Печью истопленной воздух согрет. Пепел бесчисленных сигарет. Лампа настольная. Свет ее рыж Рукопись чья-то с пометкой: «Париж». Лечь бы! Чтоб рядом, кругло, горячо, Женское белое грело плечо, Чтобы отрада живого тепла В эти ладони остывшие шла. Связанный с тысячью дальних сердец, Да почему ж я один, наконец? Участь избранника? Участь глупца?.. Утро в окне, как лицо мертвеца. Ночью
Я сегодня молодость оплакал, Спутнику ночному говоря: «Если и становится на якорь Юность, так непрочны якоря. У нее: не брать с собой посуду И детей, завернутых в ватин… Молодость уходит отовсюду, Ничего с собой не захватив. Верности насиженному месту, Жалости к нажитому добру — Нет у юных. Глупую невесту Позабудут и слезу утрут По утру. И выглянут в окошко. Станция. Решительный гудок. Хобот водокачки. Будка. Кошка. И сигнал прощания — платок. Не тебе! Тебя никто не кличет. Слез тебе вослед еще не льют: Молодость уходит за добычей, Покидая родину свою!..» Спутник слушал, возражать готовый. Рассветало. Колокол заныл. И китайский ветер непутевый По пустому городу бродил. Высокому окну
Этой ночью, ветреной и влажной, Грозен, как Олимп, Улыбнулся дом многоэтажный Мне окном твоим. Золотистый четырехугольник В переплете рам,— Сколько мыслей вызвал ты невольных, Сколько тронул ран! И, прошедший годы отрицанья, Все узлы рубя,— Погашу ли робкое сиянье, Зачеркну ль тебя? О стихи, привычное витийство, Скользкая стезя, Если рифма мне самоубийство, Отойти нельзя! Ибо если клятвенность нарушу Этому окну, — Зачеркну любовь мою и душу Тоже зачеркну. И всегда надменный и отважный, Робок я и хром Перед домом тем многоэтажным, Пред твоим окном. Орбита
Ты, молчаливый, изведал много, Ты, недоверчивый, был умен, С лучшими мира ты видел Бога, С самыми страшными был клеймен. Знающий, — самое лучшее смерть лишь, Что ж не прикажешь себе: — Ложись! Окнам безлюдным позорно вертишь Злую шарманку, чье имя — жизнь. Пыльны цветы на кустах акаций. Смят одуванчик под теркой ног… Твой дьяволенок посажен на цепь, — Вырасти в дьявола он не смог. Что же, убей его, выйдя к Богу, Выбери схиму из чугуна, Мерно проламывая дорогу, Как спотыкающаяся луна. Будешь светить ты неярким светом, Где-то воруя голубизну, И завершишь небольшим поэтом Закономерную кривизну. Родина
От ветра в ивах было шатко. Река свивалась в два узла. И к ней мужицкая лошадка Возок забрызганный везла. А за рекой, за ней, в покосах, Где степь дымила свой пустырь, Вставал в лучах еще раскосых Зарозовевший монастырь. И ныло отдаленным гулом Почти у самого чела, Как бы над кучером сутулым Вилась усталая пчела. И это утро, обрастая Тоской, острей которой нет, — Я снова вижу из Китая Почти через двенадцать лет. 1932 Разведчики
Всеволоду Иванову
На чердаке, где перья и помет, Где в щели блики щурились и гасли, Поставили треногий пулемет В царапинах и синеватом масле. Через окно, куда дымился шлях, Проверили по всаднику наводку И стали пить из голубых баклаг Согретую и взболтанную водку. Потом… Икающе захлебывалась речь Уродца на треноге в слуховуше… Уже никто не мог себя сберечь, И лишь во рту все становилось суше… И рухнули, обрушившись в огонь, Который вдруг развеял ветер рыжий. Как голубь, взвил оторванный погон И обогнал, крутясь, обломки крыши. …Но двигались лесами корпуса Вдоль пепелищ, по выжженному следу, И облака раздули паруса, Неся вперед тяжелую победу. 1928 Воля
Загибает гребень у волны, Обнажает винт до половины, И свистящей скорости полны Ветра загремевшего лавины. Но котлы, накаливая бег, Ускоряют мерный натиск поршней, И моряк, спокойный человек, Зорко щурится из-под пригоршни. Если ветер лодку оторвал, Если вал обрушился и вздыбил, — Опускает руку на штурвал Воля, рассекающая гибель. 
Николай Авдеевич Оцуп
1894–1958
«Где снегом занесенная Нева…»
Где снегом занесенная Нева, И голод, и мечты о Ницце, И узкими шпалерами дрова, Последние в столице. Год восемнадцатый и дальше три, Последних в жизни Гумилева… Не жалуйся, на прошлое смотри Не говоря ни слова. О, разве не милее этих роз У южных волн для сердца было То, что оттуда в ледяной мороз Сюда тебя манило. «Счет давно уже потерян…»
Счет давно уже потерян. Всюду кровь и дальний путь. Уцелевший не уверен — Надо руку ущипнуть. Все тревожно. Шорох сада. Дома спят неверным сном «Отворите!» Стук приклада, Ветер, люди с фонарем. Я не проклинаю эти Сумасшедшие года. Все явилось в новом свете Для меня, и навсегда. Мирных лет и не бывало, Это благодушный бред. Но бывает слишком мало Тех — обыкновенных бед. И они, скопившись, лавой Ринутся из всех щелей, Озаряя грозной славой Тех же маленьких людей. «Я много проиграл. В прихожей стынут шубы…»
Я много проиграл. В прихожей стынут шубы. Досадно и темно. Мороз и тишина. Но что за нежные застенчивые губы, Какая милая неверная жена. Покатое плечо совсем похолодело, Не тканью дымчатой прохладу обмануть. Упорный шелк скрипит. Угадываю тело. Едва прикрытую, вздыхающую грудь. Пустая комната. Зеленая лампадка. Из зала голоса — кому-то повезло: К семерке два туза, четвертая девятка! И снова тишина. Метелью замело Блаженный поцелуй. Глубокий снег синеет, С винтовкой человек зевает у костра. Люблю трагедию: беда глухая зреет И тяжко падает ударом топора. А в жизни легкая комедия пленяет — Любовь бесслезная, развязка у ворот. Фонарь еще горит и тени удлиняет. И солнце мутное в безмолвии растет. «Вот барина оставили без шубы…»
Вот барина оставили без шубы. «Жив, слава Богу», и побрел шажком, Глаза слезятся, посинели губы. Арбат и пули свист за фонарем. Опять Монмартр кичится кабачками: Мы победили, подивитесь нам — И нищий немец на Курфюрстендаме Юнцов и девок сводит по ночам. Уже зевота заменяет вздохи, Забыты все убитые в бою, Но поздний яд сомнительной эпохи Еще не тронул молодость твою. Твой стан печальной музыки нежнее, Темны глаза, как уходящий день, Лежит, как сумрак, на высокой шее Рассеянных кудрей двойная тень. Я полюбил, как я любить умею. Пусть вдохновение поможет мне Сквозь этот мрак твое лицо и шею На будущего белом полотне. Отбросить светом удесятеренным, Чтоб ты живой осталась навсегда, Как Джиоконда. Чтобы только фоном Казались наши мертвые года. «Я поражаюсь уродливой цельности…»
Я поражаюсь уродливой цельности В людях, и светлых, и темных умом, Как мне хотелось бы с каждым в отдельности Долго беседовать только о нем. Хочется слушать бесчестность, безволие — Все, что раскроется, если не лгать; Хочется горя поглубже, поболее — О, не учить, не казнить — сострадать. Слушаю я человека и наново Вижу без злобы, что нитью одной Образы вечного и постоянного Спутаны с мукой моей и чужой. «Есть свобода — умирать…»
Есть свобода — умирать С голоду, свобода В неизвестности сгорать И дряхлеть из года в год. Мало ли еще свобод Все того же рода. Здесь неволя Наша доля. Но воистину блаженна, Вдохновенна, несомненна, Как ни трудно, как ни больно, Вера, эта форма плена, Выбранного добровольно. Владимир Александрович Петрушевский
1891–1961
Я поздно родился…
Я поздно родился — на целое столетье! Моей душе мила седая старина: Тогда б не видел я годины лихолетья, А славу родины и дни Бородина. Тогда б, вступив в Париж, где русские знамена Так гордо реяли, забыв Москвы пожар, Поставил часовых в дворце Наполеона Из бравых усачей и доблестных гусар. В бою перед врагом не ведая бы страха, Я б на защитный цвет смотрел как на обман, И в дни лихих атак, как и во дни Кацбаха, Всегда б горел на мне блестящий доломан. Честь рыцаря храня, не ведал бы о газе, Мой враг бы не взлетал, как хищник, в облака, И на груди моей, как трещины на вазе, Покоились следы дамасского клинка. Тогда б не видел я печальных дней «свободы», Всю грязь предательства и весь позор измен, Кошмарный большевизм и униженья годы, И голод на Руси и всенародный плен. Тогда б не слышал джаз, не видел бы чарльстона, Из недра Африки прокравшегося в свет, А под любимый звук «малинового звона» Мазурку б танцевал иль плавный менуэт. И жизнь моя была б так сказочно прекрасна, Я знал бы цель ее — Россия, Царь и Бог! И если б умер я, то умер не напрасно, За родину в бою отдав последний вздох. Тогда б я не влачил печальных дней изгоя, Как тень минувшего, как «бывший» человек, А гордо бы стоял в рядах родного строя… Я поздно родился, я опоздал на век! Дорогой, всегда любимой
Ни за звонкий металл, ни за блага земли Я тебе изменить не желаю, И где предки мои родились и росли Там душою своей я витаю. Где могилы отцов, где могилы друзей, Павших в честных боях со врагами, Там не может не быть у скитальца связей Он прикован к стране той цепями. За тебя ль не учил я молитвы читать И шептал их устами дитяти! За тебя ли не шел на войну умирать И в рядах нашей доблестной рати! Не тебе ли я клялся служить до конца, Защищать твои счастье и славу, И уехал в изгнанье по воле Творца После долгой борьбы я на Яву? За тебя ль не готов еще раз на борьбу, И, не зная душою покоя, Я несу на плечах роковую судьбу Революции русской изгоя? И в чужой стороне, где созвездье Креста Блещет ночью на чуждом мне небе, О тебе ль не молю Милосердца Христа Прежде, чем о насущном мне хлебе? Ты распята, как Он, за чужие грехи, Но наступит еще воскресение! И краснеть будут те, кто сменили вехи, Кто не верил в твое возрождение. Нет! За звонкий металл и за блага земли Я обетов своих не нарушу, И за храмы твои, за святые кремли Я отдам свою русскую душу. «„Февраль и Март“ — вы дети сатаны…»
«Февраль и Март» — вы дети сатаны И внуки бабушек и дедов революций. Народом вы давно осуждены, Нам выносить не надо резолюций. Мы знаем все. Господь нас спас не зря, Не восхвалять пришли мы «достиженья» Родителей законных «октября», А указать на ваши преступленья. «Кровавый Царь»… Кто так дерзнет сказать, Вкусивши плод «великой и бескровной»? Да, Он в крови, в крови Россия-мать, Повсюду кровь, до паперти церковной! Февраль и Март — вы смерть святой Руси, Ее вы отдали, как жертву, на закланье. Творец миров, не гневайся, спаси! Верни Царя и прекрати страданья! Их императорским, высочествам августейшим дочерям Государя
От рук проклятых и ужасных Погибнуть были вы должны, Четыре девушки прекрасных, Четыре Русские Княжны. Одна была вина за вами: Любовью к родине горя, Ее вы были дочерями, Как дщери Русского Царя. Ваш взгляд молитвенно-лучистый, Последний в жизни взгляд очей, Сказал, что вы душою чистой Простить сумели палачей. Последний вздох… Утихли слезы… Исчезла жизни суета… Четыре царственные розы Прошли чрез райские врата. Ноябрь 1923. Наступит день…
Наступит день, я верю в это — День смерти призрачных свобод, «Христос воскресе» среди лета От счастья запоет народ. Он разорвет обмана сети, Ему простится кровь Царя, И став душою чист, как дети, Он жизнь начнет, добро творя. Закроет Русь грехов страницу, Залечит язвы старых ран И сменит горя власяницу На пышный счастья сарафан. Царь Всероссийский и природный Взойдет на прадедовский трон И к общей радости народной Воскреснут Правда и Закон.
