобы отыскать друг друга. Вот тут-то и выяснилось, что исчезла Кора. Элеазар не волновался, полагая, что девочка осталась с матерью. Эстер же думала, что она возле отца и брата. Началась паника. Элеазар бросился опрашивать подряд всех, кто мог оказаться свидетелем исчезновения Коры. Может быть, она уже пробралась в кубрик, хотя все внутренние помещения строго охранялись и доступ туда был запрещен до самого вечера? Наконец, один из пассажиров объявил, что видел, как девочка сошла с корабля и замешалась в толпу на пирсе. Элеазар тотчас решил идти на поиски, хотя бы и с риском опоздать к отплытию и лишиться багажа.
И вдруг они увидели Кору, бежавшую по набережной к сходням. Она проворно взобралась на палубу, размахивая каким-то предметом, вызвавшим живой интерес всех окружающих. Это была трость-змея пастора. Тут только Элеазар вспомнил, что оставил ее в гостинице, занявшись погрузкой на телегу их личного багажа. У него не хватило духа бранить Кору за ее отважную проделку. Но в его сердце вновь ожило страшное, гнетущее воспоминание: однажды ребенок уже догнал его, чтобы вручить эту проклятую, забытую им палку, которой он только что убил человека.
Корабельный устав требовал, чтобы мужчины и женщины жили раздельно, — мужчины в носовых помещениях, женщины в кормовых. Для Элеазара и его близких это явилось горькой неожиданностью; им впервые пришлось расстаться. Бенджамин последовал за отцом, Кора подала руку матери. На следующее утро они встретились за раздачей горячего супа, и так продолжалось все сорок дней и сорок ночей их путешествия.
Эта цифра — 40 — поразила Элеазара. Впервые у него блеснула надежда на то, что личная судьба поможет ему разорвать завесу, так часто скрывавшую подлинный смысл библейских текстов. И в самом деле, — открыв книгу на главе девятой Второзакония, он прочел следующие слова Моисея: "Когда я взошел на гору, чтобы принять скрижали каменные… и пробыл на горе сорок дней и сорок ночей, хлеба не ел и воды не пил…" Не было ли это знаком, что их морской переход продлится столько же времени и что он, Элеазар, может отдать себя под покровительство гениального Пророка?
Однако, в его случае речь шла не о подъеме на священную вершину, а, напротив, о падении в омерзительную клоаку. Кубрик, отведенный мужчинам, представлял собою сущий ад, битком набитый грешниками. Сотня счастливцев занимала гамаки, которые раскачивались в разные стороны, в зависимости от килевой или бортовой качки. Но подавляющему большинству пассажиров приходилось спать прямо на полу, где каждому строго отмерялось мизерное пространство. Невозможно было передвигаться в тусклом полумраке, не задевая укутанных в одеяла, спящих людей. Под ноги попадали то чья-то рука, то голова, то живот, и на идущего градом сыпались проклятия и угрозы. И все-таки хождение к дыре отхожего места или к трапу, ведущему на палубу, не прекращалось. Время от времени словесные перепалки переходили в драку. Тогда двое матросов — охранников разнимали дерущихся ударами дубинки поровну, обоим. Элеазар всеми силами старался держать Бенджамина подальше от этого кошмара и сам ни на минуту не расставался со своей тростью-змеей.
Если позволяла погода, они все вместе проводили долгие часы на палубе. Стоял конец зимы, тяжелые серые облака постоянно застилали небо, но время холодов, а, главное, ураганов, к счастью, миновало.
Но вот на четвертый день плаванья, при первых сполохах зари, произошла церемония, которая с тех пор повторялась чуть ли не ежедневно. Матросы поднимали на палубу носилки с телами, завернутыми в брезент; то были умершие за ночь. Священник торопливо бормотал молитвы, и трупы соскальзывали по желобу в зеленые волны океана.
Именно Кора обнаружила, откуда брались эти мертвецы. На корме, рядом с женским помещением, была лесенка, ведущая в другой кубрик, гораздо больших размеров; он занимал все подпалубное пространство. И, если помещения для здоровых пассажиров еще кое-как походили на чистилище, то этот, верхний этаж представлял собою настоящий ад. Здесь на жалких, составленных вплотную койках лежали сотни больных тифом, холерой и другими более или менее известными хворями. Но почему же капитан, в нарушение всех правил, согласился принять на борт эти живые трупы? Да потому, что они оплатили свой переезд, и он надеялся вскорости избавиться от них. Тут наживались даже на мертвых. Эстер не смогла помешать Коре спуститься вместе с нею в эту юдоль скорби, чтобы хоть чем — нибудь облегчить участь несчастных больных.
Мать и дочь сговорились не рассказывать Элеазару и Бенджамину обо всех ужасах, что им довелось увидеть в лазарете. Ибо пастор явно острее других страдал от перипетий этого жуткого плаванья. Ему чудилось, будто какая-то злая сила увлекает его в ад, и он горько упрекал себя в том, что обрек своих близких на мучения. Сам он искупал этим отъездом грех убийства, но ведь их руки не были обагрены кровью, так зачем же он вынудил страдать невинных?!
Однако, вскоре воображение Элеазара, питаемое мифологией и религией, побудило его рассматривать этот подпалубный лазарет как переднюю смерти, которая имела убедительнейшее оправдание. Он вспомнил изречение, которое Плутарх в своих знаменитых биографиях приписал Помпею; ганзейские города сделали эти слова своим девизом: "
Этот вывод подтвердили и слова, обращенные к Элеазару при обстоятельствах почти невероятных. В то утро он вызвался сопроводить погребальной молитвой троих умерших. Первого отправили в воду без всяких затруднений. Когда же Элеазар произносил молитву над вторым, то при словах
Все эти кошмарные дни и ночи протекали настолько однообразно, что пассажиры давно перестали вести счет времени; они уже не помнили, когда отплыли и сколько еще дней отделяет их от прибытия. Вокруг был Океан, один только Океан, пространство, где время не существует.
Теперь Элеазар понял, что предпринятое им путешествие станет для него постоянным уроком и будет озарять его веру. Недаром же считается, что путешествия просвещают, — ведь и впрямь каждый их этап несет человеку новые откровения! Вот и мертвецы, ежедневно, на его глазах, уходившие в морскую пучину, многое поведали Элеазару о вечном мраке.
В потустороннем мире души усопших не составляют того бесчисленного сборища, каким оно видится живым. Это не так! Число их, разумеется, велико, но, тем не менее, ограничено, ибо непрестанная череда душ недавно умерших людей занимает место тех, что бесследно растворяются в небытии. Ведь ушедшие от нас существуют по ту сторону добра и зла ровно столько, сколько о них помнят живущие. Мертвые питаются лишь этими воспоминаниями и исчезают навсегда, стоит последнему человеку, знавшему их на земле, посвятить им последнюю мысль. Души ведут существование, которое являет собою отражение мыслей живых. Чья-нибудь великая тень вдруг озаряется ярким светом, и голос ее обладателя начинает звучать мощно, подобно медной трубе или бронзовому колоколу. Значит там, на земле, собравшаяся толпа восславила его память. Или более скромный пример: женщина, призрак старухи, внезапно окрашивается робким намеком на цвет; в этот миг ребенок положил цветок на ее могилу.
11
Пройдя по сходням и впервые ступив на землю Нового Света, Элеазар испытал чувство великого свершения. У него мелькнула мысль пасть на колени и поцеловать эту землю, но он сдержался из боязни, что окружающие сочтут подобный жест напыщенным и нелепым. Суша показалась путешественникам, пережившим сорокадневную качку, странно устойчивой. В светлом холодном небе стояло ярое весеннее солнце; в его сверкании все вокруг, и дома и люди, обретало графически — четкие контуры. Ирландцы напряженно вслушивались в чужое, поразившее их своей застылой чистотой безмолвие. Многоголосые хоралы ручьев и рек, вкрадчивый шепот дождя, хлюпанье воды в цистернах, неумолчные монологи фонтанов, все эти ласковые, влажные звуки — голоса самой Ирландии — отныне безвозвратно канули в прошлое. И люди, позабыв о тяжких страданиях на родине, внезапно ощутили острую тоску по своему зеленому острову и его туманам. Эстер с любовной печалью прижимала к груди "Весенние голоса” — арфу из сикоморы.
Новый Свет, в глазах Элеазара, обладал яркими неоспоримыми достоинствами юности и сулил великие откровения. Дети реагировали на открывшуюся им невиданную картину совсем по — разному. Бенджамин, опьяненный свободой после шестидневного заключения, носился взад-вперед, точно спущенный с цепи щенок и бурно восторгался всем подряд. Кору же, напротив, первые неожиданные впечатления повергли в долгие раздумья. Так, ее глубоко поразил вид черных женщин и мужчин в толпе на набережной. Она никогда не видела негров и теперь зачарованно взирала на их шоколадную кожу, темные лица, экзотические одежды. Ее восхитили сложные прически женщин, их крошечные ушки, вычурность и пестрота украшений и нарядов, особенно ярко выделявшихся на стройных, словно вырезанных из черного дерева телах. Эстер покоробило нескромное внимание дочери к этим людям, и она сердитым взглядом напомнила ей о приличиях. Кора подняла голову и бесхитростно спросила: "Почему в Новом Свете живут и белые тоже?"
Потрясенный Элеазар даже не нашелся, что ей ответить. Он и сам давно уже осознал, насколько логичнее существование темнокожих людей укладывается в Ветхий Завет, нежели в Евангелие. Библейский народ, с его откровенно темной кожей, резким своеобразием, ярко выраженной человеческой или божественной сущностью, поклонявшийся своему капризному, гневливому богу Яхве, имел удивительное сходство с группами негров, что оживленно болтали и жестикулировали, прогуливаясь по здешней набережной. Особенно поражал их смех, щедрый, заливистый, белозубый; Элеазар вдруг вспомнил, как часто разражаются смехом библейские персонажи и как скупо освещает Евангелия одна-единственная бледная улыбка.
Перед отъездом их пугали длительным карантином в порту прибытия. Ходили мрачные слухи о каких-то лагерях, где эмигрантов из Старого Света содержат в ужасающе грязных бараках. Но в Портсмуте все обошлось благополучно, несмотря на то, что из подпалубного лазарета на носилках поднимали, одного за другим, выживших больных. Казалось, портовые власти спешат, наоборот, поскорее избавиться от новоприбыших, елико возможно облегчая им дальнейший путь вглубь страны. Сундуки семьи О'Брайдов, не спрашивая хозяев, погрузили на огромную фуру, и шестерка лошадей потащила ее к палаточному городку, раскинутому на берегу реки Огайо.
Следующим этапом их странствия был Цинциннати. Город предлагал взглядам потрясенных иноземцев грандиозное и мерзостное, как ад, зрелище огромного свиноводческого рынка и боен. Вернувшись в лагерь, путешественники долго еще не могли позабыть истошный многоголосый визг свиней под ножами мясников и отделаться от острой вони свиных кишок, въевшейся в одежду.
Неделей позже исход продолжился, теперь уже в направлении Сен-Луиса. Это большое селение было выстроено совсем недавно, буквально в несколько месяцев, неподалеку от новой западной границы штата, в месте слияния Миссисипи и Миссури. Сен-Луис являлся центром обработки и продажи табака; здесь же проводился и обмен товарами с миссурийскими индейцами. Коллективная перевозка багажа и прочих вещей эмигрантов завершалась именно в Сен-Луисе; тут им предстояло сделать окончательный выбор — осесть в этом селении, в междуречье, или обречь себя на неизвестность, пустившись в долгий, изнурительный переход через прерии и горы. Эстер, подавленная усталостью и боязнью новых испытаний, не чаяла остаться. Бенджамин, в полном восторге от путевых приключений, настаивал на продолжении пути. Кора смотрела, слушала и молчала. Невозможно было понять, что творится в этой маленькой головке.
12
Но окончательное решение оставалось, конечно, за Элеазаром. И зависело оно от слова, мельком услышанного им в начале переезда; слово это, звучавшее загадочно и красиво, передавалось эмигрантами из уст в уста:
Элеазар не принадлежал к числу людей, способных обольщаться миражами. Вдоволь наслушавшись рассказов о чудесах Калифорнии, он прибег к обычному своему средству: открыл наугад Библию, надеясь, что она прольет свет на эту загадку. И вот случаю или, вернее, Провидению было угодно, чтобы взгляд его упал на следующие слова Исхода:
Элеазара тотчас поразило явное созвучие слов
Бенджамин завопил от радости, когда отец объявил им о скором отъезде. Эстер покорно склонила голову. Кора же, наоборот, встрепенулась и подняла личико; глаза ее загорелись интересом.
Маршрут путешествия отличался пугающей простотой. Берега Миссисипи и калифорнийскую реку Сакраменто разделяли 2500 миль. Сначала дорога шла по пустыне, затем ее сменяли леса и, наконец, высокие горы. Проделывая по двадцать миль в день, можно было покрыть это расстояние за четыре месяца. Но главное и непременное условие состояло в том, чтобы достичь Сьерры Невады (в переводе с испанского, Снежной Горы) к началу октября. Позже она становилась непреодолимым барьером из ледников и гибельных провалов. И, поскольку уже стоял апрель, нельзя было терять ни одного дня.
Элеазар лихорадочно принялся за подготовку к новому путешествию. Он купил два брезентовых четырехколесных фургона, достаточно просторных, чтобы служить приютом всей семье. Высокие дуги, державшие плотный непромокаемый брезент, превращали этот "короб" в уютную палатку. Туда загрузили сундуки и мебель; драгоценную арфу из сикоморы осторожно уложили на толстый сенник, чтобы смягчить тряску. Запасы провизии состояли из муки, сахара, солонины, риса и сухих овощей, гороха, бобов и фасоли. В одном из фургонов находилась дровяная печурка для выпечки хлеба. Однако самым тяжелым грузом были мешки овса для лошадей, ибо, по рассказам проводников, дорога шла по голой равнине, где не сыщешь ни одной травинки.
Лошади их требовалось не меньше четырех — были главной заботой Элеазара. От их выносливости зависел исход путешествия, а, быть может, и сама жизнь людей. Но рынок кишел бессовестными барышниками, норовившими всучить неопытному покупателю за бешеные деньги какую — нибудь древнюю запаленную клячу. Элеазар попросил совета у Макбертона, начальника конвоя, сопровождавшего обоз, к которому он решил примкнуть, ибо пускаться в такую дорогу одним было бы чистым безумием: на всей этой огромной территории свирепствовали индейцы и мексиканские бандиты. Макбертону уже дважды довелось пересечь американский континент. Теперь он нанимался за деньги в проводники и охранники пестрой толпы эмигрантов, большей частью совершенно не готовых к нечеловеческим условиям подобного перехода.
Макбертон посоветовал Элеазару искать английских тяжеловозов, выращенных на севере Йоркшира. Мощные стати, ровный нрав и неприхотливость делали этих лошадей самыми надежными помощниками человека в долгом переходе через весь континент; вдобавок, они были крайне медлительны и мало годились под седло, а, значит, на них не позарятся ни воры, ни индейцы.
Выслушав этот совет, Элеазар отправился на ярмарку в сопровождении Бенджамина, который, разумеется, пожелал сказать свое слово при покупке лошадей. Отец и сын вернулись в лагерь, ведя в поводу каждый по паре лошадей — тяжеловозов, вполне соответствующих описанию Макбертона. Бенджамин настоял на покупке лошади такой диковинной масти, что сам продавец назначил за нее чисто символическую цену. Конь был белым в рыжих яблоках и походил своим клоунским видом на цирковую лошадь, за что и звался Гасом; это имя так очаровало Бенджамина, что он во всеуслышанье объявил коня своей собственностью. Из трех остальных первого, молодого жеребца-полукровку, звали Баком, вторую, серую с черными подпалинами, кобылу — естественно, Гризли,[11] и, наконец, третий, мощный вороной конь, вероятно, раньше возивший пушки в артиллерийских войсках, носил имя Уголек.
Перед самым отъездом семья О’Брайдов неожиданно пополнилась девятым членом — по милости Коры. Девочка легкомысленно поделилась хлебом с бродячим псом, и с той минуты он больше не отходил от нее ни на шаг. У него были голубые глаза — частое явление у эскимосских собак, — поэтому Кора назвала его Васильком, пылко полюбила и умоляла родителей принять найденыша. Конечно, это было неразумно, — в путешествии такого рода обременителен каждый лишний рот. Но Макбертон, у которого спросили совета, сказал, что собаки этой породы, благодаря светлым глазам, хорошо видят в темноте и способны прокормиться сами, охотясь по ночам за мелкими зверюшками. Элеазар подумал и сдался.
13
Отъезд назначили через два дня, на рассвете. Явившись к месту сбора, О'Брайды остановились, пораженные невиданным зрелищем. Более сорока фургонов и повозок, с лошадьми, мулами, ослами и быками, образовали невообразимо пеструю и шумную мешанину. Мужчины суетились вокруг повозок, взваливая на них последний багаж, проверяя упряжь. Кузнецы, с наковальней и ведерком горящих угольев, ходили от коня к коню, подковывая их прямо у фургонов. От многоцветия и разнообразия людей и экипажей рябило в глазах. Здесь были и громадные шестиколесные "корабли пустыни" с полудюжиной лошадей — настоящие передвижные дома, и простые ручные тележки — единственное достояние какой-нибудь молодой пары. Одну из общественных фур загружали одними только бочонками с водой, чистой питьевой водой, которую потом, во время перехода через выжженную солнцем прерию, будут продавать путникам по цене золота. Другая повозка, крайне загадочная, с глухими досщатыми стенками, принадлежала китайскому семейству, которое вызвало жадное любопытство детей; никто не знал, что это за люди, а сами китайцы отгородились от интереса окружающих вежливыми улыбками.
И уж вовсе странно, чтобы не сказать подозрительно, выглядели мужчины, собиравшиеся идти пешком, налегке, с одним лишь рюкзаком за плечами; такие могли оказаться кем угодно — самыми отъявленными бандитами, самыми нищими из эмигрантов или же, наоборот, самыми богатыми.
Милиционеры Макбертона — дюжина вооруженных до зубов мужчин с красной повязкой на рукаве, — должны были следить за порядком и охранять от нападений эту маленькую кочевую общину. Элеазар ожидал прощальных ободряющих речей, напутствий или запретов, короче говоря, хоть какой-то демонстрации власти.
Ничуть не бывало. Они топтались на месте уже два часа, как вдруг толпа начала заметно редеть. Это первые повозки обоза тронулись в путь, и вскоре все они длинной вереницей растянулись по дороге, ведущей на запад. Спустя какое-то время О'Брайдам стало понятно, что все новости, инструкции и приказы даются в пути, прямо на ходу. Макбертон и его люди постоянно пропускали весь караван мимо себя, а затем галопом мчались вперед, успевая на всем скаку сообщить нужные распоряжения. Остановок не делали даже на обед; путникам приходилось есть всухомятку, шагая по дороге. Привал должны были объявить сигналом рожка лишь с наступлением ночи.
Под ласковым солнцем ранней весны, среди живописных полей, отьездное возбуждение постепенно оставляло путников. Фургоны О'Брайдов двигались один за другим; первым правили Эстер с Бенджамином, вторым — пастор с малышкой Корой. Потом они решили сойти с повозок и вести лошадей в поводу, — так было легче следить за ними. Дети воспользовались свободой, чтобы вместе с собакой убежать вперед. Они с интересом разглядывали людей и экипажи в голове обоза, то и дело возвращаясь к родителям и делясь с ними свежими впечатлениями. Элеазар хмурился. Ему не нравилось это разношерстное сборище и близость детей к разному подозрительному сброду. Но Эстер уговорила мужа дать им волю. Ей пришлась по сердцу эта веселая пестрая процессия: она, как и дети, любила пообщаться с людьми.
Первый день путешествия прошел великолепно. С заходом солнца рожок возвестил общий привал. Повозки составили кругом, лошадей, мулов, быков и ослов выпрягли, и животные, оказавшись на свободе внутри импровизированного кораля, тотчас сбились в группы по видам. Каждая семья развела костер возле своей повозки. В случае тревоги — нападения индейцев или бандитов — люди находились внутри кораля, под защитой фургонов.
Дети неотрывно следили за китайской фурой; им не терпелось разгадать ее тайну. В конце концов, их терпение было щедро вознаграждено: стенки повозки откинулись, и она мигом превратилась в лавку, самую настоящую бакалейную лавку, набитую множеством товаров. Чего там только не было — и сухофрукты, и соленая рыба, и вяленое мясо, и сушеные овощи, а, кроме того, табак, чай, кофе, какао; отдельный зеленый сверкающий прилавок заманчиво пестрел сладостями и пирожными. Китайцы, все так же любезно и торжествующе улыбась, проворно обслуживали набежавших покупателей. И только те, кто расчитывал купить спиртное, отходили разочарованные. Продавцы огорченными гримасами показывали, что не припасли такого товара.
Однако, без крепких напитков, видимо, все — таки не обошлось: поодаль вспыхнул огромный костер, невесть откуда взялись столы со стульями, и трио музыкантов — аккордеон, гитара и тарелки — мигом собрало толпу развеселых слушателей с подозрительно блестящими глазами. Допоздна в темноте разносилось громкое нестройное пение вперемежку с дикими воплями. Элеазар глядел на музыкантов и танцоров с угрюмым негодованием. По его мнению, здесь собрались подонки общества, от которых он так надеялся избавиться, бежав в Землю Обетованную. Какая же злая сила привела это отребье в караван эмигрантов?!
Наутро небеса и окружающая природа радовали глаз не меньше, чем накануне. Однако энтузиазм, охвативший путников в момент отъезда, казалось, уже развеялся. Люди шагали медленно и тяжело, их взгляды жадно обшаривали горизонт, словно вопрошая, что он им готовит. На следующий день небо застлало тучами. Где-то поблизости, вероятно, разразилась гроза, наславшая на обоз холодный резкий ветер.
— Это знамение, — промолвил Элеазар. — Но, боюсь, эти безголовые слишком тупы, чтобы понять его.
В пятницу произошла жестокая стычка между эмигрантом-одиночкой и молодой парой, ехавшей в легкой повозке при одной лошади. Супруги обвинили его в краже нескольких долларов, составлявших все их богатство.
Макбертон тут же собрал жюри из шести уважаемых людей, включив в их число и Элеазара. Обвиняемый и молодые супруги получили по защитнику. Судилище проводилось открыто, перед всем караваном. Ни у кого не нашлось ни малейших доказательств вины одинокого путника. Но у него была рыжая борода, бегающий взгляд и все время путешествия он держался особняком, ни с кем не сблизившись. Большинством голосов его приговорили к повешению.
Элеазар, возмущенный легкостью, с которой был вынесен этот приговор, попытался защитить несчастного, но ему даже не дали слова. Несколько минут спустя тело рыжего бородача закачалось в петле. Напрасно Эстер пыталась увести детей, — они зачарованно следили за казнью. Вечером Элеазар разразился проклятиями по поводу так называемого человеческого правосудия, которое позволяет убивать невинных вместо того, чтобы миловать виновных.
— Рыжий бородач виновен! — бросила вдруг Кора.
Отец изумленно воззрился на нее.
— Откуда ты знаешь? — спросил он.
— Я видела, как он украл деньги, — ответила Кора.
— Видела — и ничего не сказала?!
Вместо ответа девочка пристально посмотрела на отца светлыми, широко открытыми глазами.
— Нет, никогда мне не постигнуть этого ребенка! — прошептал пастор.
На следующий день у него произошла размолвка с Макбертоном по причине, как он полагал, чрезвычайной важности. Была суббота. Для Элеазара само собой разумелось, что в воскресенье положено отдыхать. Но это противоречило намерениям Макбертона, который не желал терять ни одного дня, иначе караван не успеет перейти Скалистые Горы до первого снега. Элеазар воздел к небу свою Библию, потом раскрыл ее и торжественно прочел:
Исчерпав собственные доводы, Макбертон вновь прибег к помощи совета, который долго обсуждал эту проблему. Наконец, один из мудрецов объявил, что ходьба не является работой как таковой, — стало быть, идти в воскресенье вовсе не кощунственно. Макбертон предложил провести богослужение перед тем, как отправиться в путь.
На нем смогут присутствовать все желающие, для чего им придется встать на час раньше. Один из англиканских пасторов взялся отправить эту службу, и Элеазару пришлось, со скорбью в душе, подчиниться воле большинства. Вечером того же дня он впервые сообщил близким о своем намерении бросить караван и ехать отдельно, другим путем.
Эстер ужаснулась: она знала, что никакая сила не заставит ее мужа изменить решение. Бенджамин и Кора приняли эту новость со смешанными чувствами. С одной стороны, перспектива одиночного странствия через пустынный континент вполне отвечала их любви к приключениям. Однако, постоянно бегая вдоль каравана, дети со всеми перезнакомились и завели себе друзей. Им было жаль навсегда расставаться с ними. По правде говоря, они уже свыклись с новой, скитальческой жизнью, тогда как Элеазар остерегался слишком сильно привязываться что к вещам, что к людям.
Он открыл свой план одному бывалому путешественнику, который уже не раз проделывал этот маршрут. Пораженный ветеран стал убеждать Элеазара, что одиночная семья с двумя фургонами наверняка погибнет либо от пуль мексиканских бандитов, либо от индейских томагавков. На это Элеазар возразил, что все в руке Божией и что Господь сумеет защитить их лучше любой вооруженной охраны. Тогда ветеран сообщил ему, что через несколько дней маршрут обоза изменится, — Макбертон поведет его к северу. Элеазар и его семья — в случае, если он не оставит свой безумный проект, — могут поехать южной дорогой, которая приведет их в Сьерру Неваду, к перевалу, доступному для перехода вплоть до октября.
— А как же мы узнаем, что не сбились с пути? — спросила Эстер. — Ведь в прерии нет столбов с указателями.
Ветеран снисходительно усмехнулся; его ответ заставил маленькую семью содрогнуться от ужаса.
— Нет, сударыня, столбов вы там не найдете, зато увидите кое-что получше. Ваш путь будет усеян разбитыми повозками, бычьими скелетами и людскими могилами, а, может, и просто высохшими на солнце мумиями. Так что заблудиться вы не заблудитесь. А коли захотите узнать, куда ехать дальше, гляньте в небо, — там плавают маленькие черные крестики. Это стервятники. Уж они-то ее знают, верную дорогу. И следят за ней во все глаза!
И он гулко расхохотался в свою густую бороду.
Если речи ветерана и поколебали решимость Элеазара, то ее вновь и окончательно укрепило прибытие на очередной этап — Форт Лереми, главный пункт сбора всех эмигрантов, ярмарку лошадей и мулов, центр обмена товаров на меха и бизоньи шкуры, доставляемые индейцами. Дети восторженно разглядывали яркую многонациональную толпу, свободно разгуливавших в ней животных, прилавки с ослепительно красивыми товарами; особенно нравились им многочисленные представления на площадях — боксерские матчи, жонглеры и гимнасты, дрессированные звери.
Но Элеазар увидел нечто совсем иное. После пьянок и азартных игр, которым предавались подонки общества в караване, ему пришлось столкнуться с множеством грубо размалеванных, вызывающе одетых женщин. От них несло терпкими духами, они нагло приставали к нему и даже осмеливались зазывать в свой лупанарий.[12]
Элеазар открыл Библию и прочел:
(Откровение Иоанна-Богослова, XYII,3–5)
Элеазар понял, что и впрямь попал в развратный Вавилон, и ускорил отъезд своей семьи. Уже на следующий день О'Брайды, торопливо распрощавшись с Макбертоном и теми считаными участниками перехода, которые вызывали у них дружеские чувства, отбыли на запад со своими двумя фургонами, четырьмя лошадьми и голубоглазым псом. Бенджамин, не слушая отцовских призывов, упрямо шагал перед головным фургоном, изображая из себя "разведчика". Кора, по — прежнему молчаливая, зорко наблюдала и отмечала в памяти все увиденное. Вечером, у костра, она удивила отца, заговорив о раскрашенных и надушенных женщинах, чьи грубые приставания, конечно, тоже успела приметить. Пастор ограничился коротким ответом, что это "дурные создания"; его категорический тон исключил дальнейшие расспросы, и Кора погрузилась в задумчивое созерцание пляшущих языков огня.
Через несколько дней путники достигли знаменитой развилки, о которой говорил ветеран. Здесь им достаточно было сделать суточный привал, чтобы дождаться каравана Макбертона, оставшегося позади. Но Элеазар решительно повернул к югу. С этого дня и лицо его и поведение резко изменились. Он знал, что отныне должен полагаться только на самого себя, что он один несет ответственность за судьбу жены и детей. Теперь единственной защитой им служили небеса над головой да Библия в его левой руке. Он непрестанно думал о Моисее, ведущем еврейский народ в страну Ханаанскую: того направлял глас Господен из облаков да каменные Скрижали законов на земле.
Кора первой заметила, что трава стала жухлой и встречается все реже и реже. Это означало, что вскоре им придется развязывать мешки с овсом, чтобы кормить лошадей.
14
Василек яростно облаивал какое-то место, кажущееся издали совершенно пустым. Бенджамин тщетно подзывал его к себе; пес упорно не отходил. Он вертелся вокруг чего-то невидимого, изредка с испугом отпрыгивая назад. Дети подошли ближе, чтобы узнать причину его волнения.
Желтая пятнистая змея, цветом почти неотличимая от песка, тянула к собаке свою плоскую, как бы расплющенную головку, которая заканчивалась широко разверстыми челюстями. Это была страшная, неживая голова — застывшая маска смерти с остекленевшими беспощадными глазами. Другой конец тела гадины, унизанный ороговевшими чешуйками, злобно извивался, производя странный сухой треск.
Кора присела на корточки рядом с собакой.
Поделиться книгой: