Крылья в ночи

Кан скрипнул зубами, что всегда заменяло ему ругательство. Невыносимой была мысль, что он так долго убегал от одного-единственного преследователя. Не удивительно, что тот крался так осторожно и напал лишь с наступлением темноты. Почему же акаана схватил тогда не его, а негра? И почему не напал на него вампир, присевший ночью на сук?

Людоед был ранен, пояснил Гору, и это побудило вампира к нападению — чудовища прилетают издалека на запах крови, как грифы. Но они очень осторожны. Никогда прежде они не видели подобного Кану человека — не испугавшегося при виде акаана, — а потому решили понаблюдать за ним и застать врасплох.

— Что же это за твари, откуда взялись? — спросил Кан.

Гору пожал плечами. Его предки застали акаана здесь и до того ничего о них не слышали. С людоедами они не общались и не могли ничего от них узнать. Акаана жили в пещерах, нагие, как звери, не знали огня, ели сырое мясо. Однако что-то вроде языка у них было, и они признавали власть какого-то своего царя. Большая их часть погибла во времена великого голода — у них тогда сильный пожирал слабейшего. Оставшиеся быстро вымирали — в последние годы негры не заметили среди них ни самок, ни молодых. Когда-нибудь они исчезнут, но Богонда уже погибла. Хотя… Гору умоляюще посмотрел на белого, но пуританин вдруг поразился одному давнему воспоминанию, легенде, слышанной во времена былых скитаний.

Много лет назад старый жрец племени ю-ю рассказывал ему, как некогда с севера нагрянули крылатые демоны, пролетели над его страной и исчезли над южными джунглями. Жрец припомнил пришедшие из глубины веков предания об этих тварях — некогда превеликое множество их обитало у горьких вод обширного озера, далеко к северу отсюда. Столетия назад некий вождь и его воины сражались с чудовищами, убили многих из луков, а остальные бежали на юг. Вождя звали Н’Ясунна, и был у него огромный челн со множеством весел, чьи удары быстро мчали челн по горьким водам.

Холод обдал Кана, перед ним словно отворились Врата, ведущие в Бездны Времени, Пространства. Он понял, что одна еще более старая зловещая легенда оказалась истиной. Чем могло быть это большое горькое озеро, как не Средиземным морем, и кем был вождь Н’Ясунна, как не героем Язоном, одолевшим гарпий и прогнавшим их не только к архипелагу Строфады, но и в Африку? Старое языческое предание оказалось правдой, подумал Кан, ошеломленный нахлынувшими догадками. Если миф о гарпиях оказался реальностью, как насчет остального — Гидры, кентавров, Химеры, Медузы, Панов и сатира? Может быть, правдивы все старинные легенды, повествующие о чудовищах с клыками и когтями, кошмарах зла? О, Африка, Черный Континент, край теней и страхов, чудищ мрака, бежавших сюда с севера!

Кан очнулся от размышлений — Гору робко, осторожно потрогал его за рукав.

— Избавь нас от акаана! — попросил он. — Если ты и не бог, ты силой равен богу! В руке у тебя трость ю-ю, что некогда служила жезлом императоров и посохом великих жрецов! Твое оружие посылает смерть с огнем и дымом — наши юноши видели, как ты убил двух акаана. Ты станешь царем… богом… кем только пожелаешь! Больше месяца прошло, как ты в Богонде. Пришло время жертвы, но у кровавого кола никого нет. Акаана остерегаются летать над деревней, не крадут больше детей. Мы сбросили это ярмо, поверив в тебя!

Кан прижал ладонь к сердцу.

— Ты сам не понимаешь, чего требуешь! — воскликнул он. — Видит бог, сердце мое призывает меня избавить от зла эти края, но я не всемогущ. Могу из пистолетов убить несколько чудовищ, но пороху у меня почти что не осталось. Будь у меня порох и пули и мушкет, охота удалась бы на славу… но мушкет я утратил на одержимом духами Береге Скелетов. И если даже мы избавимся от монстров, как быть с людоедами?

— Они боятся тебя! — крикнул старый Куробо. Девушка Ньела и юноша Лога, что должен был стать очередной жертвой, глядели на него умоляюще. Кан оперся подбородком на кулак и тяжело вздохнул:

— Хорошо. Если вы считаете, что я смогу стать щитом, охраняющим ваш народ, я до конца дней моих останусь в Богонде.

Соломон Кан остался жить в Богонде в тени Ужаса. Люди здесь были добрые. Их природное жизнелюбие и веселость были подавлены долгой жизнью под властью страха, но теперь, с приходом белого человека, они зажили новыми надеждами. Сердце англичанина щемило от уважения, которым его окружили. Негры пели, работая в поле, танцевали вокруг костров, провожали его взглядами, полными восхищения и обожания. Пуританина же мучила собственная беспомощность, он знал, что окажется плохой защитой, когда крылатые монстры посыплются с небес.

Но он по-прежнему жил здесь. Во сне он видел чаек, кружащих над склонами Девоншира, возносящихся в чистое голубое небо. А когда просыпался, зов неизведанных дальних стран разрывал ему сердце. Но он остался в Богонде и ломал голову, пытаясь отыскать беспроигрышный план истребления чудовищ. Часами он просиживал, опершись на трость ю-ю, надеясь, что черная магия придет на помощь оказавшемуся бессильным разуму белого человека. Но бесценный дар Н’Лонга ничем не мог помочь. Лишь однажды Кану удалось вызвать жреца, отделенного от него сотнями миль, но Н’Лонга сказал: он сможет помочь лишь тогда, когда против Кана выступят сверхъестественные силы. А гарпии к таковым не относятся.

Кое-какие мысли были, но Кан отбросил их. Он думал о какой-нибудь западне — но как поймать акаана в ловушку?

Рык львов служил мрачным аккомпанементом его тяжелым думам. На плоскогорье осталось мало людей, и сюда стали захаживать хищные звери, не боявшиеся ничего, кроме копий охотников. Кан горько усмехнулся. Огорчали его не львы — их-то можно выследить и убить поодиночке…

Чуть в отдалении от деревни стояла большая хижина Гору, где некогда собирался совет племени. Наверняка в ней хватало грозных фетишей, но жрец, безрадостно махнув рукой, пояснил: мощь магии фетишей велика, но только в борьбе со злыми духами. Против крылатых дьяволов из мяса и костей они бессильны.

4. Безумие Соломона

Ужасные вопли вырвали Кана из сна без сновидений. У хижины страшной смертью гибли люди. Он всегда спал с оружием и потому не потерял времени на сборы. Выскочил наружу. К его ногам припал кто-то, обхватил их и забормотал. В полутьме Кан узнал молодого Лога — лицо юноши было страшной кровавой маской, тело вдруг обмякло. Из мрака доносились пронзительные крики, вопли, шум огромных крыльев, треск раздираемых крыш, демонический хохот монстров. Англичанин высвободился из мертвых рук и побежал на свет меркнущего костра. Он различал в ночи лишь мельтешение летучих силуэтов; твари носились в воздухе, перепончатые крылья заслоняли звезды.

Кан схватил тлеющую головню и ткнул ее в крышу своей хижины. Огонь высоко взметнулся, осветил все вокруг, и Кан застыл в ужасе. Пришла кровавая и страшная гибель. Крылатые вампиры летали по улицам, кружили над головами бегущих, разметывали крыши, чтобы добраться до охваченных ужасом жертв.

Сдавленно вскрикнув, англичанин очнулся от оцепенения, выхватил пистолет, выстрелил, и метнувшаяся было к нему крылатая гарпия с горящими глазами рухнула мертвой. Кан дико взревел и ринулся в бой. В его крови проснулась ярость предков — язычников-саксов. Ошеломленные и устрашенные, порабощенные долгими годами унижений и страха негры не способны были к организованному отпору. Большинство умирало безропотно, как овцы, и немногие, обезумев от ярости, пытались драться. Но их стрелы отскакивали от грубой кожи крыльев, а дьявольское проворство чудовищ помогало им уворачиваться от копий и топоров. Взлетая вверх, они избегали удара, а потом, спикировав, валили жертву на землю, где когти и клыки завершали кровавое дело.

Кан увидел старого Куробо — его прижали к стене хижины, но под ногами его лежал труп чудовища, оказавшегося недостаточно проворным. Двуручным топором вождь отбивался от полдюжины дьяволов, рубил со всего размаху. Англичанин метнулся ему на помощь, но его остановил тихий жалобный стон. Поблизости от него лежала Ньела — ее терзал огромный монстр. Гаснущий, молящий взгляд девушки искал белого. Выругавшись, Кан выпалил из второго пистолета. Вампир опрокинулся навзничь, трепеща слабеющими крыльями. Кан одним прыжком оказался возле девушки. Она поцеловала руку, поддерживавшую ее голову. И глаза ее закрылись.

Кан осторожно опустил тело на землю, поискал взглядом Куробо, но увидел лишь клубок вампиров, навалившихся на лежащего. Безумие обуяло пуританина. С ревом, перекрывающим шум резни, он ринулся в бой. Вскочил, выхватил шпагу и пронзил горло монстра, а когда чудовище рухнуло, извиваясь и вопя, обезумевший англичанин устремился на поиски новых врагов.

Повсюду в муках умирали жители Богонды, убегали, пробовали защищаться, а демоны гонялись за ними, как ястребы за зайцами. Люди прятались в хижинах. Монстры срывали крыши или выламывали двери. К счастью, происходившего внутри Кан не видел. Охваченный ужасом и безумием, англичанин был убежден, что это он стал виновником трагедии. Поверив в него, негры перестали приносить жертвы, вышли из повиновения своим страшным владыкам, а теперь несли за это кару и Кан не смог их уберечь. Горькой чашей стали для него полные муки глаза негров. В них не было ни гнева, ни жажды отмщения ему, только боль и немой укор — он был их богом, но не сумел их защитить.

Он бежал по деревне. Монстры, завидев его, бросали свои покорные жертвы и пытались ускользнуть. Но скрыться от Кана было нелегко. Сквозь застилавшую ему глаза багровую мглу (ее причиной был не пожар) он разглядел, как гарпия, схватив обнаженную женщину, впилась в нее волчьими клыками. Кан сделал выпад, вампир, бросив вопящую жертву, взмыл вверх. Англичанин отшвырнул шпагу и прыгнул, как кровожадная пантера, вцепился врагу в горло, оплел ногами его тело.

Он снова сражался в воздухе, на сей раз над крышей хижины. Страх парализовал холодный умишко гарпии, она и не пыталась вцепиться ему в горло, силилась лишь вырваться от безумного врага, чей кинжал раз за разом впивался ей в тело. Она дико верещала и била крыльями, но острие нашло ее сердце, и гарпия рухнула наземь.

Крыша смягчила их падение. Кан и умирающая гарпия пробили ее и упали на извивающиеся тела. Отблески пожара озаряли хижину, и при слабом свете англичанин увидел окровавленные клыки в разинутой пасти, карикатуру на человеческое лицо, еще хранящую жизнь. Он выплыл из лабиринта сумасшествия, его стальные пальцы сомкнулись на горле монстра, их хватку не смогли разомкнуть ни когти, ни удары крыльев. Пальцы он разжал, лишь ощутив, что жизнь покинула монстра.

Снаружи продолжалась резня. Кан вскочил, ощупью нашел какое-то оружие и выбежал на улицу. Гарпия попыталась взлететь из-под самых его ног, топором — это оказался топор — Кан опрокинул ее, и она рухнула замертво. Кан побежал дальше, спотыкаясь о трупы, вопя в бешенстве.

Вампиры улетали. У них пропала всякая охота драться с этим белокожим безумцем, еще более страшным в своей ярости, чем они. Но гарпии уносились в ночное небо не одни. В когтях они держали кричащие жертвы. Кан, сжимая окровавленный топор, метался во все стороны, но наконец остался один в заваленной трупами деревне. Закинув голову, чтобы послать кружащим над ним монстрам свои проклятья, он ощутил, как на лицо ему падают теплые капли. Высоко в ночном небе слышались предсмертные вопли людей и хохот вампиров. Кана покинули последние проблески рассудка: в ночи раздавались отголоски кровавого пиршества, с неба падал кровавый дождь, а Кан бормотал что-то несвязное, время от времени разражаясь воплями.

Чем он выглядел, спотыкаясь о кости и черепа, как не символом человечества — с бесполезным топором в руке, выкрикивая ужасные проклятья могучим крылатым демонам ночи, демонически хохотавшим над ним и заливавшим ему глаза кровью жертв?

5. Белокожий победитель

Со стороны гор забрезжил слабый, бледный рассвет и озарил то, что некогда было деревней Богонда. Хижины уцелели все, кроме одной, превратившейся в груду тлеющих углей; но крыши большинства из них были сорваны. Улицы завалены трупами. Опершись на окровавленный топор, Соломон Кан смотрел на это торжество смерти замутненными безумием глазами. Хотя его грудь, лицо и руки покрывала кровь из многочисленных ран, он не чувствовал боли.

Народ Богонды погиб не безропотно. Среди тел негров валялось семнадцать трупов гарпий. Шестерых уложил Кан, остальных — негры. Но из четырехсот жителей Богонды ни один не дожил до утра, а насытившиеся гарпии улетели в свои пещеры.

Медленно, механически переступая, Кан отправился искать свое оружие. Нашел кинжал, пистолеты, шпагу и трость ю-ю, вышел из деревни и направился в сторону хижины Гору. Замер, пораженный увиденным. Теша свой кровожадный юмор, гарпии позабавились — на белого взирала висевшая над входом голова старого жреца. Щеки его запали, губы искривились в бессмысленной гримасе ужаса, глаза смотрели взглядом обиженного ребенка. Они показались Кану средоточием изумления и тоски.

Кан посмотрел на бывшую Богонду, потом на мертвое лицо Гору и поднял к небу стиснутые кулаки. Глаза его горели, пена выступила на губах — Кан проклинал небо и землю, все высшие и низшие сферы. Проклинал холодные звезды, жаркое солнце, насмешливую луну и шум ветра, все судьбы и предначертания, все, что любил и ненавидел, умолкшие города, залитые водами океанов, минувшие века и прошедшие эпохи. Этот сумасшедший взрыв проклятий он обратил к богам и демонам, для которых человечество служит лишь забавой, к человеку, что живет слепцом и сам подставляет свою шею под стальные копыта своих божков.

И замолчал. Откуда-то снизу донесся львиный рык. Глаза Кана хитро блеснули. Он долго стоял, не шелохнувшись, и угнездившееся в его мозгу безумие подарило ему отличный план. Он отрекся про себя от только что произнесенных проклятий. Пусть боги с бронзовыми копытами и сделали человека предметом своих забав и развлечений, но они подарили ему хитроумия и жестокости больше, чем любому другому живому существу.

— Ты останешься здесь, — сказал голове Гору Соломон Кан. — Тебя высушит солнце, сморщит холодная ночная роса. Я не допущу к тебе хищных птиц, и твои глаза увидят смерть твоих врагов. Да, я оказался не в силах спасти народ Богонды. Но, клянусь богом моего народа, отомстить за вас смогу. Человек — забава и жертва титанических Тварей и Темноты, распростерших над ним свои громадные крылья. Но и посланцев зла может постигнуть неудача — и ты, Гору, своими глазами в этом убедишься.

В течение следующих дней Кан трудился, не покладая рук, вставал с первым лучом солнца и долго работал после заката, при бледном лунном свете, наконец падал от усталости и засыпал. Случалось, ранил себя по неосторожности, но не лечил раны, они заживали сами. Он спускался в низины и рубил там бамбук, таскал наверх огромные охапки длинных толстых стеблей. Валил деревья, срезал гибкие лианы, служившие ему вместо веревок. Всем этим он укреплял стены и буковые стебли, связывал их лианами. Покрывал крышу длинными бревнами, их связывал тоже. Лишь слон, и то с превеликим трудом, смог бы разрушить эту постройку.

На плоскогорье появилось множество львов, и стада небольших свиней быстро поредели. Тех, что спаслись от хищников, убивал Кан и бросал шакалам. Он был в глубине души человеком мягким, и резня эта ему претила, хоть он и сознавал, что животные все равно стали бы добычей хищников. Но что бы он ни чувствовал, без этой бойни не обойтись, она была неотъемлемой частью его плана — и он приказал сердцу стать тверже стали.

Дни складывались в недели. Кан работал день и ночь, в редкие минуты передышки беседуя со сморщенной, мумифицированной головой Гору. Удивительно, но глаза старого жреца ничуть не изменились — и при солнечном свете, и при лунном сиянии они все время смотрели на англичанина, как живые. Когда память о сумасшествии отодвинулась далеко в прошлое, возвращаясь лишь в ночных кошмарах, Кан часто думал, померещилось ему тогда или мертвые губы Гору в самом деле шевелились, вели разговоры о необычайных и таинственных вещах.

Он видел акаана — они кружили высоко в небе, не спускаясь даже тогда, когда он с пистолетами под рукой укладывался спать в большой хижине. Монстры опасались его умения посылать смерть с огнем и громом. Сначала, заметил Кан, они летали неспешно и вяло, отяжелевшие от мяса, пожранного той страшной ночью, унесенного в пещеры. Но дни шли за днями, и они худели, все дальше улетали в поисках пищи. Кан, глядя на них, разражался громким шальным смехом. Раньше ему не удалось бы осуществить свой план. Но теперь не было людей, которых гарпии могли бы сожрать. И свиней больше не было. На всем плоскогорье не осталось ни одного живого существа, способного стать пищей вампиров. Почему они даже не пробовали летать к восточным отрогам гор, англичанин не пытался доискаться. Может, там были такие же густые джунгли, как на западе. Кан видел, как акаана пытались охотиться в саванне на антилоп, но львы брали с них дорогую плату за такую смелость. У акаана не было сил драться со львами, их хватало лишь на свиней, оленей и людей.

Наконец они стали подлетать все ближе, и Кан часто видел в темноте их сверкающие жадные глаза. И понял, что пришел его час. Огромные буйволы, достаточно сильные и злые, чтобы не опасаться вампиров, забредали на плоскогорье, чтобы разорять заброшенные поля. Кану удалось отбить одного от стада и криком, камнями погнать в сторону хижины Гору. Предприятие это оказалось нелегким и опасным. Несколько раз англичанин едва ускользнул от атак разъяренного животного, но наконец ему удалось застрелить быка у самой двери хижины.

Дул сильный западный ветер. Кан расплескал в воздухе несколько пригоршней свежей крови, чтобы гарпии почуяли ее запах у себя в горах. Освежевал буйвола и часть мяса унес в хижину, туда же утащил кости, а сам спрятался в зарослях поблизости и стал ждать.

Ждал он недолго. В утренней тишине раздался шум крыльев, и вскоре мерзкая туча опустилась у хижины. Наверняка прилетели все до единой бестии — Кан с неостывшим удивлением разглядывал эти удивительные существа, так похожие на человека, так непохожие на демонов библейских легенд. Окутанные огромными крыльями, как плащами, они прохаживались и о чем-то толковали меж собой пронзительными, скрипучими голосами, в которых не было ничего человеческого. Нет, это не люди, заключил Кан. Они — некая овеществленная чудовищная шутка Природы, причуда юного мира, в котором все создания были лишь опытами. А может, они — продукт ужасного, грешного брака людей со зверями или выродившаяся ветвь развесистого древа эволюции. Кан давно уже подозревал, что правы философы древности, утверждавшие, что человек — лишь высшая форма животного. И коли Природа создала в древности множество удивительных животных, почему она не могла заняться опытами с монструальными формами рода людского? Наверняка человек, подобный Кану, был не первым хозяином земли, быть может, и не последним.

Гарпии колебались, их останавливало врожденное недоверие к строениям. Несколько монстров взмыли в воздух и попытались развалить крышу, но Кан строил на совесть. Они вновь приземлились, и наконец один, возбужденный манящим запахом крови и видом свежего мяса, вошел внутрь. В этот же миг, словно по сигналу, за ним ринулись остальные. Когда последний вампир скрылся в хижине, Кан протянул руку и дернул длинную лиану. Дверь, выдержавшая бы натиск разъяренного буйвола, с грохотом захлопнулась, засов вошел в гнездо.

Кан покинул свое укрытие и посмотрел на небо. В хижину набилось сотни полторы гарпий, и в воздухе не видно ни одной. Он понял, что поймал в ловушку все стадо. Усмехнулся, вытащил кремень и кресало, высек искру на вороха сухой соломы, которыми были обложены стены. Изнутри донесся беспокойный гомон — твари сообразили, что попались. Вверх потянулась узкая струйка дыма, сверкнуло багровое пламя, и все занялось огнем. Сухие бамбуковые стволы горели, как порох.

Еще миг, и огонь охватил хижину. Монстры учуяли дым и зашумели. Кан слышал их голоса, слышал, как они пытаются проломить стены. Усмехнулся жестоко, безрадостно. Порыв ветра взметнул огонь на крышу. Внутри было сущее пекло. Кан слышал, как чудища бились о стены — стены дрожали от ударов, но выстояли. Ужасное рычание казалось ему музыкой. Потрясая кулаками, он захохотал, и его смех был страшен. Пронзительный вой монстров заглушил треск пожарища, и потом, когда пламя прорвалось внутрь, вой сменился жалобными стонами. Дым густел, ветер разносил вокруг отвратительный запах горелого мяса.

Временами Кан видел сквозь пелену дыма, как, маша опаленными крыльями, какой-нибудь монстр пытался взлететь. Тогда он спокойно прицеливался и стрелял. Кану показалось, что губы исчезавшей в пламени головы Гору внезапно раздвинулись в улыбке, и человеческий смех прозвучал в шуме пламени — но огонь и дым иногда выделывают удивительные штуки…

С дымящимся пистолетом в одной руке и тростью ю-ю в другой, Кан стоял над тлеющими головнями, навсегда скрывшими от людских глаз страшных полулюдей-чудовищ. Некогда герой забытого эпоса прогнал их из Европы, а теперь Кан стоял неподвижно, словно памятник своему триумфу. Рушатся древние империи, умирают чернокожие люди, гибнут даже демоны прошлого, и надо всем возвышается потомок героев, наисильнейший воитель всех времен — неважно, ходит он в воловьей шкуре и рогатом шлеме или одет в ботфорты и камзол, древний боевой топор держит в руке или рапиру, дориец он, сакс или англичанин, зовут его Язон, Хенгист[2] или Соломон Кан.

Он стоял, и клубы дыма возносились к утреннему небу. На плоскогорье рычали вышедшие поохотиться львы. Медленно, словно солнечный свет, пробивавшийся сквозь туман, к человеку возвращался рассудок.

— Свет божьих лампад достигает и мрачных, забытых всеми мест, — угрюмо сказал Кан. — Зло царит в уединенных местах, но оно не бессмертно. За ночью приходит свет, и исчезает мрак даже здесь, в глухом углу. Удивительны твои предначертания, бог моего народа, но кто я такой, чтобы усомниться в твоей мудрости? Мои ноги несли меня в страну зла, но ты не позволил причинить мне вреда и сделал меня бичом, карающим зло. Над людскими душами еще распростерты широкие крылья страшных чудовищ, и много видов зла целят в сердце, ум и тело людское. Но когда-нибудь, я надеюсь, тени растают, и Князь Тьмы будет навсегда посажен на цепь в безднах ада. А пока этого не произошло, люди лишь в собственном сердце должны видеть опору в борьбе с чудовищами, чтобы наконец с твоей помощью восторжествовать над ними.

Соломон Кан посмотрел в сторону немых гор и ощутил беззвучный зов, летящий из-за них, от непознанных дорог. Кан поправил пояс, сжал трость и обратил лицо к востоку.