- Когда меня спрашивали в детстве: мальчик, кем хочешь быть? - я отвечал: писателем и художником. А мне говорили: так не бывает. Но желание писать и рисовать было неодолимым. Первый роман я написал в шесть лет, в школьной тетрадке. Однажды отец мне сказал, что писатель - это не профессия. Научиться писательству, отметил он, невозможно: ты и без того учишься - в разговорах, в размышлении, в чтении, в старании высказать мысль ясно. Если ты действительно писатель, то однажды станешь писать романы. А вот художник должен многое уметь профессионально: ты должен знать анатомию, перспективу, уметь грунтовать холсты, резать гравюры на меди - это ремесло. Так было решено, что моя профессия - художник. Но писал я всегда - рассказы, пьесы, статьи. Не хотел их публиковать: титул "пишущего рассказы художника" меня коробил. Правда, однажды опубликовал сборник рассказов "Дом на пустыре", двадцать лет назад. И - всё. А однажды, как и предсказывал отец, понял, что должен написать роман. Настоящий, большой роман. И я стал писателем, но художником быть не перестал. Совсем нет, я очень много рисую. Здесь важно, что я не создаю некий промежуточный продукт - как это делает концептуальное искусство, производящее легковесные картинки, снабжённые безответственным текстом. Нет, это два автономных занятия. Я настаиваю на том, что работаю со словом, со смыслом, и настаиваю на том, что пишу сложные картины. Важно, что и картины и книги делает один человек. Помимо прочего, я провожу много времени за чтением, и это тоже отдельная работа.
- То есть одно дополняет другое?
- Я полагаю, что таким образом совершаю необходимый для современной культуры поступок. То есть устраняю диффузное восприятие мира, утверждаю его целостность, единство миропорядка. Скажу ещё менее скромно: только восстановлением категориальной эстетической структуры можно предотвратить коллапс цивилизации. Трагедия времени - в утрате эстетических (с ними и этических) категорий. Роль свою вижу в создании такой эстетики. Это ведь делается постепенно, день за днём: статья к статье, картина к картине, страница к странице. То, что одновременно работаю и над картинами, и над книгами, и над статьями, - важно.
- Ну и кто вы сейчас - художник, писатель? Может быть, проповедник? В ваших текстах очень сильна морализаторская нота[?]
- Трудно ответить. Потом разберутся.
- Неучастие в литературном процессе - это поза или стратегия?
- Разрешите, я дам сразу три ответа на этот важный вопрос.
1. Литературным процессом, вероятно, называется светская жизнь окололитературного круга - авторов, редакторов, журналистов, издателей, функционеров печатного процесса. Посиделки в кафе, встречи с необходимыми людьми, дружбы-вражды в редакционных баталиях. Я в этом не участвую сознательно: я знаю, что это такое очень хорошо, предметно, в деталях. Мой брат и мой отец участвовали в журнально-издательском процессе активно - и я видел все подробности. Это пустой мир. Вдобавок к этому, я успел поучаствовать в процессе изоискусства и увидел всё это варево - кухню изготовления трёхминутных убеждений, страсти вокруг премий, интриги и зависть. Мне это в высшей степени отвратительно. К литературе этот литературный процесс отношения не имеет.
2. Я поддерживаю постоянную переписку с самыми интересными и выдающимися мыслителями современности - с Эриком Хобсбаумом, Тони Негри, Витторио Хесле и так далее. Это мои близкие друзья. Я участвую и выступаю организатором оксфордских конференций по истории и политологии. В этом смысле я столь активно участвую в литературном процессе, как никакому бульвардье не приснится. А то, что в кафе не хожу и не обмениваюсь застольными анекдотами, - это мелочь.
3. "Литературному процессу", как он устроен сегодня, - я посторонний, и литературный процесс меня об этом известил. Я написал количественно больше, чем подавляющее большинство писателей, однако писателям удобнее меня считать за художника. И точно так же "процесс изоискусства", из которого я точно так же вышел вполне обдуманно, привык считать меня скорее писателем - ведь я не участвую в их посиделках и массовых развлечениях. Мне остаётся признать, что я со всем смирением и делаю, что я - не художник и не писатель. Они - цеховые, корпоративные, артельные говоруны - они художники и писатели. А я живу сам по себе, просто пишу романы и рисую большие картины.
Знаете, это ведь хрестоматийная ситуация, описанная много раз. Но каждый раз очередные члены Массолита думают, что вот у них-то уже не булгаковский Массолит, а Платоновская академия. Однако это всякий раз тот же самый Массолит.
Сколько их сегодня, авторов одной брошюры и пяти статей, которые бойко участвуют в литературном процессе, рьяно выражают корпоративное прогрессивное мнение.
Зиновьев мне как-то сказал: убивает вовсе не тиран, писателя травит и убивает оппозиционная тирану интеллигенция, просто по мелкой склочности своей. Нет, в литературном процессе не участвую. Дел очень много.
- О двухтомнике "Учебник рисования", вышедшем в 2006 году, до сих пор нет единого мнения - что это: трактат о жизни, политическая сатира или действительно пособие по изобразительному искусству. Так что?
- Это классический русский роман, в том числе и роман исторический, поскольку описывает определённое время и мутации сознания, судьбы героев и их становление. Одновременно - в этом состояла сверхзадача - этот роман трактует мировую историю с точки зрения эволюции эстетического проекта. Я уверен, что изменение эстетической парадигмы - с христианской на языческую - было причиной многих катаклизмов века. В роман включён эстетический трактат. Поэтому роман называется "Учебник рисования".
- Когда мы с вами договаривались об интервью, вы обмолвились фразой, что сейчас готовите к изданию огромный роман, назвав его "делом всей жизни". А можно поподробнее?
- Это - моя главная книга. Роман об истории XX века. Я пишу его шесть лет, а думаю и говорю про это с друзьями - всю свою жизнь. И разговоры с отцом, и сидение в архивах, и всё, что знаю об истории, - всё туда вошло. Это было страшно - решиться на такой роман. Собственно, внятной и честной, непартийной истории минувшего века до сих пор не написано. Я подумал, как когда-то в случае с "Учебником рисования", что, если я сейчас этого не сделаю, этого уже не сделает никто. Архивы открыли не так давно, но, возможно, их однажды закроют вновь. Пока ещё живы свидетели войны и даже ровесники революции, но они скоро уйдут. Мой друг историк Хобсбаум помнит события прихода нацизма, ему сейчас 94 года. Мне посчастливилось знать многих мудрецов этого века и говорить с ними, и дружить. И - что немаловажно - эти знания в моём случае налагаются на определённое представление об истории и философии, вне которых любая информация становится бесполезной. Сейчас публикуются сотни тысяч книг, вырывающих факты из истории, из-за невозможности встроить их в общую картину.
Добавьте сюда идеологическую борьбу и злонамеренное создание фальшивок и пафосных подделок. Надо было написать эпопею XX века - с фашистами, коммунистами, авангардистами и либералами, со Сталиным и Гитлером, Солженицыным и Хрущёвым. И, что существенно, я хотел довести повествование до наших дней, показать, откуда и как произошла сегодняшняя беда.
Если Бог пошлёт мне ещё здоровья и разума, я книгу закончу. Пока закончил первый том. Но он большой.
- На какую реакцию рассчитываете?
- Откровенно говоря, я не жду вообще никакой реакции. Общество устало. Романом больше - романом меньше, какая разница. Эффект от детектива оказывается большим, чем от эпопеи. Мы живём в обществе детектива: важно кто и сколько украл - а большие страсти не в чести. Не жду ничего.
- Вы активно публикуетесь в различных изданиях, пишете статьи на самые разные темы. Как вы вообще всё успеваете?
- Я очень мало сплю. К сожалению. Хотел бы спать на два часа больше.
Три обязательных вопроса:
- В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?
- Это правда. Писатели последнего времени не ставят перед собой больших целей - в основном это бульварные писатели. Но чего и ждать от бульварного времени? Мораль успешного рантье стала сегодня определять направление дерзаний художника и масштаб писателя. Когда трагедия страны и беда мира станут очевидны многим, тогда появится больше настоящих писателей.
- Почему писатели перестали быть "властителями дум"? Можете ли вы представить ситуацию "литература без читателя" и будете ли продолжать писать, если это станет явью?
- А я так и пишу - без читателя.
- На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?
- Вы спросили про книгу, но не спросили, что я сейчас рисую. А я пишу картину "Атлантида", которую скоро покажу в Венеции.
Беседу вёл Игорь ПАНИН
На какую ногу опирался маршал Жуков?
На какую ногу опирался маршал Жуков?
НЕДОУМЕВАЮ, ДОРОГАЯ РЕДАКЦИЯ!
В 2012 году писатель Виктор Николаев получил Патриаршую литературную премию. Безусловно, это ко многому обязывает. Так получилось, что мне в руки попала первая и, пожалуй, самая главная в творчестве награждённого книга "Живый в помощи". Произведение имеет подзаголовок: "Записки "афганца", жанр сочинения определён как "документальная повесть".
В Википедии есть отдельная статья, рассказывающая о жизненном и творческом пути Виктора Николаева. Там я и прочитал, что документальная повесть "Живый в помощи" на сегодняшний день переиздавалась 15 раз общим тиражом более 500 тысяч экземпляров. Солидно. Лично мне в руки попало 12-е издание этого замечательного сочинения.
Об Афганской войне написано немало. Но всякий раз, когда берёшь в руки книгу, принадлежащую перу участника тех событий, открываешь её с особым волнением[?]
Через несколько страниц текста я понял, что литературный дар у автора, как бы это сказать, немного хромает. К этому я в принципе был готов и не ждал от майора запаса больших открытий в области изящной словесности. Ведь главное в его книге - свидетельство очевидца Афганской войны. В документальной повести хочешь встретить правдивые подробности реальных событий. Автор, побывавший там, "за речкой", знает то, что незнакомо нам. Для читателя чрезвычайно важно посмотреть на ту войну глазами её участника, офицера-вертолётчика. Пускай стиль повествования, мягко говоря, не очень, зато можно вдоволь попить "из реки по имени факт".
Однако ещё через несколько страниц у меня возникли серьёзные сомнения в документальности этой повести. Я читатель дотошный, придирчивый, въедливый. Может быть, Виктор Николаев рассчитывал на другую, нетребовательную публику, с раскрытым ртом внимающую любым его байкам, но[?] Ещё через несколько страниц я окончательно убедился, что в книге "Живый в помощи" рассыпаны просто килограммы вранья, что автор попытался подсунуть нам самую откровенную фальшивку, причём весьма низкопробного пошиба.
Судите сами.
Подлинная история героев
В самом начале своего сочинения Виктор Николаев пишет (повествование в его книге ведётся от третьего лица, но автобиографичность текста везде подчёркивается):
"По отцовской линии дед Виктора - Василий Кряжин был танкистом. Во время Курской битвы он командовал ротой тридцатьчетвёрок[?] В общей сложности их рота сорвала атаку 30 танков противника, пока не возобновилось наступление свежих наших сил. В живых остались тяжело раненный Кряжин и его наводчик. За этот подвиг дед Василий был удостоен звания Героя Советского Союза.
Дед матери - Григорий Астафьев был связистом, званием сержант. В конце апреля 1945 года их группе, состоящей из трёх человек, было приказано восстановить прервавшуюся телефонную связь между Ставкой Жукова и бункером Гитлера, по которой маршал вёл переговоры о немедленной капитуляции. Разрыв нашли, но в перестрелке двое связистов были убиты, а Григория Астафьева смертельно ранили - трижды в грудь и в голову. Единственно, на что ему хватило сил, это соединить разрыв провода зубами. Связь была восстановлена. Маршал Жуков спрашивал потом, почему прерывалась связь. Когда ему доложили обстоятельства её восстановления, он тут же, оперевшись ногой на подножку машины, на своём планшете написал представление о награждении Григория Астафьева званием Героя Советского Союза, а его товарищей орденами Ленина. Посмертно".
Быть внуком двух героев - это круто. Я только не совсем понял одну мелкую деталь. По отцовской линии дед Виктора - Василий Кряжин, а вот Григорий Астафьев - это дед матери. Дед матери для автора - уже прадед, верно? В своём интервью после получения Патриаршей литературной премии 2012 г. Виктор Николаев сказал: "Оба моих деда - Герои Советского Союза". Значит, всё же речь идёт об отце матери? Ещё один вопрос на засыпку: зачем в "документальной" повести давать героическим родственникам другие имена? Чтобы не сдерживать полёт фантазии?
Очень неестественной показалась мне сцена с маршалом Жуковым. И одновременно очень знакомой. После боя прославленный полководец лично награждает отличившихся героев. Ба, да это же мы видели в знаменитом фильме "Горячий снег" по одноимённому роману Юрия Бондарева.
Документальная повесть в целом опирается на факты, но может быть чуть-чуть приукрашена художественным вымыслом. Хуже от этого не станет, не так ли? Хуже от этого действительно не стало бы, если бы такой факт происходил в действительности. Только в нашем случае Виктор Николаев эпизод с маршалом Жуковым[?] взял с потолка.
Виктор Николаев - это псевдоним. По-настоящему автора зовут Виктор Николаевич Князькин. В двухтомном биографическом словаре "Герои Советского Союза" (М., 1987) можно найти статью о Николае Григорьевиче Князькине. В ней сказано:
"Родился в 1919 г. в с. Старые Алгаши Цильнинского района Ульяновской области. В боях Великой Отечественной войны с 1943-го. Механик-водитель танка 74-го танкового полка комсомолец старший сержант Князькин отличился в битве за Днепр[?] В боях за с. Хотов танк тов. Князькина уничтожил 2 орудия, до 30 повозок, 3 огневых точки и до 100 солдат противника. 6.11.1943 сгорел в танке в р-не с. Хотов. Звание Героя Сов. Союза присвоено 10.01.44 посмертно".
Это подлинный документ периода Великой Отечественной. И где здесь Курская битва? Речь идёт о боях на территории Украины.
"Тигры" шли так густо, что дедовский танк с пустым стволом и без правой гусеницы таранными ударами раздолбал ещё трёх "тигров".
Мало того что всё это попросту выдумано. Так это ещё и лабуда. Только представьте себе. Танк без одной гусеницы может лишь поворачиваться вокруг своей оси (да и то я не очень уверен, может ли). И как в таком состоянии тридцатьчетвёрка таранит немецкие "тигры"? Те самые, которые гораздо тяжелее нашей машины?
С "дедом матери" Григорием Астафьевым история ещё веселее. В справочнике о Героях Советского Союза, который я уже упоминал, есть биография уроженца села Усть-Таловка Шемонаихинского района Восточно-Казахстанской области Ивана Михеевича Астафьева. И вот как он воевал: "Механик-водитель 369-го гвардейского самоходного артиллерийского полка гвардии старший сержант Астафьев отличился в боях на территории Польши[?] Похоронен в населённом пункте Волхов (ПНР)".
Подождите, а где же оборванная связь, бункер Гитлера, маршал Жуков, непонятно какой ногой стоящий на подножке машины? Вся эпопея с "дедом матери" - полное враньё. Ну, конечно, наверно, с точки зрения политработника, так "покрасивше". Не могу не отметить в этой связи вот что. Описывая неправдоподобные подвиги своих предков, автор словно с брезгливостью отбрасывает их подвиги настоящие.
Кстати, представление к званию Героя Советского Союза на Ивана Астафьева написал, конечно, не маршал Жуков (да он и не имел права этого делать), а командир самоходно-артиллерийского полка гвардии майор Гуренко. Затем под этим документом поставил свою подпись командующий артиллерией корпуса. После этого согласились с представлением к высокой награде командир 9-го гвардейского танкового корпуса, командующий 2-й гвардейской танковой армией, командующий бронетанковыми и механизированными войсками 1-го Белорусского фронта. И только после всех этих подписей бумага ушла на самый верх, в Президиум Верховного Совета СССР. Но такой реально существовавший механизм награждения автору попросту скучен. Зато можно разухабисто изобразить маршала Жукова на подножке машины.
"Политручья кость"
Автор прибывает в Афганистан в составе вертолётного полка и уже в первом бою совершает подвиг, за который получает орден Красной Звезды. В. Николаев сначала описывает свой первый поединок с врагом, а затем в подтверждение приводит отрывок из наградной реляции: "[?]В республике Афганистан с мая 1987 года[?] В момент боя с оппозиционерами[?] огнём автомата уничтожил двух оппозиционеров и ножом в рукопашном бою одного[?]"
Автор закавычивает документ. Значит, нашему вниманию предлагается точная цитата из наградного листа? Тогда почему страна пребывания Виктора Николаева обозначена как "республика Афганистан"? В то время она называлась: Демократическая Республика Афганистан, сокращённо ДРА. О каких оппозиционерах всё время идёт речь в "реляции"? Советским войскам в Афганистане противостояли "мятежники", или просто "бандиты", "душманы", "духи". Я просмотрел десятки документов - нигде "оппозиционеры" не встретились. Видимо, "реляцию" Николаев сочинил сам в процессе работы над книгой.
Афганскую армию автор всё время именует "царандоем", хотя царандой - это Министерство внутренних дел тогдашнего Афганистана, созданное в 1978 г., по-простому - милиция. Похоже, товарищ политработник так и не удосужился хотя бы мало-мальски разобраться в реалиях восточной страны, о которой он пишет свои "записки".
Один из разделов "записок "афганца" носит название "Политручья кость". Там говорится, что наш герой является заместителем командира эскадрильи по политчасти. По своей военной специальности Николаев - вертолётчик, значит, он должен сидеть за штурвалом винтокрылой машины. В "реляции" о количестве вылетов и часах налёта тоже говорится. Тогда что Николаев делал на земле как обычный десантник? В этот момент вертолёт он бросил? Свой рукопашный бой с "оппозиционером" Николаев описывает как некую былинную схватку. Судите сами: у героя повести закончились патроны, и у афганского моджахеда в руках почему-то только нож[?] Вроде как поединок Брюса Уиллиса или Сильвестра Сталлоне с коварным врагом на равных.
Нет, я не утверждаю, что В. Николаев не участвовал в боевых действиях в Афганистане. Только почему-то он об этом ничего не пишет (за исключением эпизода выше). Может, настоящие будни политработника (бумаги, бумаги, ещё раз бумаги) нельзя выгодно продать? Реальные события в книге практически отсутствуют, зато текст густо пересыпан всякого рода чернухой с подробным смакованием деталей: "Голова командира висела на ниточке-жилке"; "Таня сидела, припечатавшись спиной к пилотской кабине, со сплющенной головой, размозжённой ящиками с боеприпасами" и т.п.
Изобильную чернуху в своём сочинении автор иногда перемежает юмористическими эпизодами. Ну, в его понимании юмористическими. В часть, где служит Николаев, приезжает с проверкой комиссия во главе с молодым подполковником-"политруком" (именно так обозначает его сам Николаев). Собственно, приезжает начальство нашего летописца. И что же? Нам преподносится совершенно фантастическая картина того, как ретивый "политрук" хочет собрать коммунистов подразделения на партсобрание, а все они, коммунисты, в том числе и сам Николаев, категорически против. Мол, военнослужащие устали после выполнения боевого задания. Да кого это волновало? Более того, это были правила игры тогдашнего времени, и все их хорошо понимали и ими руководствовались.
Но перед нами "документальная" повесть особого разлива. Автор попросту переписывает на афганский лад немудрёную ситуацию из американского боевика: хороший боевой политрук - подчинённый, плохой (видимо, тыловой) политрук - начальник.
Находка для продажи
Почему эта беспомощная псевдодокументальная книга выдержала столько изданий? Отвечу. Лишь потому, что автор завернул своё несъедобное варево в религиозную обёртку. В ином случае сочинение Виктора Николаева просто кануло бы в безвестность. А тут - такая находка. Чернуха в сочетании с как бы высоко[?]нравственными проповедями - это, безусловно, очень удачный ход:
"Смерть - это Божий дар (особенно, видимо, тогда, когда голову тебе плющит снарядным ящиком. - Ю.К.)[?] Достойную смерть надо заслужить. Конец - делу венец. О нашей жизни будут судить по нашему концу[?] Смерть - святое таинство, перерождение души".
Автор пишет, что в результате всех испытаний, выпавших на его долю, он стал истинно верующим человеком. В принципе позиция Виктора Николаева мне лично очень ясна. С абстрактным гуманизмом рейтинг книжки особо не поднимешь. А так всё чётко и понятно. Мы - хорошие, афганцы - плохие. Наш паровоз, вперёд лети, в Кабуле остановка[?]
Удивительно, но на книгу "Живый в помощи" оставили восторженные отзывы протоиерей Александр Шаргунов, игумен Савва Молчанов, председатель Союза писателей России Валерий Ганичев и другие уважаемые люди. Почему они это сделали, большая загадка. А что касается Патриаршей литературной премии, которая досталась В. Николаеву[?] Обращаясь к патриарху, хочется воскликнуть: Ваше Святейшество, Вас подставили!
Самому Виктору Николаеву я могу лишь посоветовать покаяться. Может быть, наконец, написать правдивую книгу об Афганистане, о советских политработниках на этой многострадальной земле. Об их действительных повседневных заботах, о выпуске стенгазет, сборе партвзносов, борьбе с нательными крестиками, нудных политзанятиях и т.д. Может, такая книга будет пользоваться меньшей популярностью, зато краснеть не придётся.
Юрий КОМЯГИН,
ГРОДНО, Республика Беларусь
ОТ РЕДАКЦИИ:
Мы считаем, что учреждение Патриаршей литературной премии - одно из ключевых событий в культурной жизни страны за последнее время. Тем более экспертам, выдвигающим книги на эту высокую награду, надо относиться к выбору серьёзно, профессионально и ответственно. В этом мы солидарны с автором статьи.
Материк матери
Материк матери
Ариадна Эфрон - 100
Жила-была девочка. Когда она появилась на свет, её родители ещё не вышли из возраста ранней юности. Родители были людьми романтического склада. И девочка росла очень романтичной. Ей дали имя Ариадна, а дома звали Алей. Она была очень красива, с необыкновенными лучистыми глазами, развита не по годам, и все восхищались ею. Её мать была гениальным поэтом. Девочка обожала свою мать и тоже стала гениальной. В 6 лет она писала в дневнике: "Моя мать очень странная. Моя мать совсем не похожа на мать. Матери всегда любуются на своего ребёнка и вообще на детей, а Марина маленьких детей не любит[?] Она пишет стихи. Она терпелива, терпит всегда до крайности. Она всегда куда-то торопится. У неё большая душа. Нежный голос. Быстрая походка. У неё глаза почти всегда насмешливые[?]"
Шло время. Девочка переросла свою детскую гениальность, и мать по большому счёту потеряла к ней интерес, всю душу отдав сыну. А до этого в стране, которую семья боготворила, случилась революция, и Эфрон-Цветаевы оказались в самом эпицентре взрыва. Её, эту очень странную семью, отнесло от России. Это была трагическая ошибка, за которую семья платила десятилетиями. Погиб отец, решивший искупить ошибки молодости. Редко пишут о том, что Ариадна свой первый подвиг совершила ради отца, вернувшись в СССР вместе с ним и разделив его судьбу. Потом погибла мать. На войне убили брата, красавца и балованного капризника. И девочка, 16 лет проведя в лагере и ссылке, весь остаток своей недолгой жизни посвятила матери. Вернее, её творчеству.
Жизненный подвиг Ариадны Эфрон, дочери Марины Цветаевой, в высшем смысле превосходит подвиг её матери. Потому что гениальность даётся человеку за так, авансом - и называется поэтому Дар. А Верность - главное качество Ариадны - это личный выбор. Служение - бескорыстное, без малейшей надежды на отклик - это нечто неопределимое в категориях модальности. Служить так, как это умела Ариадна, обязать нельзя, служение нельзя оплатить и измерить в материальном эквиваленте.
Многие считают, будто лучшее, что от неё осталось, - это письма. Но если бы Аля не написала два тома писем - даже если бы ни одного не написала, - её подвиг от этого не потерял бы масштаба. Без трудов и дней Ариадны мы бы не имели Марины. Ну или имели бы разрозненные фрагменты этого колоссального материка. Материка Матери.
Биография А.С. Эфрон ныне широко известна - едва ли меньше биографии М.И. Цветаевой. Об Ариадне уже тоже написана целая литература. Цитируем В. Кавторина: "Вернувшуюся из Парижа Ариадну определили на работу в журнал "Revue de Moscou". Какая-то чекистская компания, в которой один влюбился в Ариадну, а другой спустя недолгое время допрашивал и бил её на Лубянке.
Какими бы насилиями, ложью, страданиями ни открывалась ей советская действительность, она по-детски верила в идею, не имеющую ничего общего с этой действительностью. Верила истово, относясь к своим страданиям как к искушениям, не должным опорочить идею, которой они с отцом служили. "Аля была как ребёнок, - говорила Ада Александровна (Федерольф. - В.К.), - она судила о политике на уровне "Пионерской правды".
Как всё просто! Девочка так никогда и не повзрослела, мыслила на уровне "Пионерской правды"[?] Но девочка пожертвовала ради "идеи" всем! Буквально, а не фигурально - ВСЕМ! Кроме, разумеется, памяти матери. Люди, близко знавшие Ариадну Сергеевну, свидетельствовали, что она не терпела ни малейшего негатива по отношению к советской власти и СССР, не выносила пошлых анекдотов и никогда никого не винила за свой выбор. Иногда только сетовала на крайнюю нужду, которая мешала полностью отдаться работе с архивом Марины Ивановны и заставляла заниматься подённой работой. Но в нужде тогда жила вся страна.
Так же, как в юности, она приняла решение разделить судьбу отца и вернуться на Родину, уже зрелым человеком (напомним, она родилась, когда Марине не было 20 лет) Ариадна решила полностью посвятить себя сохранению цветаевского наследия. Вот что писала она, узнав о гибели матери: "Если бы я была с мамой, она бы не умерла. Как всю нашу жизнь, я несла бы часть её креста, и он не раздавил бы её. Но всё, что касается её литературного наследия, я сделаю. И смогу сделать только я"; "Скоро-скоро займёт она в советской, русской литературе своё большое место, и я должна помочь ей в этом. Потому что нет на свете человека, который лучше знал бы её, чем я".
Не может женщина, мыслящая на уровне "Пионерской правды" (неплохая, кстати, газета, воспитательная!), сказать о своей матери: "[?]я её знаю, как будто бы сама родила её[?] Моя жизнь настолько связана с её жизнью, что я обязана жить для того, чтобы не умерло, не пропало бесповоротно то её, то о ней, что я ношу в себе". Это голос человека, познавшего самую глубину бытия, достигшего такого уровня, на котором даже родственные связи становятся духовными и читаются не прямо. Голос святого, если хотите. И здесь нет кощунства, потому что подвиг в миру часто труднее подвига в скиту.
Ариадна писала отнюдь не только письма. Она была интересным художником и первоклассным переводчиком европейской поэзии. Её "взрослые" стихи почти никто не знал, а те, кто знал, часто внутренне отмахивались, чтобы не заслонить величия Марины. Но Ариадна никогда и не пыталась состязаться с матерью. А писала, потому что не могла не писать:
Мне б яблочка российского разок куснуть,
В том доме, где я выросла, разок уснуть!
В этом доме в Борисоглебском переулке сейчас музей её матери. Там Ариадне не довелось "уснуть", как не довелось ей создать собственную семью и долго не доводилось заиметь своего угла. Но она мало обращала внимания на внешнее благоустройство - была слишком занята главным делом - и подвигом - своей жизни: "Осталось одно-единственное неисправимое, неизлечимое, неискоренимое горе - мамина смерть. Она со мной, во мне, всегда - как моё сердце[?] В конце августа 41 г. несколько дней подряд мне среди стука и гула швейн (ых) машин нашей мастерской всё чудилось, что меня зовут по имени, так явственно, что я всё отзывалась. Потом прошло. Это она звала меня".
Владислав ЖЕМАЙКО
Слово о слависте № 1
Слово о слависте № 1
ЧТОБЫ ПОМНИЛИ
В городе физиков Долгопрудном на ул. Чкалова, 12/14, торжественно открыли памятную доску на Доме-музее всемирно известного учёного-филолога, академика РАН Олега Николаевича Трубачёва (1930-2002 гг.) - слависта № 1, "отца русской этимологии".
Олег Трубачёв посвятил 50 лет своей жизни
Олег Трубачёв посвятил 50 лет своей жизни воссозданию, реконструкции словарного запаса славянских и русского языков - с дописьменных времён. Собрал вместе с коллегами из славянских стран гигантскую картотеку с "биографией" каждого слова. В его обширной библиотеке - книги более чем на 60 языках мира, живых и мёртвых, которыми овладел этот уникальный учёный-полиглот для восстановления судеб слов. Дискуссии с коллегами на международных конференциях вёл, как правило, на их языках.
Среди его работ по истории языков и этногенезу (происхождению) славян и русского народа настольными книгами филологов, историков, любителей-славистов стали первый в мире "Этимологический словарь славянских языков", 30 томов которого успел собрать и выпустить сам учёный, четырёхтомный "Этимологический словарь русского языка" немецкого филолога Макса Фасмера, переведённый в 60-е годы прошлого века ещё молодым Трубачёвым, причём со столь многочисленными дополнениями и убедительными разъяснениями, что зовётся он в учёной среде "Словарём Фасмера-Трубачёва". Увековечивание памяти великого земляка началось с инициативы школы им. Героя Советского Союза лётчика Н. Гастелло, создавшей в наши годы тревожного упадка грамотности и вторжения в русский язык массы чужеземных слов лексикографический кабинет, в котором собраны словари от времён Екатерины Великой до трудов академика Трубачёва и многотомного "Словаря русского языка XI-XVII вв." под редакцией соратника и супруги академика, доктора филологических наук Г.А. Богатовой.
