Агент зарубежного центра

Впрочем, недолго капитан Купер преследовал тогда «Цыгана». Немцы оккупировали Эстонию. И капитан уже сражался на подступах к Ленинграду.

Майор Гендрик Петрович, вернувшись с войны, не снял военной формы. Только цвет погон у него стал иным.

Не один год пришлось ему еще гоняться за врагом — по лесам и топям Эстонии. То в одном, то в другом месте вдруг показывали когти банды «лесных братьев». Свои воровские рейды в большой свет «братья» предпочитали делать в темноте, пока люди спят. Спала и семья нового парторга волости Иннувере, когда в дом ворвались лесные гости.

Гендрик Купер всю жизнь будет переживать заново эту страшную ночь в апреле сорок шестого. Тяжелые тучи словно придавили землю, въедливый мелкий дождь сек и сек лицо и руки. На открытой машине маленький отрядик чекистов и работников уездного отдела милиции с трудом пробрался к заброшенному перекрестку лесных дорог и выгрузился на мокрую, еще не совсем оттаявшую землю. Где-то поблизости была база орудовавшей в уезде банды. Накануне вечером стало известно, что на богатом хуторе Ильзе, принадлежавшем «серому барону» Прицке, побывал скрывшийся от советских властей племянник хозяина и долго беседовал с продавщицей местного кооператива Еленой Раамат. Возникло подозрение, что состоялась сделка об ограблении кооперативного магазина.

До хутора оставалось три километра. Гендрик Петрович с группой бойцов решил пройти их пешком, чтобы шум автомашины не спугнул бандитов. Через полчаса хутор был неслышно окружен. Какие-то люди в плащах с нахлобученными на головы капюшонами и автоматами за плечами на площади у магазина грузили в телеги ящики, сваливали мешки. Из соседнего домика, где жила семья парторга волости, слышался жалобный вой собаки.

Бандиты грузили товар молча. Только один раз из дверей магазина показался высокий человек в кепке, без плаща, и сердито крикнул кому-то:

— Да заткните ей глотку, черт побери!

И к домику парторга сразу бросились двое.

В этот самый момент с треском взметнулась красная ракета, и со всех сторон ударили наши автоматы. В наступившей внезапно тишине раздался голос, усиленный мегафоном:

— Бросай оружие, вы окружены!

Человек в кепке мгновенно скрылся в магазине, из окна резанул по кустам и придорожью ручной пулемет. Бандиты-грузчики тоже сорвали с плеч автоматы, кинулись под телеги. Там они и полегли, изрешеченные пулями.

Пулемет в магазине тоже заглох.

Брезжил рассвет, и это, видно, подстегнуло затаившихся в магазине бандитов. Они решились на вылазку. Вслепую строча из автоматов, швыряя гранаты, они через дворы метнулись к лесу. Трое были убиты уже почти на самой опушке.

Человек в кепке, раненный в ногу, спрятался за старым пнем и отстреливался до тех пор, пока не иссяк боезапас. Было уже совсем светло, когда он демонстративно приложил пистолет к виску и нажал курок. Но выстрела не последовало. Его взяли живым. Попался целеньким еще один. Крепко скрутили им руки, посадили в телегу.

Дождик кончился, хотя тучи по-прежнему низко и тяжело висели над землей. Из соседних крестьянских изб робко выглядывали дети, потом появилось несколько женщин, два старика. Но подходить к магазину они не решались, опасливо косясь на телегу, где под охраной сидели пойманные бандиты.

Гендрик Петрович с бойцами поднялся в домик парторга, возле которого все еще скулила невидимая собака, и застыл на пороге.

Полковник Купер прошел войну, видел испепеленные деревни, поверженные в прах города, пережил смерть многих и многих близких друзей, но даже сегодня, через двадцать с лишним лет, не мог вспомнить без содрогания то, что увидел в доме иннувереского волостного парторга.

Жена и четверо детей — от тринадцатилетней девочки до грудного младенца — были зарезаны опытной рукой, — кровавые полумесяцы рассекали каждое горло.

Сам парторг был в отъезде.

Возле телеги с бандитами уже толпился народ. Пришли люди с соседних хуторов, приехал председатель волисполкома. Бойцы с трудом сдерживали толпу, требовавшую самосуда.

Гендрик Петрович вышел из дома подавленный. Он и сам еле удерживал себя, чтобы тут же не полоснуть очередью по этим выродкам.

Кто-то уже успел сбить с вожака его серую кепку, и тут чекист узнал в нем старого знакомого. Тот же резко очерченный прямой нос и тонкие, крепко сжатые губы, непричесанная, разлохмаченная шевелюра цыганских кудряшек, иссиня-черных, как воронье крыло. И характерная, с изломом, сдвоенная складка между бровями. Гендрик Купер мысленно снял с этого человека начинавшую курчавиться бороду, надел на него офицерский китель — и ожила давняя картинка, увиденная в бинокль.

«Цыган» безразлично отвернулся от него.

…Если с Освальда Сиреля снять его нынешние усики и бороду, курчавым волосам вернуть их прежний цвет, — он станет похожим на «Цыгана», как двойник!

Ну, что за чепуха лезет тебе, Гендрик Купер, в голову! Каким же чудом бандит «Цыган» окажется вместе с тобой, бывшим чекистом, за одним праздничным столом в доме героя труда и вместе с тобой будет поздравлять хозяйку дома со счастливым днем рождения, желать ей всех благ и радостей? Как ему появиться на празднике у коммуниста-фронтовика, в завидном качестве доброго друга семьи? А потом — разве не сказал Гуннар Суйтс, что знает Освальда еще по истребительному батальону?

Гендрик Петрович понял, что теперь-то, при дневном свете, заснуть ему больше не удастся. Он встал и умылся холодной водой. Трезвый ум напомнил, что по делу «Цыгана», схваченного в Иннувереской волости, был вынесен приговор: расстрел! Правда, как раз в то время чекист Купер уехал учиться в Москву, но какое это имело значение?

В полдень, когда Гендрик Петрович по привычке читал один из новых томов военных мемуаров, под окном остановилась, как ему показалось, вчерашняя темно-бежевая «Волга». Но вышел из нее не Освальд, а Гуннар Суйтс. Он ворвался в дом шумный, большой, с сияющим лицом.

— Что, брат, домовничаешь, когда на дворе веселый день?

— Ты уже был у Освальда? Это его машина? — спросил Купер.

— Был у своего главного агронома Освальда Сиреля, — лукаво улыбаясь, объявил председатель колхоза «Партизан». — Вырвал-таки я его! Но машина, между прочим, своя, колхозная.

Вскоре под окном затормозила и вторая «Волга» — теперь действительно та, вчерашняя. Освальд Сирель явился лично.

— Но что же вы хотите от меня? — недоуменно пожал плечами полковник.

— Ты, Гендрик, мой самый близкий друг. Ведь не откажешься, надо думать, принять участие в товарищеском обеде? Имеется и повод: бюро райкома только что утвердило Освальда в новой должности.

Куперу ехать не хотелось. Но Сирель оставался для него неразгаданной загадкой. И он согласился. Поехали опять, той же лесной накатанной дорогой, которой возвращались с Освальдом минувшей ночью.

Этот день не принес Гендрику Петровичу ничего нового, кроме, пожалуй, некоторых фактических уточнений: он узнал, что Освальд и Гуннар в 1941 году, сразу после нападения фашистской Германии, хотя и встретились в одном истребительном батальоне, но вскоре расстались — в бою под Сидекюла Освальда ранило осколком мины, и Гуннар потерял его из виду. Освальд Сирель попал в госпиталь, был эвакуирован, позднее участвовал в боях на Днепре и в Белоруссии, осенью 1944 года демобилизовался.

В схеме этой все казалось естественным. Да и вел себя Освальд так уверенно и просто, что подозрения должны были развеяться, как дым.

В вопросах хозяйственных Освальд придерживался самых передовых взглядов. Делился далеко идущими планами интенсификации и индустриализации сельскохозяйственных работ, внедрения современнейшей технологии во все отрасли производства на селе. Был убежден, что все его задумки найдут поддержку и в «Партизане», и в районе.

Как и минувшей ночью, он, не чинясь, довез полковника из колхоза до города, ехали на этот раз вдвоем. Беседу вели серьезную и обстоятельную, как добрые товарищи.

Все же сходство Освальда с бандитом «Цыганом», как ни высмеивал свою подозрительность Гендрик Петрович, не давало ему покоя. И он решил на другой же день отправиться в Таллинн. «Узнаю у наших ребят, — думал он, — есть ли отметка об исполнении приговора по делу «Цыгана». Ну, а если есть, значит, с души тяжелый камень долой».

«Не от старости ли эта моя подозрительность? — размышлял Гендрик Петрович, сидя в удобном кресле «Икаруса». — Не покажусь ли я людям смешным?»

Семь лет возглавлял Освальд агрономию в крупном совхозе, член партии, был на руководящей работе в солидной районной организации. Да и боевое братство с Гуннаром Суйтсом в истребительном батальоне в самом начале войны. «Ну что, по сравнению с этим, значит сходство? Да, может, и чудится мне это сходство?».

Но двойная складка меж сдвинутыми бровями у офицера при свете костра и точно такая же складка у Сиреля стояли перед глазами.

Автобус проезжал недалеко от хутора, где жили родители покойной жены Купера. Старый деревянный дом покосился, говорят, в нем одно время был устроен птичник. Гендрик Петрович давно не заглядывал сюда, хотя часто вспоминал и о ласковой жене, и о старшем ее брате, Ильмаре Куузике, которого «кайтселийтчики» зверски изуродовали тут же, во дворе родительского дома, и повесили на суку столетней ели. За то, что не вступил в их банду. За то, что гордился своим зятем, Гендриком Купером, коммунистом.

Возвратился Купер из Таллинна поздно вечером. Сведения, полученные им, не оставляли сомнений. Бандит «Цыган» носил имя Михкеля Укка, был изобличен не только в убийстве семьи парторга, но и во многих других тяжких преступлениях и расстрелян здесь, на территории республики. Вот, пожалуйста, приговор суда, а вот и отметка об его исполнении. Все настолько точно и убедительно, что спорить не о чем. На приложенной к делу фотографии — он, старый знакомый, «Цыган», сходство с Освальдом Сирелем поразительное, но встречаются же на свете двойники!

Кажется, делу конец. А на сердце не было спокойствия. И во сне явился Освальд Сирель — кривлялся, хохотал: «Жил тогда — живу теперь!»

Сон так подействовал на Гендрика Петровича, что он решил: заболел, надо лечиться. И долго не выходил никуда из дому.

3

А в колхозе «Партизан» уже приступил к работе новый агроном. Встретили его здесь отлично. Не сговариваясь, будто авансом за будущие успехи, колхозники одарили Освальда Сиреля дружбой и уважением.

Конечно, секрет такого отношения — в председателе, в Гуннаре Суйтсе. Это он переманил опытного специалиста из районного центра, он, не скупясь на похвалы, представил его вначале правлению, а потом и общему колхозному собранию. Уж на что осторожным и строгим в подборе людей считался Видрик Осила, в третий раз избранный секретарем партийного бюро, но и он снял свои большие роговые очки, зачем-то тщательно протер их платком и дружелюбно улыбнулся Освальду.

А бригадир первой полеводческой бригады Аксель Рауд, человек с маленькой птичьей головкой, небрежно посаженной на верхний конец длинного худущего туловища, похлопал Гуннара по плечу:

— Молодец, председатель, толкового человека выискал. Как со дна морского жемчужину достал!

У Гуннара была мысль съездить в город, навестить старого друга Купера, да захлестнули дела. А вырвется свободный часок — отдавал его жене.

Долго, очень долго оставался Гуннар завзятым холостяком: первая его любовь не дождалась фронтовика, вышла за другого. Думал, станет женоненавистником. Но вот приехала в колхоз новая учительница младших классов да так увлекла его, что забыл о всех прежних обидах. Семейная жизнь протекала счастливо — бывший разведчик любил жену самозабвенно, гордился ею, беспрекословно исполнял все просьбы сельской школы, в которой его Хельми работала.

Тринадцатый год председательствовал Гуннар Суйтс в полюбившемся ему «Партизане». Колхоз давно перешел на гарантированную оплату труда, разбогател и прославился высокими урожаями пшеницы, картофеля, гибридной брюквы. Да только тяжело заболел и вышел из строя чудотворец здешних урожаев старый Пеэтер Янус, отпросился на пенсию. Прямо-таки счастье, что удалось заполучить Освальда Сиреля!

Шел Гуннар однажды из правления домой вечером. Шел быстро и посвистывал весело.

— Гуннар! — остановил его вдруг знакомый голос.

— Эрна, ты? — узнал он в темноте по белой кофточке да тонкой фигурке проживавшую по соседству доярку Эрнестину Латтик. — Что так поздно?

— Задержалась на ферме. Ну, да не в этом дело… Поговорить надо.

— Говори.

Зашагали рядом — теперь медленно, не торопясь. Ждал Гуннар разговора о хозяйственных делах.

— Ты его хорошо… давно знаешь — нового агронома? — вдруг ошарашила его вопросом Эрна.

— А как же! — удивился Гуннар, уловив в голосе и взгляде доярки какое-то беспокойство, почти тревогу. — С войны. Вместе были в одном батальоне. А что случилось?

— Странно.

— Почему странно?

— Да так, наверное, показалось. — Эрна недоуменно пожала плечами, замолчала. Но перед самым домом председателя, прощаясь, переспросила:

— А батальон-то чей был? Красной Армии?

— Да ты что, рехнулась! — вспылил Гуннар. — Не фашистский же, надо думать!

Он стоял, широко расставив ноги, большой и сильный.

— Не обижайся, — тихо сказала Эрна, взяв его за руку. — В тебе-то я не сомневаюсь. Слава богу, в здравом уме. А вот новый наш агроном больно похож на одного карателя, которого я видела осенью сорок первого.

— Да сколько же тебе лет было?

— Двенадцать.

Эрна на минуту умолкла, потом заговорила снова. От волнения ее грубоватый грудной голос зазвучал на низкой, будто надтреснутой ноте.

— Нет, ты не думай, что я была слишком мала. Я все, все отлично помню — этого нельзя забыть, никак нельзя забыть. Он пришел в нашу школу утром — тот, который похож на агронома, и его приятели. Схватили нашу учительницу и давай над ней измываться. «Комсомолка? Пионервожатая? Поганая большевичка?!» Орут да плетью — по лицу, по лицу. А она действительно была у нас комсомолка, первая наша пионервожатая в деревне Катри.

Эрна всхлипнула, и Гуннар ласково обнял ее за плечи.

— Да что ты? Что ты? Ну, было и быльем поросло.

— Нет, ты послушай. Бандиты, значит, хлещут ее, ножами покалывают, а начальник ихний, тот, что с Сирелем схож, отвернулся, вроде ему скучно или противно. Дети в голос ревут. Учительницу кровью заливает. Тогда тот начальничек и говорит так сочувственно: «Пожалеть надо. Детишки очень уж за учительницу свою тревожатся. Дайте ей отдохнуть. — И улыбнулся, гад. — В землице отдохнуть».

Страшные картины пытки, о которых рассказывала Эрна, вставали перед глазами Гуннара, словно он сам был очевидцем. Словно он, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту, рвался из пут и ничего поделать не мог. А ребята, школьники, под дулами автоматов копали яму-могилу в школьном дворе. И столкнул в эту могилу вожак еще живую учительницу. А бандиты его, пошучивая да посмеиваясь, засыпали ее землей.

Эрна уже не рассказывала, она плакала, уткнув голову в плечо председателя, и почти беззвучно шептала:

— Ох, как страшно было, Гуннар! Ох, не забыть мне того. Как погляжу на нашего агронома, как улыбнется он, так и рвется из самого сердца: он! он! — Эрна дрожала, как в лихорадке.

Гуннар почувствовал, что его самого трясет озноб. Однако взял себя в руки. Нельзя же было поддаваться внушению — мало ли что рисует пережившей тяжкую беду женщине больное воображение.

— Ну, успокойся. Похожих-то людей много, Эрна. Я сам сколько встречал. — Хотелось припомнить что-то простое, будничное, далекое от трагедии. Припомнил. Заставил себя даже улыбнуться, — Вот послушай.

Вижу как-то — идет знакомый, наш деревенский дядя Оскар, а на меня и внимания не обращает. Забыл, что ли, думаю. Кричу вслед: «Дядя Оскар, ты что, не узнаешь меня?» А «дядя» тот оборачивается и этаким басом: «Сам, друг, что-то путаешь — Юло меня зовут, а не Оскар». Вот ведь как бывает. Ну, врезалось тебе что-то в память, теперь чудится.

— Может, и так, — все-таки с сомнением отозвалась Эрна.

— Не «может», а точно. И выбрось это из головы! До завтра! — отрезал Гуннар и свернул к своему дому. Понимал: продолжать разговор — только без толку бередить старые раны.

— Ну, заходи, заходи, герой. Я его жду — не дождусь, а он, оказывается… — Голос жены прозвучал в темноте, как музыка.

Гуннар шагнул к ней, у порога подхватил на руки. Стал всматриваться в ее лицо, сейчас, в неярком луче света, казавшееся совсем девчоночьим.

— Ну что ты, что там увидел, Гуннар? — удивилась Хельми.

Гуннар все еще был под впечатлением разговора с Эрной. «А ведь та катриская учительница была тогда, в 1941-м, такой же юной, как ты сейчас, любимая», — подумал он. И мысль эта затуманила его глаза.

— Да что с тобой? — встревожилась Хельми.

Гуннар бережно опустил жену. Войдя в комнату, вдруг спросил:

— Тебе нравится, Хельми, наш новый агроном?

— Освальд Сирель? Конечно, нравится. Уж не ревнуешь ли ты?

— Не ревную.

— Так что же? — Она чувствовала — произошло неладное. — Да говори же, говори!

И он рассказал жене об истории, случившейся в деревне Катри, о подозрениях доярки Эрны. Рассказал о том, как познакомился с Освальдом еще в начале войны. В первые дни июля. Перед боем познакомился, сигаретами поделился. «Кучерявый» — так его и звали все: «Кучерявый» — и все. Покурили, поговорили и в бой.

Тяжелый был бой. Неудачный. Отступали, рассыпавшись по лесу, на месте сбора сошлись не все. «Кучерявого» не было.

Гуннар встретился с Освальдом только после войны, лет десять назад, на большом республиканском совещании в Таллинне, помнится, в концертном зале «Эстония». Они сразу узнали друг друга: «Кучерявый?» — «Я! Привет, дружище!» Обнялись, вспомнили тот давний разговор перед боем, и Освальд пропел вполголоса: «Давай закурим, товарищ, по одной».

Тогда и рассказал Освальд, как был ранен в начале того боя, как ползком добрался до дороги, где его подхватил «газик» с эвакуирующимися женщинами, доставил в госпиталь. Выздоровел — воевал снова. Хорошо били фрицев. Жаль только, что не рядом.

— Ну, вот видишь, — сказала Хельми. — Разве так мог бы встретить тебя враг? Мало ли что показалось Эрне. У людей, переживших трагедию, всегда есть свои привидения.

— А привидения — дым. — Гуннар вздохнул, потом добавил: — Дунь — рассеются, — и улыбнулся. — Ты у меня умница.