Эмигранты. Поэзия русского зарубежья

Игра

Совсем не плох и спуск с горы: Кто бури знал, тот мудрость ценит. Лишь одного мне жаль: игры… Ее и мудрость не заменит. Игра загадочней всего И бескорыстнее на свете. Она всегда — ни для чего, Как ни над чем смеются дети. Котенок возится с клубком, Играет море в постоянство… И всякий ведал — за рулем — Игру бездумную с пространством. Играет с рифмами поэт, И пена — по краям бокала… А здесь, на спуске, разве след — След от игры остался малый. Пускай! Когда придет пора И все окончатся дороги, Я об игре спрошу Петра, Остановившись на пороге. И если нет игры в раю, Скажу, что рая не приемлю. Возьму опять суму мою И снова попрошусь на землю.

Сложности

К простоте возвращаться — зачем? Зачем — я знаю, положим, Но дано возвращаться не всем. Такие, как я, не можем. Сквозь колючий кустарник иду, Он цепок, мне не пробиться… Но пускай упаду, До второй простоты не дойду, Назад — нельзя возвратиться.

«Петроград»

Кто посягнул на детище Петрово? Кто совершенное деянье рук Смел оскорбить, отняв хотя бы слово, Смел изменить хотя б единый звук? Не мы, не мы… Растерянная челядь, Что, властвуя, сама боится нас! Все мечутся, да чьи-то ризы делят, И все дрожат за свой последний час. Изменникам измены не позорны. Придет отмщению своя пора… Но стыдно тем, кто, весело-покорны, С предателями предали Петра. Чему бездарное в вас сердце радо? Славянщине убогой? Иль тому, Что к «Петрограду» рифм гулящих стадо Крикливо льнет, как будто к своему? Но близок день — и возгремят перуны… На помощь, Медный Вождь, скорей, скорей! Восстанет он, все тот же, бледный, юный, Все тот же — в ризе девственных ночей, Во влажном визге ветреных раздолий И в белоперистости вешних пург, — Созданье революционной воли —                Прекрасно-страшный Петербург!

Тли

Припав к моему изголовью, ворчит, будто выстрелы, тишина; запекшейся черною кровью ночная дыра полна. Мысли капают, капают скупо, нет никаких людей… Но не страшно… И только скука, что кругом — все рыла тлей. Тли по мартовским алым зорям прошли в гвоздевых сапогах. Душа на ключе, на тяжком запоре, отврат… тошнота… но не страх. 28–29 октября 17. Ночью.

Веселье

Блевотина войны — октябрьское веселье! От этого зловонного вина Как было омерзительно твое похмелье, О бедная, о грешная страна! Какому дьяволу, какому псу в угоду, Каким кошмарным обуянный сном, Народ, безумствуя, убил свою свободу, И даже не убил — засек кнутом? Смеются дьяволы и псы над рабьей свалкой, Смеются пушки, разевая рты… И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой, Народ, не уважающий святынь! 29 октября 17.

Сейчас

Как скользки улицы отвратные,              Какая стыдь! Как в эти дни невероятные              Позорно жить! Лежим, заплеваны и связаны              По всем углам. Плевки матросские размазаны              У нас по лбам. Столпы, радетели, водители              Давно в бегах. И только вьются согласители              В своих Це-ках. Мы стали псами подзаборными,              Не уползти! Уж разобрал руками черными              Викжель — пути… 9 ноября 17.

У. С

Наших дедов мечта невозможная, Наших героев жертва острожная, Наша молитва устами несмелыми, Наша надежда и воздыхание,—              Учредительное Собрание,—                        Что мы с ним сделали..? 12 ноября 17.

14 декабря. 17 года

Д. Мережковскому

Простят ли чистые герои? Мы их завет не сберегли. Мы потеряли все святое: И стыд души, и честь земли. Мы были с ними, были вместе, Когда надвинулась гроза. Пришла Невеста. И невесте Солдатский штык проткнул глаза. Мы утопили, с визгом споря, Ее в чану Дворца, на дне, В незабываемом позоре И в наворованном вине. Ночная стая свищет, рыщет, Лед по Неве кровав и пьян… О, петля Николая чище, Чем пальцы серых обезьян! Рылеев, Трубецкой, Голицын! Вы далеко, в стране иной… Как вспыхнули бы ваши лица Перед оплеванной Невой! И вот из рва, из терпкой муки, Где по дну вьется рабий дым, Дрожа протягиваем руки Мы к вашим саванам святым. К одежде смертной прикоснуться, Уста сухие приложить, Чтоб умереть — или проснуться, Но так не жить! Но так не жить!

Боятся

Щетинятся сталью, трясясь от страха, Залезли за пушки, примкнули штык, Но бегает глаз под серой папахой, Из черного рта — истошный рык… Присел, но взгудел, отпрянул кошкой. А любо! Густа темь на дворе! Скользнули пальцы, ища застежку, По смуглым пятнам на кобуре… Револьвер, пушка, ручная граната ль, — Добру своему ты господин. Иди, выходи же, заячья падаль! Ведь я безоружен! Я один! Да крепче винти, завинчивай гайки. Нацелься… Жутко? Дрожит рука? Мне пуля — на миг… А тебе нагайки, Тебе хлысты мои — на века! 12 января 18.

Нет

Она не погибнет, — знайте! Она не погибнет, Россия. Они всколосятся, — верьте! Поля ее золотые. И мы не погибнем, — верьте! Но что нам наше спасенье: Россия спасется, — знайте! И близко ее воскресенье. Февр. 18.

Дон Аминадо

1888–1957

1917

Какой звезды сиял нам свет? На утре дней, в истоках лет, Больших дорог минуя стык, Куда нас мчал лихой ямщик? Одним черед. Другим черед. За взводом взвод. И — взвод, вперед! Теплушек смрад, махорки дым. Черед одним. Черед другим. Один курган. Другой курган. А в мире ночь. Седой туман. Протяжный вой. Курганов цепь. Метель. Пурга. Татары. Степь.

Эпилог

В сердце тоска. Сомнение. Тревога. Худые призраки толпятся у порога. Проходят дни без смысла и следа. Во тьме ночей, в пространствах и туманах На всех наречиях, гудящих и гортанных, Перекликаются большие города. Сигналы бедствия пылают на утесах. И ворон каркает. И жен простоволосых Протяжный вой нам сердце леденит. Над морем гаснут звезды Водолея, И где-то горько плачет Лорелея И головою бьется о гранит.

Города и годы

Старый Лондон пахнет ромом, Жестью, дымом и туманом. Но и этот запах может Стать единственно желанным. Ослепительный Неаполь, Весь пронизанный закатом, Пахнет мулями и слизью, Тухлой рыбой и канатом. Город Гамбург пахнет снедью, Лесом, бочками, и жиром, И гнетущим, вездесущим, Знаменитым добрым сыром. А Севилья пахнет кожей, Кипарисом и вербеной, И прекрасной чайной розой, Несравнимой, несравненной. Вечных запахов Парижа Только два. Они все те же: Запах жареных каштанов И фиалок запах свежий. Есть чем вспомнить в поздний вечер, Когда мало жить осталось, То, чем в жизни этой бренной Сердце жадно надышалось!.. Но один есть в мире запах, И одна есть в мире нега: Это русский зимний полдень, Это русский запах снега. Лишь его не может вспомнить Сердце, помнящее много. И уже толпятся тени У последнего порога.

Люблю декабрь…

Люблю декабрь за призраки былого, За все, что было в жизни дорогого И милого, бессмысленного вновь. За этот снег, что падал и кружился, За вещий сон, который сладко снился, Как снится нам последняя любовь. Не все ль равно? Под всеми небесами Какой-то мир мы выдумали сами И жили в нем, в видениях, в мечтах, Играя чувствами, которых не бывает, Взыскуя нежности, которой мир не знает, Стремясь к бессмертию и падая во прах. Придет декабрь… Озябшие, чужие, Поймем ли мы, почувствуем впервые, Что нас к себе никто не позовет? Что будет елка, ангел со звездою И Дед Мороз с седою бородою, Волшебный принц и коврик-самолет. И только нас на празднике не будет. Холодный ветр безрадостно остудит Усталую и медленную кровь, И будет снег над городом кружиться, И, может быть, нам… наша жизнь приснится, Как снится нам последняя любовь.

Послесловие

Жили. Были. Ели. Пили. Воду в ступе толокли. Вкруг да около ходили. Мимо главного прошли.

Исповедь

Милостивые государи, Блеск и цвет поколения! Признаемся честно В порыве откровения: Зажглась наша молодость Свечой ярого воска, А погибла наша молодость, Пропала, как папироска. В Европе и Америке Танцевали и пели — Так, что стены дрожали, Так, что стекла звенели; А мы спорили о боге, Надрывали глотки, Попадали в итоге За железные решетки, От всех семи повешенных Берегли веревки, Радовались, что Шаляпин Ходит в поддевке, Девушек не любили — Находили, что развратно, — До изнеможения ходили В народ и обратно; Потом… То, чего не было, Стало тем, что бывает. Кто любит воспоминания, Пусть вспоминает. Развеялся во все стороны Наш прах неизбывно. Не клюют его даже вороны, Потому что им противно.

Искания

Какая-то личность в простом пиджаке Вошла на трибуну с тетрадкой в руке, Воды из графина в стакан налила И сразу высокую ноту взяла. И так и поставила тему ребром: — Куда мы идем? И зачем мы идем? И сорок минут говорила подряд, Что все мы идем, очевидно, назад. Но было всем лестно, что всем по пути, И было приятно, что если идти, То можно идти, не снимая пальто, Которые снять и не думал никто. И вышли, вдыхая осеннюю слизь, И долго прощались, пока разошлись. И, в сердце святую лелея мечту, Шагали и мокли на славном посту.

Когда мы вспомним

Никто не знал предназначенья, И дар любви нам был вручен, И в страшной жажде расточенья И этот дар был расточен. Но кто за нежность нас осудит, Казнит суровостью в раю? И что в сей жизни главным будет, Когда мы вспомним жизнь свою?

Уездная сирень

Как рассказать минувшую весну, Забытую, далекую, иную, Твое лицо, прильнувшее к окну, И жизнь свою, и молодость былую?.. Была весна, которой не вернуть… Коричневые, голые деревья. И полых вод особенная муть, И радость птиц, меняющих кочевья. Апрельский холод. Серость. Облака. И ком земли, из-под копыт летящий, И этот темный глаз коренника, Испуганный, и влажный, и косящий. О, помню, помню!.. Рявкнул паровоз. Запахло мятой, копотью и дымом. Тем запахом, волнующим до слез, Единственным, родным, неповторимым. Той свежестью набухшего зерна И пыльною уездною сиренью, Которой пахнет русская весна, Приученная к позднему цветенью.

Воспоминание

Утро. Станция. Знакомый С детских лет телеграфист. От сирени дух истомный. Воздух нежен. Воздух чист. В небе легкой акварели Полутон и полудым. Хорошо любить в апреле, Хорошо быть молодым. Возвращаться на побывку, Гнать ленивца ямщика. Ради Бога, ткни ты сивку В запотевшие бока! Пахнут запахом медвяным Бесконечные поля. Дымом синим, паром пьяным Испаряется земля. Сердце бешеное бьется. В горле сладостный комок. А над полем вьется, вьется Еле видимый дымок! Вот откос знакомой крыши. Дорогой и милый дом. Сердце, тише! Тише! Тише! — Стой… Направо… За углом. Там в саду скрипят качели, Выше! В небо! И летим… Хорошо любить в апреле, Хорошо быть молодым. Как вас звали?! Катей? Олей? Натой? Татой? Или — нет? Помню только небо, солнце, Золотой весенний свет, Скрип качелей, дух сирени, Дым, плывущий над землей, И как двадцать вознесений, Двадцать весен за спиной!

Как рассказать?

1

Как объяснишь им чувство это И как расскажешь на словах — Тревогу зимнего рассвета На петербургских островах, Когда, замучившись, несется Шальная тройка поутру. Когда, отстегнутая, бьется Медвежья полость на ветру? Как рассказать им день московский, И снежный прах, и блеск слюды, И парк Петровско-Разумовский, И Патриаршие пруды,