К источнику исцелений

И Егор смутно слышал, как везде суетились, покрикивали на лошадей, запрягали. Потом телега заколыхалась, громыхнула, потянулась куда-то, и Егор забылся… Ему казалось, что под ним гудели мельничные колеса и трясся пол… и что-то бурлило, кипело и плескалось…

Когда он поднял голову — при тусклом свете первого утра разглядел большую глинистую поляну, изборожденную колеями. Было холодно. Только один раз потянула теплая струя нагретого воздуха, Бог весть откуда взявшаяся среди сыроватой и остро-холодной мглы утра. Неожиданная и непонятная, она на мгновение согрела всех озябших и примолкших людей, удивила и так же быстро исчезла, как и пришла. Точно вздохнул кто-то ласковый и добрый.

Впереди, на фоне белой зари, вставал лес. Люди шли впереди и по сторонам дороги, молча, не разговаривая между собой, погруженные в неясные, дремотные грезы, и лес ждал их, темный и молчаливый. И когда поезд скрипящих телег, извиваясь и курясь пылью, въехал в опушку осин, елей, берез и молодых сосен, то вместе с неподвижным и резким холодом их окутал молчаливый мрак, как будто они опустились в погреб.

И было тяжело и жутко это молчание величественной, строгой, угрюмой толпы великанов, которые в глубине вытеснили совсем зеленую, веселую листву берез и ольхи и стояли прямые, стройные, высокие, почти без веток, с небольшими зелеными шапками там, вверху, под смутно просвечивавшим сводом неба. Колеса вязли в песке и уже не шуршали, а слабо поскрипывали и чуть слышно шипели. И пыль как будто улеглась — ее не было видно в лесу. Не было звуков, а их так хотелось… Какая-то одинокая птица где-то там, в высоте, издавала монотонный, тихо скрипящий звук, точно чертила ногтем по шершавой коре этих великанов.

Ехали медленно и долго, увязая в песке. Стало светлее. Должно быть, взошло солнце: вершины сосен сзади ярко зарделись, и клочки неба стали особенно нежны и ярки своей синевой, а темная зелень сосен вкраплялась в них отчетливо и резко. Вот поляна. Сверкнула речка. Над ней кучка палаток донского казачьего полка. Вдали засияли главы монастырских церквей.

— Ряда была, золотые, до мостика, — напомнил дед-возница. — А то тут есть Городок, так до Городка другая цена. Там верст шесть по песку…

— Вези до первой остановки, прибавлю гривенник, — сказал Алексей тоном щедрого человека.

Старик тронул вожжами и проехал еще ольховую рощицу, за которой открылось более десятка бараков. Тут было многое множество телег и народа. Озябшие, невыспавшиеся, сердитые люди неприязненно посмотрели на новых богомольцев, которые заглядывали в широко раскрытые пасти плохо сколоченных дощатых бараков и везде встречали сплошную массу лежавших и сидевших человеческих тел, спертый воздух, сор объедков и грязь.

— Тут некуда! — слышал Егор из глубины каждой полутемной пасти.

— Да нас вот трое… только… — говорил Алексей, выступавший везде парламентером.

— Вы в Городок лучше… А тут вару не хватает, не то что… Теснота…

— А холод… — послышался другой голос, в котором, действительно, звучала судорожная дрожь. — Рази можно? Голая земля. Там, по крайности, помощено…

— Вот в Дивеевом — там хорошо: нары… А тут кипятку нет — чаю напиться, — вот какой порядок… Один куб на сколько народу…

— Вы в Городок идите. В Городке — там местов сколько угодно. Совсем есть пустые бараки…

В этих, по виду доброжелательных, советах звучала фальшь и коварство, но было несомненно одно, что здесь, в местных десяти бараках, все было заполнено битком, и волей-неволей пришлось уходить дальше, за монастырь.

— Ну, пойдемте, — обратился Алексей к своим спутникам. — Все равно монастырь посмотреть надо.

Они взвалили на себя узлы (у Алексея даже целая корзина была привешена сбоку) и пошли.

VI

Ноги вязли в песке, и Егор едва поспевал за отцом и его спутниками. Они обгоняли толпы стариков и старух, медленно тянувшихся к монастырю. Он казался очень близко. Было видно, как на фоне его белых стен шли люди по какому-то карнизу, устроенному над старыми деревянными сараями и избами, ютившимися под самым монастырем. Но потом дорога вильнула в сторону, в лес, и монастырь спрятался. Вынырнул он не скоро, и тогда карниз оказался насыпью, и волны народа катили по ней беспрерывно в обитель и обратно.

— Ну, куда же пойдем? — спросил Алексей.

Старый хохол Симоныч, который собирался говеть, сказал:

— Узнать надо, где митрополит служит. Это что за народ?

У паперти небольшой церкви, которая стояла внизу, сгрудилась и топталась на месте огромная, тесная толпа. Два околоточных надзирателя, несколько городовых и урядников, энергично жестикулируя кулаками и палашами, сдерживали ее натиск. Над головами в разных местах поднимались руки с какими-то узелками — они точно взывали к небу о милосердии. И видно было, как эти узелки проползали по головам ближе к дверям и затем, колыхнувшись несколько раз то вперед, то назад, попадали все-таки в церковные двери и исчезали в них.

— Это — позвольте узнать — митрополит тут служит или что? — спросил Алексей у одного из зрителей, сидевших рядами на ступеньках широкой каменной лестницы, которая вела вниз, по направлению к церковке.

— Нет, это которые говеют. Миру — сила! Каждому желательно, а места нет… Так вот порядок такой и сделали: коль говеешь — иди в церкву, неси просвиры, а коли так ежели, то под окном становись и хочь лоб разбей… То есть сколько влезет — молись, а внутрь — запрещено: подушиться народ могет… страсть сколько миру!.. Никак невозможно…

Наши богомольцы постояли в раздумье и пошли дальше.

— Да-да… вот какой порядок… — говорил Алексей невесело. — А вы, дидусю, митрополита? Х-хе-хе… навряд ли придется… Нашему брату и в рай очереди долго ждать…

— Ну… куда же теперь? — сказал отец Егора. Алексей, который взял на себя роль руководителя, остановился и задумался.

— Чи церква осматривать, чи до Городка ходить, — сказал он, обращаясь к своим спутникам.

— Оно бы не мешало того… помолиться… — сказал дед.

— А вещи?

— Вещи… да… вещи к месту определить надо…

— Так ходим до Городка… Выпьем чаю, вещи положим назад…

И они пошли дальше, усталые, голодные и потерявшие бодрость в этом чуждом людском потоке, наполнявшем воздух своим смутным, смешанным, разноголосым говором. В этой темной и запыленной массе, двигавшейся по разным направлениям, тихо и почти благоговейно шевелившейся под окнами церквей, выделялись белыми пятнами величественные городовые, привезенные из Петербурга, солдаты-гренадеры и урядники. Все это был чисто и щеголевато одетый, по сравнению с толпой, народ, и на их лицах застыло великолепное выражение власти, распорядительности и величия.

— Не останавливаться! Проходи, проходи! Тут нельзя, не садись! Дальше! — осаживая и разрежая толпу, говорили великолепные городовые, с знаками трезвости на груди, властным голосом, голосом хозяев и господ положения, и толпа беспрекословно теснилась и перекатывалась на другую сторону, откуда ее опять гнали дальше, дальше…

Наши богомольцы зашли по пути в две-три церкви, в которых службы не было и входы никто не охранял, и направились из монастыря по дороге в Городок. Узкая дорога вилась по лесу среди огромных, величественных, прекрасных сосен. Вереницы богомольцев и богомолок с котомками за плечами, с усталыми и серьезными лицами, подняли белую пыль, которая остановилась и как будто застыла в воздухе, как фимиам, среди огромных зеленых колонн. Солнечные лучи, прорезывая этот белый, прозрачный полог, построили белые стены, колокольни, воздушные причудливые здания, — и в полудремоте усталости Егор ждал, что вот-вот грянет великолепный, торжественный трезвон с этих стройных, колеблющихся колоколен, а из-за стен, раздвигающихся перед ними, польется стройное, тихое, торжественное пение…

Но стены отодвигались все дальше и заходили назад; колокольни молчали. Ноги с трудом работали, увязая в песке и спотыкаясь об огромные, лохматые корни сосен; клонил сон.

— Далече, дяденька? — спрашивал Алексей у встречных.

— Версты две.

— Ого! — восклицал с сокрушением Алексей и, сомневаясь, тотчас же обращался к другому встречному:

— Долго еще?

— Версты четыре…

— Фу-у, ты…

Да, должно быть, не близко, судя по усталым, суровым лицам этих малоразговорчивых людей, которые тянулись бесконечной цепью из недр этого безмолвного, величественного бора. Люди с болячками на лицах, люди с тонкими, странно изогнутыми, точно соломенными ногами, люди в странных белых, из домотканого сукна, одеждах, с навитыми на голове копнами из тряпья, люди монашеского образа, постные, худые, морщинистые, злые женские лица — все было пестро, странно, интересно и ново.

Вот, наконец, мелькнули какие-то постройки. Вон и площадь за речкой, а над ней бараки из нового тесу. Замелькали вывески: «Чайная», «Закуски и чай», «Самовары» и т. д. Народ кишел, как муравьи, толпился около речки, выползал из бараков, торчал в открытых балаганах чайных и закусочных, группами беседовал на площади.

Наши богомольцы обошли длинный ряд бараков, но везде было полно, нечисто, неудобно.

— Нет было бы нам там остаться, в энтих, — сказал отец Егора.

— Послушали эту старушонку… черта! — сердито говорил Алексей. — Отсюда переть в монастырь — язык высунешь… Господин урядник, где бы нам поместиться?

Урядник окинул величаво-презрительным взглядом вопрошавшего и сказал тоном сановника:

— Выбирай барак, какой побольше, да и ложись врастяжку… Можешь даже вполне быть спокоен, как летом в санях…

Они пошли дальше. Наконец, около часовни два крайних барака оказались совсем пустыми.

— Вот оно! — воскликнул с радостью Алексей. — Зря я старуху ругал… она правду… Ложись, господа! ха… Давайте соснем сперва, а тогда чаю… Слав-но! ха-ха-ха…

— Да надо бы в церковь, — нерешительно возразил Симоныч.

— Ну, дидусю, успеете… Сидайте вот…

И Алексей упал на солому, потянулся и почти тотчас же заснул.

В бараке был полумрак и прохлада. Сквозь щели падали на солому лучи солнца и золотили ее нежной, новой позолотой. Тихо было и хорошо. Все тело ныло от усталости. Кажется, век бы так пролежал, ни о чем не думая, бессознательно глядя на эти щели и полоски золотого света. Сна не было.

Вошел урядник, белобрысый, худой, с длинным носом и весь какой-то длинный и нелепый, а голос у него был почти женский.

— Придется, ребяты, потревожить вашу старость: тут для епутаций, — сказал он.

— Да мы тоже депутаты, — сказал отец Егора усталым до отчаяния голосом.

— Хе-хе… не похоже… Епутаты — это больше от татар, от мордвы… старшины… Вон в бабий барак, может, пойдете?

— Мы тут немножко отдохнем… тогда уйдем…

— Н-ну… отдыхайте.

Симоныч принес половину ситного хлеба и звал пить чай. Он спешил в церковь. Алексея едва растолкали и пошли в какой-то балаган, под названием «Народная чайная». Балаган был открытый, столики — из неоструганного теса. Везде виднелся сор, грязь. Приходили запыленные люди, снимали с себя верхнюю одежду и тут же вытряхивали. Пыль неслась и садилась в чай. И чай был мутный, невкусный. Солнце припекало Егору самый затылок, болела голова, и продолжал сильно клонить сон.

Но спать было некогда. Все — и его отец, и старый хохол, и Алексей — спешили напиться чаю и идти опять в монастырь, к какой-нибудь службе. Решено было забраковать Городок, как главную квартиру, а из монастыря пройти в те бараки, куда приехали утром; оттуда было много ближе к монастырю.

Пошли. Усталые ноги плохо служили Егору. Песок казался глубже и путь длиннее. Алексей опять шел впереди, сучил ногами, и похоже было, как будто он топтался на одном месте. Но Егор все-таки не мог догнать его на своих костылях. Теперь уже Алексей не спрашивал, много ли осталось, но и молчать не мог. Он нагнал какого-то сердито-унылого черного человека, осведомился у него, откуда он и давно ли тут живет. Оказалось — пятый день.

— Что же, чудеса были, дяденька?

— А как же! Сколько человек оправдалось, — сказал черный человек. — Вчера восемнадцать исцелениев было…

— А вы сами видели? — осторожно осведомился Алексей.

— Видел! — иронически воскликнул черный человек. — Чай, записывают!.. Как какой исцелился — его, чай, не отпускают!.. Тут и все святые места, и где его разбойники били, и клок волос, одежда — все цело…

— Цело?! — воскликнул Алексей с неопределенным выражением легковесного скептика. — Неужели не истлело?

— И-и, ми-лый! да разве святая вещь может истлеть?

— А ведь тело-то, пишут вон… истлело?..

— Как истлело! Не-ет… Святые не тлеют. Ишь какую ему Господь Бог послал славу на земле: сколько народу… из разных земель… из-за границы есть… от разных народов…

— А как же в ведомостях было?..

— В ведомостях?! Х-ха… Жалко, говею я, а то бы я тебе, милый, сказал слово… В ведомостях!.. Х-м!.. Кой-чего много, печатают ноне в ведомостях!..

Совсем усталые, они вошли в монастырь. Встречный поток иногда совсем затоплял их и прижимал куда-нибудь к стене. В конце концов Алексей и хохол отбились и потерялись в живом людском море. Егор остался с отцом. Они остановились около могилы святого, в толпе людей, которые стояли под окнами церкви и молились. Тихое, стройное пение иногда выплывало в окна и звучало среди беспрестанного людского движения и говора чем-то далеким, безмятежным, отрешенным от суеты земли. Кто-то грустный и кающийся смиренно вздыхал, горько плакал и тихо, покорно умолял… И звуки скорби и плача были гармоничны, красивы и трогательны своей чистотой и необычайной музыкой. А шум людской суеты, какие-то болезненные, истерические вопли, долетавшие иногда со стороны, стоны, окрики и крупный разговор казались тогда нестройными, дикими и досадными.

Иногда новые звуки врезывались в смутно переливавшийся говор толпы. Тяжелый, мерный, правильно чередующийся такт издали напоминал звук большого сита, сортирующего зерно, затем вырастал, раздвигал другие звуки и постепенно заполнял воздух. Стройные, слегка зыблющиеся ряды гренадер в белых рубахах щеголевато проходили мимо, дружно, в такт шлепая ногами о камни мостовой. Камни звонко откликались на этот дружный, одновременный удар многих ног, тесные монастырские стены отдавали глухой отзвук. Толпа глядела молча или с редкими, беглыми замечаниями, провожая глазами колонну. Колыхавшийся шум ее шагов, удаляясь, сперва рос и ширился, потом становился глуше и замирал где-то там, за воротами.

VII

Солнце уже свернуло с полудня, когда Егор с отцом вышли снова из монастыря. Было жарко. У Егора болела голова. Они остановились около лавочки с картинами и купили две маленьких иконки о. Серафима. Тут они встретили Алексея и оба обрадовались ему чрезвычайно, точно родному. Вспотевшее и запыленное лицо его тоже засияло радостной улыбкой.

— Откуда? — спросил отец.

— У источника святого был. Вот где миру!

— А теперь?

— Теперь туда, в энти бараки. Думаю — в энти. Городок — ну его к Богу!.. Надо места добиться, а то надоело таскать все на себе… Просто — плечи как отрезало. А вы?

— Да мы сами не знаем.

— В церквах были?

— Помолились у одной.

— Святые места видали?

— Могилку… осмотрели.

— А келью?

— Келью — нет. А где она?

— Эх вы, народы! — воскликнул Алексей с сожалением и покачал головой: — Ну, вот что, давайте ваши сумки — донесу и к месту определю — там…

Алексей махнул рукой в пространство.

— А вы сейчас прямым трактом — к святому источнику. Не мешает выпить святой водицы… исцелиться…

Отец Егора с готовностью передал свою ношу Алексею.

— Ну, с Богом! — напутствовал он их, показывая дорогу. — Егорушка, бодрым шагом! По-кавалерийски! Смотри у меня, чтобы назад без костылей! Святому отдай костылики… Ну, дай Господи…

Он еще что-то говорил им вслед, но за народом уже не было слышно. Они спустились с насыпи и пошли по новой, пыльной, хорошо устроенной дороге с свежеобритыми глинистыми берегами, над узенькой зеленой речкой. Толпы народа шли туда и обратно и по дороге, и по лесным тропам, вьющимся вверху, над яром. Здесь было царство больных, калек, нищих, людей, просящих подаяния, взывающих к щедротам мира сего. Все они выкликали, громогласно пели, читали что-то, и под ярким, палящим солнцем, в пыли, среди этого суетливого, поспешного и сосредоточенно-серьезного движения, это скопление нищеты, грязи, физической уродливости производило такое впечатление, как будто здесь нарочно собралось все, что есть самого ненормального, гадкого, отвратительно-зловонного, нечистого, возбуждающего содрогание ужасными болезнями и несчастием… и здоровый человек, как бы он ни был удручен нуждой, заботами и горем, невольно останавливался перед этой бездной непонятного несчастия и, вглядевшись, чувствовал себя богачом и счастливцем…

Звуки говора и выкликаний были здесь свободнее, громче, чем в монастыре, и разнообразнее. Вот лохматый человек с бельмом на глазу, сбычившись, поет диким голосом какой-то тропарь и держит перед собой руку ковшом… Вот, поджав тонкие, голые выше колен ноги, громогласно читает псалтырь какой-то растерзанный, почти голый человек с болячками на лице, с облезшей головой и бородой. Загорелая, с обветренным лицом молодая женщина симулирует сумасшедшую: она сидит на коленях в тени куста и то смеется дробным смехом, то бормочет, то крутит головой и вдруг роняет ее себе в колени с искусством акробата.

Около нее останавливаются прохожие, глядят с недоумением. Вырастает толпа. Какая-то старуха участливо спрашивает:

— Ты чего?

Но женщина молчит, уткнувшись лицом в ладони. Молчит и стоящая вокруг нее толпа. Что-то загадочное, исполненное таинственного ужаса, медленно подымается из-за спин и объемлет всех темным облаком неизвестности.