Помоги проекту - поделись книгой:
Похожих на них — но лишь похожих! — я видел годами позже. Но в далеком девяносто третьем году на Харьковщине не водились «готы».
— О, неформалы! — развеселился Славик. — Неферы! — Он несильно пнул меня локтем, голосом привлек всеобщее внимание: — Сродственники твои бывшие! — пантомимой изобразил длину моих утраченных волос. — Такие же лохматые! — пояснил гостям. — Мишаня просто был таким же! Недавно стал выглядеть как пацан!..
Я промолчал.
Странную пару теперь рассматривал весь наш вип.
— Кто такие? — спросил у стола человек-кабан.
Гена чуть сощурил глаз, будто целился: — Рокеры…
— Металлисты, — уверенно и тепло сказал Коля Добро.
— Непонятные какие-то, — усомнился Юр Юрич. — Те в кожаном с заклепками ходят. А эти, как монахи…
— Не, не рокеры, — возразил лысый снеговик, уминая мясо. — Это сатанисты. Я про них недавно кино смотрел.
— Эй! — замахал Славик неопознанным. — Идите сюда!..
Повернулся к «братве»: — Ща разберемся, ху из ху! — И снова обратился к «резервации». — Але, бля! Кому говорят?!
Они обернулись на крик. Славик манил: — Подошли сюда! — и одновременно подмигивал «братве» — сулил потеху.
Вертелось на языке: «Оставь людей в покое», — но я снова промолчал. В конце концов те двое в черном должны были сами понимать, что подходить не следует. У них была возможность убежать — никто не бросился бы в погоню. Но они послушно встали со своих пеньков и небыстро двинулись к нам. Поднялись по ступеням на террасу, остановились.
Я хорошо рассмотрел их. Парень оказался взрослым — лет тридцати на вид. Издали он выглядел моложе. Вороные волосы были прямыми, длинными, без единого завитка. Редкая щетина на щеках и подбородке оттеняла бледность узкого костистого лица. Через лоб пролегла глубокая морщина, похожая на след ножа. Сам он был высок и худ, но при этом казался широкоплечим. Хотя, возможно, плечи формировал приталенный покрой его плаща или, скорее, кафтана, украшенного черными металлическими застежками — по типу красноармейской шинели с «разговорами». Галифе или шаровары уходили в сапоги офицерского образца.
Покойнику желают — покойся с миром. Тот парень выглядел так, будто до конца принял в себя это пожелание для мертвых. Его лицо не выражало ни волнения, ни страха, ни любопытства. Оно было неподвижно, безжизненно, как фотография на могильном памятнике.
Девушка была иссиня, по-цыгански черноволоса. Она словно бы не замечала нас, подобно слепой прислушивалась к тому, что должно произойти. На ней был такой же бархатный кафтан, только побрякушек больше, какие-то птички, змейки. Я не видел раньше такого мрачного макияжа — выбеленное лицо, черные тени, черный рот.
Славик выскочил как на сцену. Произнес, куражась: — Вы кто ж такие ебанутые-смешные?
Они молчали, эти странные двое. Я пытался встретиться с парнем глазами, но у него точно не было взгляда.
Он коснулся своей подруги и чуть повернулся — решил уйти. Поздно…
— Э-э-э! — Славик разъехался, как упавшая гармонь. — Куда, лохматый?! Я еще никого не отпускал! — резко схватил за плечо.
Все, что случилось дальше, произошло за считаные секунды, но я замедлю их, прокручу покадрово.
Парень чуть взмахнул руками, распахивая кафтан. Я увидел пояс, широкий, кожаный. На нем связку гвоздей — невиданно длинных, треугольного сечения, наподобие «костылей», которыми крепят рельсы.
Он сорвал с пояса гвоздь, вскинул его, как кинжал. Из натянувшихся манжет выскочили жилистые запястья. Рука была похожа на шеистого аиста с железным клювом.
Быстрым птичьим движением он воткнул гвоздь Славику в грудь, затем последовал хлесткий, кузнечный удар правой ладони и деревянный треск. Странно было видеть этот заколоченный в живого человека гвоздь с длинным обрывком черной нити возле шляпки. Парень проводил железо рукой, толкнул, и Славик обрушился на спину. На белой футболке выступила кровь.
Я смотрел на поверженного Славика. Он беспомощно разводил руками. Когда-то я уже видел на трамвайном круге у Южного вокзала мужика, угодившего под слетевший на повороте вагон. Наружу торчала верхняя половина туловища. И вот такая же вопиющая беспомощность рук…
Я перехватил взгляд темного. Точнее, наоборот, он сам нашел меня. Колебание век — подмигнул, словно узнал. Короткое движение скул напоминало улыбку. Странно было видеть проблеск эмоции на его лице.
— Ха-а-а-а-р! Х-а-а-а-р! — Не то хрипел, не то каркал на досках Славик. Осторожно трогал то одним, то другим пальцем гвоздь.
Как это он сказал мне: «Сродственники твои»… Да, мои! Я выпрямился. С какой-то дикой индейской гордостью оглянулся на «братву».
— Не, он не Кастет, — сказал до того молчавший Гена. — Он Исус.
— Шашлык, — поправил человек-кабан.
Сложно поверить — они смеялись. «Братва».
Удивительная пара переступила Славика, как лужу, сошла по ступеням. Их никто не задерживал. Зачем? Они были равны — «братва» и темные. Хищники, воины из разных кланов, которым нечего в данный момент делить.
А Славик выжил, и оклемался на удивление быстро. Со слов Виталия, за месяц. В зале он, правда, больше не появлялся, хотя вспоминали его долго — Шашлык…
Я благодарен тому событию. Оно снова вернуло меня в зазеркалье, из которого я так опрометчиво сбежал. Четвертый и пятый курсы я прилежно растил волосы, зная, что больше никогда не отрекусь от породы иррациональных созданий, исповедующих чудной облик.
Я нашел моих заброшенных школьных друзей. К счастью, они были на том же месте — на пляжах Муркока, где молочного цвета море, скалы из розового мрамора, а вместо песка толченая в прах кость. За несколько лет моего отсутствия в их жизни они разве что успели обзавестись женами и первыми компьютерами. Я снова пел им под гитару: — Мы вышли покурить…
Мой вид фактически не менялся последние семнадцать лет. С того самого сентября, как мне была явлена воинственная «родня», спецназ зазеркалья, я ношу только черное. В память о встрече. Но не кафтан — я не заслужил такого. (Мне же не придет в голову напялить краповый берет или боевую награду.) Меньше всего мне бы хотелось походить на ряженого самурая из «Великолепной семерки», крестьянина с украденной родословной, доспехами с чужого плеча. Впрочем, тому хватило сердца умереть достойно. Я пока что не уверен в моем сердце…
Единственное, лет пять еще я таскал на поясе кованые гвозди — подражание тем, которые увидел тогда в харьковском лесопарке.
Дом
У Назарова обнесли харьковскую квартиру. «Китайцы» мало того, что за последний месяц не рассчитались, так еще и прихватили с собой полный электробытовой комплект: видеодвойку, микроволновку, холодильник, стиральную машину…
Вся техника была старенькая, из девяностых. Удивительно, но позарились даже на допотопную кофемолку советских времен и виниловый проигрыватель. И необъяснимое по нынешним временам громоздкое, никчемное воровство: сперли диван — двухспальную раскладушку; мебельное ископаемое.
Друг Вадюха, приставленный надзирать за квартирой и собирать арендную плату, позвонил Назарову в Москву, где тот проживал без малого пятнадцать лет.
— Назарыч! — так он обращался к Назарову с первого курса политеха, когда только познакомились. И «братушкой» называл, но слово появилось относительно недавно, Вадюха в какой-то компании подхватил этого ласкового «братушку» и Назарова на него подсадил. Назаров теперь тоже Вадюху называл «братушкой» — смешно и умильно. Хотя дружили они долго, двадцать три года, действительно — братья, по-другому не скажешь…
— Назарыч, «китайцы» за апрель не заплатили и съебнули, пидарасы, вместе с домашним кинотеатром!..
— С чем?.. Не понял!..
— Ну, «Соньку» спиздили! Телек!..
Вадюха шутил, тем самым как бы давая Назарову понять, что произошла всего лишь досадная неприятность, переживать нечего.
Как было: Вадюха звонил «китайцу» по поводу оплаты, тот вначале юлил, потом два дня не брал трубку и, наконец, вовсе оказался «вне зоны действия сети». Вадюха заподозрил неладное, примчался, а там двери настежь…
— Моим говорил? — спросил Назаров. Имелись в виду родители.
— На хера? Чтобы нервничали? — разумно возразил Вадюха. — Короче, двери настежь, заходи — кто хочет. Я к соседке, Наташке. Не видела, не слышала. Попросил ее посторожить, сам поехал за новым замком. Купил, поменял. Ключи тебе отдам… Ментам не звонил. «Китайцы» по-любому скажут, что не брали, а двери кто-то другой взломал. Но главное, Назарыч, квартира в порядке, краны там, электричество. А всю хуйню, телевизор-холодильник можно по газете найти за копейки… Приедешь, братушка?
Назаров ответил: — Приеду, — и заметался по кухне, бормоча: — Некстати, как все некстати…
Можно подумать, существовала подобная ситуация, когда обворованная даже по мелочи квартира — это уместно и своевременно.
Судиться с «китайцами» смысла не было. Сам виноват, договора не составлял, чтоб налогов не платить. Описи имущества, соответственно, тоже не имелось.
«Китайцы» были не китайцы. Просто кодовое название, предложенное Вадюхой. Учредителем у них вроде числился настоящий китаец, а снимали и рассчитывались свои же хохлы родимые: Весниченко и Панченко…
А до «китайцев» жили «педофилы», а еще раньше «шибздик» — ну, так Вадюхина фантазия работала, раздавал клички.
Платили «китайцы» неплохо — пятьсот долларов в месяц. И так полгода, а потом цены на коммунальные платежи резко подняли и Назаров честно предупредил, что с мая будет по шестьсот. «Китайцы», конечно, были недовольны, бухтели, что дескать, договаривались до осени и Назаров их подводит… В итоге без предупреждения свалили.
Назаров вполне допускал, что «китайцы» и не крали вещи, а сделал это случайный подъездный бродяга — заглянул в брошенную дверь и подсуетился…
Квартира в Харькове у Назарова была хорошая — двушка в тихом центре. Первый высокий этаж. Не какая-нибудь «собственность», а настоящий «отчий дом». Не то чтобы прям там и родился, но детство со второго класса прошло — школа, институт…
Сдавать квартиру Назаров начал четыре года назад, вначале обычным жильцам, потом «под офис» — первый этаж в этом случае был достоинством.
А ведь сдуру чуть не продал, но Вадюха отговорил: — Назарыч! Хочешь зарезать курицу, которая несет золотые яйца! — образно сказал и весьма убедительно.
Назаров тогда со второй женой — московской — в очередной раз поссорился. Съемное жилье было дорогим, он серьезно подумывал хоть что-то себе в столице купить.
— Назарыч, вот что ты за харьковскую недвижимость толкового возьмешь? Если повезет, комнатку в коммуналке или однушку в Подмосковье. Не вариант для тебя!..
Вадюха сдавать посоветовал. Назаров с женой помирился, вернулся к ней, а денежки исправно в бюджет капали. Очень вовремя, потому что доходов от дробилок уже не хватало…
Отдельная история про дробилки с экскурсом в трагикомичное назаровское прошлое.
На излете пятого курса он женился. Вроде бы по любви. Жена, Оля, была из Белгорода и Назарова переманила к себе.
У него как раз первые деньги появились. По завещанию от материных стариков досталась квартира, Назаров ее продал и почти всем капиталом вложился в белгородскую новостройку. К счастью, еще машину взять успел — подержанный «опелек-астра». Где-то древняя фотка валяется: сумерки, красноглазый, точно Дракула, Назаров и серый «опель», похожий на поджавшего уши кролика…
Они с Вадюхой первый бизнес затеяли в девяносто четвертом, сразу после окончания политеха. Возили из Белгорода в Харьков электроды, выключатели, моторы — все, что помещается в багажник и на заднее сиденье. Мелкая контрабанда. Граница в то время совсем дырявая была.
Еще фотка вспомнилась. Забавная: Назаров с Вадюхой до гола разделись, на причиндалы для смеха носки натянули, а в руках эякулирующие бутылки с шампанским.
Это когда пять насосов гидравлических из Орла привезли в Харьков, починили и продали. Первое крупное дело. Заработали неплохо, Вадюха себе «девятку» купил — до сих пор машинка бегает, Вадюху и его семейство подкармливает.
Затерлась, сгинула веселая фотка. На ней они такие юные, радостные. Может, у Вадюхи в альбоме сохранилась…
А потом счастливая жизнь Назарова в одночасье кончилась и начался мексиканский сериал. Женился он в девяносто четвертом, через год Степка родился — сынок. Или не сынок. Одним словом, родился в семье у Назарова мальчик.
С Олей своей Назаров нормально жил, не душа в душу, но хорошо, почти не ссорились. Она в назаровском вкусе была — смазливая блонда с ухватистым наливным задом.
Назаров присматривал в Питере пятидесятитонный пресс для воронежских заказчиков. Неделями в Белгороде отсутствовал.
Возвращается однажды Назаров домой. А у подъезда его зачем-то караулит тесть. Подполковник милиции в отставке, гаишник, с таким только водки выпить и про футбол поговорить.
Назаров вылазит из машины, а тесть — в дутом спортивном костюме, на ногах туфли «саламандры», тот еще модник — подскакивает со скамейки, Назарова за плечи останавливает и бормочет: — Тихо, тихо, главное — тихо…
А Назаров и не думал кричать. В груди все сварилось вкрутую — так перепугался.
— Что-то со Степкой? Да? Или с Олей? — Лепечет и руки тестя сбрасывает, на ватных ногах старается к подъезду…
А тесть свое: — Тихо, тихо, ты главное не нервничай, нервничать не надо… Будь мужиком!..
— Да пустите меня! — Назарова уже трясет. Голос прорезался: — Что случилось?! Степа?!
— Ничего, тихо, тихо…
И тут на третьем этаже распахивается окно, высовывается дорогая жена Оля: — Папа, папа! Не пускай его, он с Андреем подерется! — А Назарова как будто и не видит.
Тесть свое: — Тихо, тихо! — руки цепко, наглухо Назарова держат.
— Оля! — спрашивает снизу Назаров. — Что происходит?!
Соседи, понятно, высунулись, за всем этим спектаклем наблюдают. Мелькнул в окне и спрятался за штору тещин индюшачий ебальник…
А Оля, сука, снова исключительно к отцу обращается: — Папа, не пускай его!..
Назаров к подъезду рвется, а тесть отбрасывает: — Будь мужиком!..
— Это мой дом! — свирепеет Назаров. — Там моя жена и сын!
— Тихо, тихо, потом разберемся, что чье… Тихо…
Оказалось, был у его Оли все их женатое время какой-то Андрей. Фамилия вообще всех денег стоила — Мутный! Пока Назаров отсутствовал, этот Мутный Андрей уговорил Олю и жить к Назарову перебрался…
Не известно даже, чей сын Степка. Назарова или Мутного. Экспертиз генетических не делали, отцовство осталось невыясненным.
Сколько часов провел Назаров над фотографиями. Раньше и сомнений не возникало, младенец Степка — вылитый Назаров. А потом уже так не казалось. Лет через десять нашел Ольгину страничку в «Одноклассниках», невидимкой смотрел на Степу. Особого сходства с собой не обнаружил. Но и на Мутного не похож. Одно лицо с Олей. В мамашу свою хлопец пошел. Можно было бы сейчас выяснить: сын не сын, но перегорело все…
А тогда была у Назарова настоящая трагедия: из дома выгнали, сына отняли. Тесть, падла, зудел: «Смирись, оставь квартиру Оле с дитятей».
С какого перепуганного хуя? Там больше половины Назаровских денег вложено было. Дедушки-бабушкино наследство!
Тесть предупредил: — Работать не дам! Отступись!
Послал его подальше и судился. Треть высудил. Оля в отместку со Степкой видеться не давала, и тесть после заседаний всякий раз сопел: — Не мужик! Не дам тебе тут дела свои поганые крутить!
Реально по всем фронтам подосрал: налоговая, менты, таможня. Работать через Белгород больше не получалось. И квартиру общую продавать не стали, просто оценили — очень занижено, и выплатили Назарову его долю — подавись!
Ебаные гниды! Сколько лет прошло, но стоило Назарову вспомнить Олю и ее семейку, кулаки сжимались и нога непроизвольно вперед вылетала, словно он хотел со всего маху залепить смачный пендель своему белгородскому прошлому. И настроение сразу портилось…
Поделиться книгой: