Эмигранты. Поэзия русского зарубежья

На смерть Валерия Брюсова

Как жалки ваши шиканье и свист Над мертвецом, бессмертием согретым: Ведь этот «богохульный коммунист» Был в творчестве божественным поэтом! Поэт играет мыслью, как дитя, — Ну, как в солдатики играют дети… Он зачастую шутит, не шутя, И это так легко понять в поэте… Он умер оттого, что он, поэт, Увидел музу в проститутском гриме. Он умер оттого, что жизни нет, А лишь марионетковое джимми… Нас, избранных, все меньше с каждым днем: Умолкнул Блок, не слышно Гумилева. Когда ты с ним останешься вдвоем, Прости его, самоубийца Львова… Душа скорбит. Поникла голова. Смотрю в окно: лес желт, поля нагие. Как выглядит без Брюсова Москва? Не так же ли, как без Москвы — Россия? 16 октября 1924 Jarve

Классические розы

Как хороши, как свежи были розы В моем саду! Как взор прельщали мой! Как я молил весенние морозы Не трогать их холодною рукой! Мятлев. 1843 В те времена, когда роились грезы В сердцах людей, прозрачны и ясны, Как хороши, как свежи были розы Моей любви, и славы, и весны! Пошли лета, и всюду льются слезы… Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране. Как хороши, как свежи ныне розы Воспоминаний о минувшем дне! Но дни идут — уже стихают грозы. Вернуться в дом Россия ищет троп… Как хороши, как свежи будут розы, Моей страной мне брошенные в гроб! 1925

Что нужно знать

Ты потерял свою Россию. Противоставил ли стихию Добра стихии мрачной зла? Нет? Так умолкни: увела Тебя судьба не без причины В края неласковой чужбины. Что толку охать и тужить — Россию нужно заслужить! 1925

И будет вскоре…

И будет вскоре весенний день, И мы поедем домой, в Россию… Ты шляпу шелковую надень: Ты в ней особенно красива… И будет праздник… большой, большой, Каких и не было, пожалуй, С тех пор, как создан весь шар земной, Такой смешной и обветшалый… И ты прошепчешь: «Мы не во сне?..» Тебя со смехом ущипну я И зарыдаю, молясь весне И землю русскую целуя! 1925

Предгневье

Москва вчера не понимала, Но завтра, верь, поймет Москва: Родиться русским — слишком мало, Чтоб русские иметь права… И, вспомнив душу предков, встанет, От слова к делу перейдя, И гнев в народных душах грянет, Как гром живящего дождя. И сломит гнет, как гнет ломала Уже не раз повстанцев рать… Родиться Русским — слишком мало: Им надо быть, им надо стать! 1925

Отечества лишенный

Была у тебя страна, И был у тебя свой дом, Где ты со своей семьей Лелеял побеги роз… Но родины не ценя, Свой дом не сумев сберечь, И мало любя семью, Ты все потерял — был день, Зачем же теперь видна Во взоре тоска твоем, И в чуждом краю зимой Ты бродишь и наг, и бос? И ждешь — не дождешься дня Услышать родную речь И, сев на свою скамью, Смотреть на сгоревший пень?.. И снова сажать ростки, И снова стругать бревно, И, свадьбу опять сыграв, У Неба молить детей, — Чтоб снова в несчастный час, Упорной страшась борьбы, Презренным отдать врагам И розы, и честь, и дом… Глупец! от твоей тоски Заморским краям смешно, И сетовать ты не прав, Посмешище для людей… Живи же, у них учась Царем быть своей судьбы!.. — Стихи посвящаю вам, Всем вам, воплощенным в «нем»! 1925

Стихи Москве

Мой взор мечтанья оросили: Вновь — там, за башнями Кремля, Неподражаемой России Незаменимая земля. В ней и убогое богато, Полны значенья пустячки: Княгиня старая с Арбата Читает Фета сквозь очки… А вот к уютной церковушке Подъехав в щегольском «купэ», Кокотка оделяет кружки, Своя в тоскующей толпе… И ты, вечерняя прогулка На тройке вдоль Москвы-реки! Гранитного ли переулка Радушные особняки… И там, в одном из них, где стайка Мечтаний замедляет лёт, Московским солнышком хозяйка Растапливает «невский лед»… Мечты! вы — странницы босые, Идущие через поля, — Неповергаемой России Незаменимая земля! 1925

Народный суд

Я чувствую, близится судное время: Бездушье мы духом своим победим, И в сердце России пред странами всеми Народом народ будет грозно судим. И спросят избранники — русские люди — У всех обвиняемых русских людей, За что умертвили они в самосуде Цвет яркий культуры отчизны своей. Зачем православные Бога забыли, Зачем шли на брата, рубя и разя… И скажут они: «Мы обмануты были, Мы верили в то, во что верить нельзя…» И судьи умолкнут с печалью любовной, Поверив себя в неизбежный черед, И спросят: «Но кто же зачинщик виновный?» И будет ответ: «Виноват весь народ. Он думал о счастье отчизны родимой, Он шел на жестокость во имя Любви…» И судьи воскликнут: «Народ подсудимый! Ты нам не подсуден: мы — братья твои! Мы — часть твоя, плоть твоя, кровь твоя, грешный, Наивный, стремящийся вечно вперед, Взыскующий Бога в Европе кромешной, Счастливый в несчастье, великий народ!» 1925

Слова солнца

Много видел я стран и не хуже ее — Вся земля мною нежно любима. Но с Россией сравнить?.. С нею — сердце мое, И она для меня несравнима! Чья космична душа, тот плохой патриот: Целый мир для меня одинаков… Знаю я, чем могуч и чем слаб мой народ, Знаю смысл незначительных знаков… Осуждая войну, осуждая погром, Над народностью каждой насилье, Я Россию люблю — свой родительский дом — Даже с грязью со всею и пылью… Мне немыслима мысль, что над мертвою — тьма… Верю, верю в ее воскресенье Всею силой души, всем воскрыльем ума, Всем огнем своего вдохновенья! Знайте, верьте: он близок, наш праздничный день, И не так он уже за горами — Огласится простор нам родных деревень Православными колоколами! И раскается темный, но вещий народ В прегрешеньях своих перед Богом. Остановится прежде, чем в церковь войдет, Нерешительно перед порогом… И в восторге метнув в воздух луч, как копье Золотое, слова всеблагие, Скажет солнце с небес: «В воскресенье свое Всех виновных прощает Россия!» 1925, март

Пасха в Петербурге

Гиацинтами пахло в столовой, Ветчиной, куличом и мадерой, Пахло вешнею Пасхой Христовой, Православною русскою верой. Пахло солнцем, оконною краской И лимоном от женского тела, Вдохновенно-веселою Пасхой, Что вокруг колокольно гудела. И у памятника Николая Перед самой Большою Морскою, Где была из торцов мостовая, Просмоленною пахло доскою. Из-за вымытых к Празднику стекол, Из-за рам без песка и без ваты Город топал, трезвонил и цокал, Целовался, восторгом объятый. Было сладко для чрева и духа. Юность мчалась, цветы приколовши. А у старцев, хотя было сухо, Шубы, вата в ушах и галоши… Поэтичность религии, где ты? Где поэзии религиозность? Все «бездельные» песни пропеты, «Деловая» отныне серьезность… Пусть нелепо, смешно, глуповато Было в годы мои молодые, Но зато было сердце объято Тем, что свойственно только России! 1926

Зеленое небо

Как царство средь царства, стоит монастырь. Мирские соблазны вдали за оградой. Но как же в ограде — сирени кусты, Что дышат по веснам мирскою отрадой? И как же от взоров не скрыли небес, — Надземных и, значит, земнее земного, — В которые стоит всмотреться тебе, И все человеческим выглядит снова! 1927

Десять лет

Десять лет — грустных лет! — как заброшен в приморскую глушь я. Труп за трупом духовно родных. Да и сам полутруп. Десять лет — страшных лет! — удушающего равнодушья Белой, красной — и розовой! — русских общественных групп. Десять лет! — тяжких лет! — обескрыливающих лишений, Унижений щемящей и мозг шеломящей нужды. Десять лет — грозных лет! — сатирических строф по мишени Человеческой бесчеловечной и вечной вражды. Десять лет — странных лет! — отреченья от многих привычек, На теперешний взгляд — мудро-трезвый — ненужно-дурных… Но зато столько ж лет рыб, озер, перелесков, и птичек, И встречанья у моря ни с чем не сравнимой весны! Но зато столько ж лет, лет невинных, как яблоней белых Неземные цветы, вырастающие на земле, И стихов из души, как природа, свободных и смелых, И прощенья в глазах, что в слезах, и — любви на челе! 1927

В пути

Иду, и с каждым шагом рьяней Верста к версте — к звену звено. Кто я? Я — Игорь Северянин, Чье имя смело, как вино! И в горле спазмы упоенья. И волоса на голове Приходят в дивное движенье, Как было некогда в Москве… Там были церкви златоглавы И души хрупотней стекла. Там жизнь моя в расцвете славы, В расцвете славы жизнь текла. Вспененная и золотая! Он горек, мутный твой отстой. И сам себе себя читая, Версту глотаю за верстой! 4 октября 1928

Осенние листья

Осеню себя осенью — в дальний лес уйду. В день туманный и серенький подойду к пруду. Листья, точно кораблики, на пруде застыв, Ветерка ждут попутного, но молчат кусты. Листья мокрые, легкие и сухие столь, Что возьмешь их — ломаются поперек и вдоль. Не исчезнуть скоробленным никуда с пруда: Ведь она ограничена, в том пруде вода. Берега всюду топкие с четырех сторон. И кусты низкорослые стерегут их сон. Листья легкие-легкие, да тяжел удел: У пруда они выросли и умрут в пруде… 1929

На Эмбахе

Ее весны девятой голубые Проказливо глаза глядят в мои. И лилию мне водяную Ыйэ Протягивает белую: «Прими…» Но, как назло, столь узкая петлица, Что сквозь нее не лезет стебелек. Пока дитя готово разозлиться, Я — в лодку, и на весла приналег… Прощай! И я плыву без обещаний Ее любить и возвратиться к ней: Мне все и вся заменит мой дощаник, Что окунается от окуней… Но и в моем безлюдье есть людское, Куда бы я свой якорь ни бросал: Стремят крестьян на озеро Чудское Их барж клокочущие паруса. Взъерошенная голова космата И взъерепененная борода. И вся река покрыта лаком «мата», В котором Русь узнаешь без труда… 1929

Тишь двоякая

Высокая стоит луна. Высокие стоят морозы. Далекие скрипят обозы. И кажется, что нам слышна Архангельская тишина. Она слышна, — она видна: В ней всхлипы клюквенной трясины, В ней хрусты снежной парусины, В ней тихих крыльев белизна — Архангельская тишина.

Бывают дни…

Бывают дни: я ненавижу Свою отчизну — мать свою. Бывают дни: ее нет ближе, Всем существом ее пою. Все, все в ней противоречиво, Двулико, двуедино в ней, И дева, верящая в диво Надземное, — всего земней. Как снег — миндаль. Миндальны зимы. Гармошка — и колокола. Дни дымчаты. Прозрачны дымы. И вороны — и сокола. Слом Иверской часовни. Китеж. И ругань-мать, и ласка-мать… А вы-то тщитесь, вы хотите Ширококрайнюю объять! Я — русский сам и что я знаю? Я падаю. Я в небо рвусь. Я сам себя не понимаю, А сам я — вылитая Русь! Ночь под 1930-й год

Искренний романс

Оправдаешь ли ты — мне других оправданий не надо! — Заблужденья мои и метанья во имя Мечты? В непробуженном сне напоенного розами сада, Прижимаясь ко мне, при луне, оправдаешь ли ты? Оправдаешь ли ты за убитые женские души, Расцветавшие мне под покровом ночной темноты? Ах, за все, что я в жизни руками своими разрушил, Осмеял, оскорбил и отверг, оправдаешь ли ты? Оправдаешь ли ты, что опять, столько раз разуверясь, Я тебе протянул, может статься, с отравой цветы, Что, быть может, и ты через день, через год или через Десять лет станешь чуждой, как все, оправдаешь ли ты? 11 июля 1933

Здесь — не здесь

Я — здесь, но с удочкой моя рука, Где льет просолнеченная река Коричневатую свою волну По гофрированному ею дну. Я — здесь, но разум мой… он вдалеке, На обожаемой моей реке, Мне заменяющей и всё и вся, Глаза признательные орося… Я — здесь, не думая и не дыша… А испускающая дух душа На ней, не сравниваемой ни с чем Реке, покинутой… зачем? зачем?… 14 октября 1935

Грустный опыт

Я сделал опыт. Он печален. Чужой останется чужим. Пора домой; залив зеркален, Идет весна к дверям моим. Еще одна весна. Быть может, Уже последняя. Ну что ж, Она постичь душе поможет, Чем дом покинутый хорош. Имея свой, не строй другого. Всегда довольствуйся одним. Чужих освоить бестолково: Чужой останется чужим. 2 апреля 1936

Наболевшее…

Нет, я не беженец, и я не эмигрант, — Тебе, родительница, русский мой талант, И вся душа моя, вся мысль моя верна Тебе, на жизнь меня обрекшая страна!.. Мне не в чем каяться, Россия, пред тобой: Не предавал тебя ни мыслью, ни душой, А если в чуждый край физически ушел, Давно уж понял я, как то нехорошо… Страх перед голодом за мать и за семью Заставил родину меня забыть мою, А тут вдобавок роковая эта лень, Так год за годом шел, со днем сливался день.