11/22/63

— Да пошел ты на хер.

— Чудесно, — кивнул я. — Мы объяснились.

— Че?

— Пока, хорошего дня.

И я отправился к отодвинутым в сторону на стальном рельсе воротам. Сразу за ними, по левую сторону, тянулась автостоянка, которой там раньше никогда не было. На ней было полно машин, большинство из них подержанные и все достаточно старые, чтобы экспонироваться в автомобильном музее. Там стояли «Бьюики» с люками и «Форды» с «торпедными» носами[35]. «Это машины настоящих работников фабрики,  — подумал я. — Настоящих ткачей, которые сейчас трудятся внутри; зарабатывают себе на жизнь».

— У меня есть желтая карточка от зеленого фронта, — позвал пьяница. Позвал агрессивно и вместе с тем обеспокоенно. — Давай сюда бак, так как сео’ня двойная цена…

Я протянул ему пятидесятицентовую монету. И, чувствуя себя актером, которому поручено произнести одну-единственную реплику, сказал:

— Лишнего доллара нет, но вот, держи полбака.

«И отдашь ему монету», — наставлял Эл, но я не успел этого сделать. Желтая Карточка сам выхватил монету у меня и поднял себе под самые глаза. Какое-то мгновение я думал, он ее сейчас попробует на зуб, но он лишь сомкнул пальцы, и монета моментально исчезла в его кулаке. Он вновь вперился в меня едва не с комичным в его недоверии лицом.

— Ты кто? Что ты здесь делаешь?

— Да чтоб мне пропасть, если я знаю, — ответил я и вновь повернулся к воротам. Я ждал, что вслед мне полетят новые вопросы, тем не менее, позади оставалась тишина. Я вступил за ворота.

4

Самым новым автомобилем на стоянке был «Плимут Фьюри»[36] выпуска…я думаю…середины или конца пятидесятых. Номер на нем выглядел невероятно древней версией того, который находился на бампере моего «Субару»[37]; на моем номере, по требованию моей жены, была розовая лента «рак груди»[38]. На том, на который я смотрел сейчас, была надпись ОТПУСКНИК, тем не менее, вместо белого, этот номерной знак был оранжевого цвета. Как и в большинстве штатов, теперь на номерах штата Мэн были буквы — как вот 23383 IY на моем «Субару», — но на бампере увиденного мной почти нового бело-красного «Фьюри» висел номер: 90-811. И никаких букв.

Я дотронулся ладонью до его багажника. Тот был твердым и горячим от солнца. Он был реальным.

«Перейдешь колею, и окажешься на перекрестке Лисбон- и Мэйн-стрит. А там уже, дружище, весь мир принадлежит тебе».

Перед старой фабрикой не было никаких железнодорожных путей — в мое время не было, — но здесь, конечно, вот они. И не просто какие-то давно забытые рельсы. Эти были блестящими, они сияли. И где-то поодаль я слышал чух-чух настоящего поезда. Когда это последний раз поезда ездили через Лисбон-Фолс? Наверное, еще до того, как эта фабрика была закрыта и еще круглые сутки работала компания «Американский известняк»[39] (прозванная местными «Американский дерьмяк»).

«Но тут же она круглые сутки и работает, — подумалось мне. — Я на это собственные деньги могу поставить. Как и эта фабрика. Так как здесь не второе десятилетие двадцать первого столетия».

Сам даже того не сознавая, я двинулся вперед — шел, будто человек во сне. Теперь я стоял на углу Мэйн-стрит и шоссе №196, известного также как Старый Льюистонский путь. Вот только сейчас оно вовсе не имело вид старого. А по диагонали, за перекрестком, на противоположном углу...

Да, «Кеннебекская фруктовая компания», что, конечно, было весьма грандиозным названием для лавочки, которая балансирует на грани полного банкротства — или так мне казалось — все десять лет, в течение которых я преподаю в ЛСШ. Едва ли не единственным ее raison d’etre [40] и средством для выживания оставался «Мокси», этот наиболее дивный из всех безалкогольных напитков. Владелец «Фруктовой компании», пожилой, добродушный мужчина по имени Фрэнк Аничетти однажды поведал мне, что население мира естественным образом (а также, вероятно, из-за генетического наследства) делится на две части: одна небольшая, но избранная группа, которая состоит из тех, кто ценят «Мокси» превыше всех других питьевых вод... и все остальные люди. Фрэнк называл тех других «сожаления достойным убогим большинством».

«Кеннебекская фруктовая компания»[41] моего времени — это облупленная желто-зеленая коробка с грязной витриной, лишенной товаров…разве что иногда, словно предлагаемый на продажу, там мог спать кот. И крыша у нее, благодаря многим снежным зимам, кое-где прогнулась. Внутри тоже мало что предлагается, если не считать связанных с «Мокси» сувениров: ярко-оранжевые майки с надписями «Я МОКСИНУТЫЙ!», ярко- оранжевые фуражки, старинные календари, жестяные таблички, которые выглядят старинными, но на самом деле, вероятно, изготовлены в прошлом году в Китае. Большую часть года это заведение не имеет покупателей, большинство полок в нем зияют пустотой... хотя там еще можно приобрести что-то из сладостей или пакетик картофельных чипсов (то есть, если кому-то нравятся сорта типа «соль с уксусом»). Кулер для безалкогольных напитков заполненный только и только «Мокси». Пивной кулер стоит пустой.

Каждый июль Лисбон-Фолс принимает «Мэнский фестиваль „мокси“». Тут тебе и оркестр, и фейерверки, и всякие парадные заманухи — присягаю, это правда — подвижные платформы «Мокси» с местными королевами красоты в цельных купальниках цвета «Мокси», что означает: оранжевый такой интенсивности, что может повредить сетчатку. Маршал парада всегда одет, как «Мокси Док», что означает белый халат, стетоскоп и это чудное зеркальце на лбу. Два года назад маршалом выступала директорша ЛСШ Стелла Ленгли и ей этого факта никто и никогда не забудет.

На протяжении фестиваля «Кеннебекская фруктовая компания» возвращается к жизни и делает прекрасный бизнес, который ей обеспечивают по-большей части ошарашенные проезжие туристы, которые направляются в различные курортные местечки в западной части штата Мэн. Остальное время здесь остается только оболочка, едва обозначенная легким духом «Мокси», запахом, который всегда напоминал мне — вероятно, я принадлежу к тому, достойному сожаления убогому большинству — «Мастероль»[42], сказочно вонючую мазь, которую мать настойчиво втирала мне в грудь и горло, когда я болел простудой.

То, на что я смотрел сейчас с противоположной стороны Старого Льюистонского пути, имело вид успешного заведения в расцвете своего бизнеса. Вывеска над дверью (ОСВЕЖИСЬ «7-АП» вверху, а ниже ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КЕННЕБЕКСКУЮ ФРУКТОВУЮ КОМПАНИЮ) была такой яркой, что пускала зайчики мне в глаза. Краска свежая, крыша, не прогнувшаяся от ненастий. Туда заходили, и оттуда выходили люди. А в витрине вместо кота...

Апельсины, ей-богу. «Кеннебекская фруктовая компания» когда-то торговала настоящими фруктами. Кто бы мог подумать?

Я отправился через улицу, но отскочил назад, когда прямо сбоку на меня фыркнул междугородный автобус. Выше его разделенного посредине планкой лобового стекла был обозначен маршрут: ЛЬЮИСТОНСКИЙ ЭКСПРЕСС. А когда этот автобус затормозил, остановившись перед железнодорожным переездом, я увидел, что большинство пассажиров в нем курят. Атмосфера внутри него должна была напоминать что-то близкое к атмосфере Сатурна.

Как только автобус уехал (оставив за собой запах несгоревшей солярки — пусть себе смешивается со смрадом тухлых яиц, который изрыгают дымовые трубы Ворумбо), я пересек улицу, на мгновение, удивившись, что могло случиться, если бы меня сбила машина? Меня телепортировало бы из этого бытия? Я пришел бы в чувство, лежа на полу в складе Эла? Вероятно, ни то, ни другое. Несомненно, я просто умер бы на месте в том прошлом, по которому, наверное, немало кто чувствует ностальгию. Вероятно, потому, что они забыли, как мерзко воняло то прошлое, или потому, что, прежде всего они никогда не рассматривали Стильные Пятидесятые в таком аспекте.

Под «Фруктовой компанией», упершись подошвой одного со своих черных ботинок в деревянную обшивку магазина, стоял какой-то паренек. Ворот рубашки у него сзади на шее был поднят, и волосы зачесаны в том стиле, который я знал (прежде всего, благодаря старым фильмам), как «ранний Элвис». Непохожий на парней, которых я привык видеть у себя на уроках, у него не было ни эспаньолки, ни следа хоть какой-нибудь бородки. Я понял, что в том мире, где я сейчас в гостях (я надеялся, что только в гостях), за появление даже с небольшой полоской растительности на лице его бы выгнали из ЛСШ. И мгновенно.

Я кивнул ему. Этот Джеймс Дин[43] кивнул мне в ответ со словами:

— Эй, ку-ку, рябчик.

Я зашел вовнутрь. Над дверью звякнул колокольчик. Вместо пыли и деликатного запаха трухлявого дерева, я почувствовал запах апельсин, яблок, кофе и ароматного табака. По правую сторону от меня находилась стойка комиксов с оторванными обложками[44]: «Арчи», «Бэтмен», «Пластик-мэн», «Байки из склепа». Над этой коллекцией написанное ручкой объявление, от которого любой фанат интернет - аукциона «Е-Вау» зашелся бы в конвульсиях, гласило: КОМИКС: 5 центов; ТРИ ПРЕДЫДУЩИХ ВЫПУСКА: 10 центов; ДЕВЯТЬ: ЧЕТВЕРТЬ ДОЛЛАРА. ПОЖАЛУЙСТА, ЕСЛИ НЕТ НАМЕРЕНИЯ ПОКУПАТЬ, НЕ ТРОГАЙТЕ РУКАМИ.

По левую сторону находилась газетная стойка. Никакой «Нью-Йорк Таймс», зато здесь были представлены «Портленд Пресс Геральд» и один еще непроданный номер «Бостон Глоуб». Заголовок «Глоуба» трубил: «ДАЛЛЕС НАМЕКАЕТ НА ПОСТУПКИ, ЕСЛИ КРАСНЫЙ КИТАЙ НЕ ОТКАЖЕТСЯ ОТ ПРИМЕНЕНИЯ СИЛЫ НА ФОРМОЗЕ» [45]. Дата на обеих газетах была та же самая: вторник, 9 сентября 1958 г.

5

Я взял «Глоуб», которая стоила восемь центов, и отправился в сторону мраморной барной стойки с газированными водами, которой в мое время не существовало. За ней стоял Фрэнк Аничетти. Конечно, это был он, тот самый, вплоть до хорошо знакомых седых волос у него над ушами. Только эта его версия — назовем ее Фрэнк 1.0 — была не худенькой, а пухленькой, и в бифокальных очках без оправы. Он также был выше. Чувствуя чужеземцем в собственном теле, я проскользнул на один из высоких стульев.

Он кивнул на газету:

— Этого достаточно или мне надо еще нацедить тебе какой-нибудь газировки?

— Чего-нибудь холодненького, кроме «Мокси», — услышал я собственный голос.

На это Фрэнк 1.0 улыбнулся:

— Оставь, сынок. Скажем, как ты относишься к рутбиру[46]?

— Хорошо звучит.

Конечно, это уже утешало. Глотка у меня пересохла, а голова пылала. Чувствовал я себя, словно в горячке.

— Пять или десять?

— Извиняюсь?

— За пять или за десять центов пиво? — он произнес это на мэнский манер: «пийвоа».

— О, за десять, я думаю.

— Ну, а я думаю, что ты думаешь правильно. — Он открыл холодильник для мороженого и достал оттуда запотевшую кружку, размером почти с кувшин для лимонада. Наполнил его из крана, и я услышал запах рутбира, густой и сильный. Он смахнул пену с верха рукояткой деревянной ложки, а потом уже долил по края, и поставил кружку на барную стойку. — Вот, на. За пиво и газету восемнадцать центов. Плюс пенни для губернатора[47].

Я подал ему одну из долларовых банкнот Эла, и Фрэнк 1.0 отсчитал мне сдачу.

Я хлебал через пену на верхушке и наслаждался. Пиво было…цельным. Чрезвычайно вкусным. Не знаю других слов, какими можно было бы это лучше объяснить. Этот уже пятьдесят лет несуществующий мир вонял хуже, чем я мог себе вообразить, но на вкус был намного лучше.

— Чудесно, просто чудесно, — сказал я.

— А то! Рад, что тебе понравилось. Неместный, конечно?

— Да.

— Из другого штата?

— Висконсин, — пробухтел я. Не совсем вранье, моя семья жила в Милуоки[48], мне исполнилось одиннадцать, когда отец нашел себе место преподавателя языка и литературы в университете Южного Мэна. С того времени я переезжал только в пределах штата.

— Ну, ты выбрал правильное время для приезда, — сообщил Аничетти. — Большинство летних туристов уже уехали, и цены упали. Например, на то, что ты пьешь. После Дня труда[49] десятицентовый рутбир стоит всего лишь какой-то дайм[50].

Звякнул звонок над дверью, проскрипели доски пола. Это было радушный скрип. Последний раз, когда я заходил в «Кеннебекскую фруктовую компанию», надеясь купить себе пилюли «Тамс»[51] (меня тогда ждало разочарование), доски стонали.

За барную стойку сел парень, на вид лет семнадцати. Его темные волосы были коротко подстрижены, хотя и не совсем под ежик. Схожесть его с человеком, который меня обслуживал, была несомненной, и я понял, что этот парень — мой Фрэнк Аничетти. А человек, который снимал лишнюю пену с моего рутбира, это его отец. Молодой Фрэнк 2.0 бросил на меня беглый взгляд; для него я был всего лишь очередным клиентом.

— Тайтес загнал грузовик на подъемник, — сообщил он своему отцу. — Говорит, что где-то около пяти будет готов.

— Ну и хорошо, — ответил Аничетти - старший и зажег сигарету. Только теперь я заметил, что по мраморной барной стойке расставлены маленькие керамические пепельницы. На боку каждой виднелась надпись: Уинстон – хороший вкус, как и должна быть сигарета! Он вновь взглянул на меня и спросил:

— Хочешь черпак ванильного мороженого в свое пиво? За счет заведения. Мы любим угощать туристов, особенно не по сезону поздних.

— Благодарю, но мне и так вкусно, — ответил я, не кривя душой. Еще бы чуть слаще, и я боялся, что у меня взорвется голова. А пиво было крепким — словно газированное кофе — эспрессо.

Мальчик подарил мне улыбку, такую же сладкую, как напиток в запотевшей кружке — в ней и близко не было той ехидной заносчивости, излучение которой я почувствовал от того «Элвиса» во дворе.

— Мы читали рассказ в школе, — поделился он, — там о том, как местные пожирают туристов, которые приезжают после окончания сезона.

— Фрэнки, это, к черту, никуда не годится, говорить такое гостю, — заметил мистер Аничетти. Но в то же время улыбка не покинула его лица.

— Да все хорошо, — успокоил я. — Я сам задаю ученикам этот рассказ. Ширли Джексон, правильно? «Летние люди»[52].

— Конечно же, он, — согласился Фрэнк. — Я его не совсем понял, хотя он мне и понравился.

Я потянул из своей кружки, а когда вновь поставил ее (прикоснувшись мраморной поверхности барной стойки, та выдала приятно тяжелый звук), то пришел в изумление, увидев, что она почти пуста. «Я мог бы стать его почитателем, — подумалось мне. — К черту, это пиво наголову бьет „Мокси“».

Старший Аничетти выдохнул клубы дыма в сторону потолка, где лопасти потолочного вентилятора лениво потянули его к закопченным лагам.

— Ты преподаешь в Висконсине, мистер…

— Эппинг, — назвался я. Я был застигнут врасплох, и даже и не подумал о том, чтобы выдумать себе фальшивое имя. — Обычно преподаю, но сейчас у меня саббаттикел[53].

— Это означает, что у него годовой отпуск, — объяснил Фрэнк.

— Я знаю, что это означает, — отмахнулся Аничетти.

Он старался говорить раздраженно, но выходило у него это скверно. Я решил, что мне нравятся они оба не меньше, чем понравился их рутбир. Мне даже начал нравиться тот претенциозный юный щеголь, он, по крайней мере, не подозревал, что вид у него уже неактуальный. Здесь властвовало безопасное расположение духа, какое-то чувство — ну, даже не знаю — определенности. Оно, безусловно, было фальшивым, ведь этот мир оставался таким же опасным, как и любой другой, но я владел своего рода знанием, которое, как я считал в этот день, принадлежит только Богу: я знал, что улыбающийся мальчик, которому понравился рассказ Ширли Джексон (хотя он его и не «понял»), переживет этот день и еще много дней грядущих пятидесяти лет. Он не погибнет в автокатастрофе, он не получит инфаркт и не приобретет себе рак легких из-за вдыхания вторичного дыма папирос, которые курит его отец. С Фрэнком Аничетти все будет хорошо.

Я бросил взгляд на часы на стене (НАЧИНАЙ ДЕНЬ С УЛЫБКИ — призвал лозунг на циферблате — ПЕЙ БОДРЯЩИЙ КОФЕ). Часы показывали 12:22. Для меня это ничего не значило, тем не менее, я притворился встревоженным. Допил остаток пийвоа и встал.

— Должен уже ехать, если хочу своевременно встретиться с друзьями в Касл-Роке.

— Осторожнее на шоссе 117, — сказал Аничетти. — Дорога там мерзкая.

Это у него прозвучало, как меррзкая. Такого сурового мэнского акцента я не слышал уже кучу лет. И, вдруг осознав, что так оно фактически и есть, я громко рассмеялся.

— Буду осторожным, — кивнул я. — Благодарю. И еще, сынок. Что касается той Ширли Джексон.

— Да, сэр?

Это же надо, сэр. И ни капли сарказма при этом. Я все больше склонялся к тому, что 1959-й был хорошим годом. И действительно был, не смотря смрад фабрики и сигаретный дым.

— Там незачем понимать.

— Правда? А мистер Марчент говорит совсем наоборот.

— Со всем уважением к мистеру Марченту, передай ему, что Джейк Эппинг говорит, что иногда сигара — просто вещь для курения, а рассказ — это просто рассказ.

Он рассмеялся.

— Передам! Обязательно, завтра же на третьем уроке!

— Хорошо, — я кивнул его отцу, жалея, что не могу ему сказать, что благодаря «Мокси» (которого он у себя не держит…пока что) его бизнес будет продолжаться на углу Старого Льюистонского пути и Мэйн-стрит еще долго после того, как не станет его самого. — Благодарю за рутбир.

— Возвращайся, сынок. Я как раз размышляю, не снизить ли цену на большую кружку.

— До дайма?

Он улыбнулся. Улыбка у него была такой же легкой и открытой, как и у его сына.

— Тут ты прав.

Звякнул колокольчик. Вошли три леди. Никаких слаксов; они были одеты в платья, чей низ достигал середины голени. А шляпки! На двух из них были деликатные опушки из белой вуали. Леди начали рыться в открытых контейнерах, выискивая особенно хорошие фрукты. Я уже было отошел от барной стойки с содовой, но одна мысль заставила меня обернуться.

— Вы бы не могли мне подсказать, что такое зеленый фронт?

Отец с сыном обменялись веселыми взглядами, и мне припомнился старый анекдот. Турист из Чикаго в дорогом спортивном автомобиле подъезжает к затерянному где-то в захолустье фермерскому дому. На крыльце сидит старый фермер и курит трубку из кукурузного кочана. Турист выходит из своего «Ягуара» и спрашивает: «Эй, дедушка, не подскажете, как мне проехать до Восточного Мачиаса[54]». Старый фермер пыхнул дымом пару раз и, наконец, отвечает: «Считай, что ты уже на месте».

— А вы не из нашего штата, правда? — спросил Фрэнк.

Акцент у него был не такой суровый, как у отца. «Наверняка, больше смотрит телевизор, — подумал я. — Ничто не размывает так региональный диалект, как телевизор».

— Конечно, — подтвердил я.

— Удивительно это, так как могу присягнуть, что мне слышится в вашем произношении наша янковская гнусавость.

— Это от юпперов, — сказал я, — ну, знаете, Верхний полуостров[55]?

Предыдущая глава

4

Следующая глава