— Да нет, темнота, это пушка такая у нас есть, «Катюша» называется. Я из нее как шарахну. Вся эта рейхсканцелярия, то есть замок их — вдребезги. Я документы прихватил, ну, свитки всякие там, грамоты, летописи, и к своим. Разгромили мы их за милу душу. Меня Феликс Эдмундович потом награждал. Я отказывался, ведь не за награды же старался — за Родину. А он мне: «Виктор, помни, с чего начинается Родина». Аж прослезился. И товарищ Сталин меня хвалил. Всем в пример ставил.

— А это еще кто таков? — удивился Ухтомский, — что-то мы о нем пока не слыхивали. Тоже царь?

— Да нет, боярин там один… — Витя, понимая, что слегка запутался, постарался уйти от ответа. — А работать как тяжело было, — перевел он тему, — все самому, самому, поручить некому. Тугодумы все такие. Вот подчиненный у меня был, ну, порученец, Безруков фамилия. Так выгнать пришлось, ни черта не соображает, только портил все. Уж я ему и так, и так объяснял…

— Да ты бы приказал его выпороть хорошенько, — весело посоветовал Никита. — Коли работать не хочет, пороть надо, вот и весь сказ. Верно я говорю? — он обернулся и тут заметил подъехавшего князя Алексея.

— Вот рассказывают нам свены о жизни ихней заморской, — весело сообщил Никита, беря под уздцы княжеского коня. — Ты бы послушал, Алексей Петрович. Не скучают свены за морем, воюют, да все с молодухами на войну ходят. Тевтоны, знаешь, и до них добрались, оказывается.

— Некогда мне слушать, — ответил князь, спрыгивая с лошади, — пойдем, Никита, надо потолковать. А остальные пусть слушают, коли охота. Тебе потом расскажут.

Видя, что князь настроен серьезно, даже озабочен, Ухтомский перестал шутить, пожал плечами и послушно последовал за Алексеем в дом. Настроение князя повлияло и на остальных, народ постепенно разошелся. Витя спрыгнул с опрокинутой бочки, сидя на которой он выступал перед публикой. Рыбкин, помалкивавший перед тем, наконец, высказал свое отношение к его рассказам, покрутив пальцем у виска:

— Спятили, что ли, товарищ майор, — тихо, чтоб не услышали, сказал он, наклонившись к витиному уху, — про Дзержинского такое говорить? Стыдно ведь, а вдруг раскусят?

— Да ладно, — отмахнулся Витя. — Откуда им знать-то? Ты вот что лучше мне скажи, тебе испанец этот, который на золотой лодке капитан, как? Подозрительным не кажется?

— Нет, а что? — удивился Рыбкин.

— Да так, ничего пока, — ответил Витя, — но иностранец все-таки. Ты присматривай, присматривай за ним. Католик он, а католики православных не любят. Читал, наверное, в учебниках? Так что гляди в оба.

— А зачем? — не понял Рыбкин

— Гляди, я тебе сказал, — повысил голос Растопченко. — Мы с тобой что, даром тут хлеб едим? Работать должны. Мало ли что… Коли не хочешь, чтобы тебя в огородники на задний двор сослали, показать себя нужно. Хоть как-то. Полезность свою доказать.

— А-а…

— Вот тебе и а-а… Все вы в милиции лопухи. Вот, гляди, все разошлись, а испанец все ходит и ходит по двору. А чего ходит? И князя вон каким взглядом проводил. Недобрым. А с чего бы это?

— Да как с чего, ревнует просто, — уверенно заключил Рыбкин — Он же давно с княгиней был, как Никита рассказывал, а тут, здрасьте, приехали в Московию.

— Простофиля ты, — еще раз одернул его Витя. — Если ревнует — не наше дело. Но разобраться надо. Может, он еще чего надумал. А вдруг покушение организует? У князя охрана-то вроде тебя, такие же оболтусы. Ни пароля у них, ни информации никакой, что за люди там на лодке — знать не знает никто, и даже в ус не дуют. А они не откуда-нибудь, из Италии приплыли. Иностранцы у нас с сотворения мира всегда напакостить норовят, нутро у них такое. Желание подгадить в крови, по наследству передается.

— Не надо нам лезть, — засомневался Рыбкин, — разгневаем княгиню. А она единственная наша заступница. Худо нам будет. Князь княгиню очень любит. Убьет за нее, если обидим.

— А мы княгиню не тронем, — пообещал Витя, — мы ее людишек пощупаем. Она сама-то, наверняка, не все про них знает. А мы узнаем. И если что — князю доложим. Тогда за место свое можно уже не бояться будет, говно выгребать не сошлют.

— Ну, если так… — кисло согласился Рыбкин.

— Ладно, не ной, пошли в дом, — Витя хлопнул приунывшего сержанта по плечу. — Делай, что я говорю, и полный порядок будет.

Сообразив, что ухнулся он в дебри веков окончательно и бесповоротно, и к своей обычной жизни ему уже никогда не вернуться, Растопченко, отоспавшись, да отъевшись немного на княжеских харчах, слегка успокоился, осмотрелся и решил, что раз так вышло, надо бы поудобнее устроиться в новой обстановке. Используя старый опыт работы в органах, путь для этого Витя видел только один и весьма привычный — выслужиться. А для этого проще всего кого-нибудь заложить. Выслужиться необходимо перед начальством — это был, конечно, князь Белозерский, он тут самый главный. А вот кого заложить?

Людишек вокруг много, весьма разномастных, ближайшее окружение трогать опасно — можно нарваться на неприятности. Какие там у них отношения — сразу не разберешь. Настучишь на доверенного человека — тебе же хвоста и накрутят. А вот кто подальше, меньше на княжеских глазах, тех и подставить можно. Князь, он ведь и в Африке князь. Он, как и все начальники, мыслит крупно, глобально, в мелочах копаться не станет, если правильно материальчик поднести — рубанет и готово. Старания Растопченко запомнит — тогда и положение укрепится, и доверия больше.

Только вот кого? Надо бы кого послабее, бабу какую найти, не княгиню, конечно — тут уж Вите не тягаться, тут, наоборот, прогнуться не грех. Надо выбрать какую-нибудь попроще, которую князь меньше знает. С бабой-то безопаснее выдвинуться. Она пока на эмоциях, а дело-то быстро сделается, коли правильно преподнести. Только вот незадача — все женщины тут по домам сидят, да с детьми заняты, больше ничем. На улицу не выходят вовсе. А дворня — так ее, опять же, князь куда лучше, чем его знает. Им скорее поверит.

Еще можно за иностранцев взяться, с ними привычнее. Огрех какой заметить, поступки подозрительные, да и донести. Даже если оправдаются — это уже неважно будет. Главное — старание показать.

Лучше всего, конечно, сделать князю настоящую услугу. Да такую, чтоб помнил. Жизнь спасти или деньги. Тогда все — будущее обеспечено. Но такая удача в руки идет редко, тут действительно постараться нужно. А потому нужно не лениться на мелочи внимания обращать. Мелкие «прогибы» тоже хороши. Например, по охране Витя подготовил свои соображения, ждал только удобного случая. Но князь Растопченко мало примечал, вообще в упор не видел. А с шестерками, вроде Ухтомского, как решил Витя, распространяться особенно не стоит.

«Подождем, — думал про себя бывший майор советской госбезопасности, поднимаясь по лестнице в княжеский дом, — подождем. Терпение и труд, как говорится, все перетрут. Главное помалкивать пока и впросак не вляпаться. И наблюдать, смотреть по сторонам, все примечать.

Глядишь, и найдется что-то интересное, на что другие внимания не обращают. С начальством главное — на глаза по хорошему поводу попасться. А там проще будет. Там совет дать, тут к незнакомцу первым подойти, как бы собой князя закрывая. Просто беседу интересную завести. Глядишь, и дослужусь до генералов здешних. Какие мои годы?»

— Весело рассказывал, Виктор. Забаву большую затеял. — Рыбкин поотстал, а Растопченко прямиком на пороге дома столкнулся с княгиней.

Вообще, княгиню Витя побаивался. Даже больше, чем князя. Было в ней что-то непонятное. Он толком сообразить не мог что именно, но подсознательно ощущал, не находя пока разумного объяснения. Пугала она его какой-то таившейся в ней неизвестностью, да и чувствовал он себя в ее присутствии плохо — квелым становился, вялым, будто вся энергия из тела утекала. Аж ноги порой подкашивались.

И еще эта тварь мерзкая, которая постоянно по ней ползала. Тоже еще украшение — людей пугать! Вот и сейчас из-за плеча княгини показалась жуткая треугольная голова змеи, и раздвоенный язычок замелькал в воздухе.

Витя в ужасе отступил на шаг назад. «Черт подери! Говорят, она даже спит с этой гадиной в изголовье. И как князь такое терпит…»

— Интересно рассказывал, — повторила княгиня. — Только почему не поведал, — она коварно улыбнулась, — что царь ваш Феликс Эдмундович давно умер, еще до того как ты родился?

Витя остолбенел — ей-то откуда знать?!

— Не бойся, — видя, как побледнел Растопченко, успокоила княгиня, — я никому не скажу. Но впредь будь осторожнее. Не все люди глупцы, помни об этом.

И не произнеся более ни слова, прошла в сад.

Хвост змеи оплетал ее распушенные волосы как серебряная лента, блестящая на солнце.

— Ты чего стоишь-то тут? — подбежал наконец Рыбкин.

— Да, ничего! Тебе-то что? — прикрикнул на него Витя, срывая зло. — Где ты шляешься?

— Я по нужде… — оправдывался Рыбкин. — А что она тебе сказала?

— Сказала, что ты давно в кустах сидишь, как бы кто не укусил за голый зад, сечешь?

— Да я… Простите, товарищ майор…

— Помалкивай, — строго оборвал его Витя. — Не все глупцы — помни об этом. Пошли.

Растопченко снова оглянулся вслед княгине.

«Не бойся, никому не скажу»… Майор хорошо знал, что означают подобные фразы в его работе. Чаще всего именно с них начинается вербовка…

В столовой под руководством дворецкого Василия уже накрывали столы алыми подскатертниками с золотошвейной бахромой, а сверху стелили алтабасовые скатерти.

В прежние времена, по русской традиции, столы покрывали скромными полотняными кусками, а дорогие скатерти доставали только по праздникам. Но княгиня Вассиана не любила, чтобы добро пропадало в сундуках, и приказала даже в будни стелить нарядные скатерти и подавать дорогую посуду.

— Как поохотились? — спросил Алексей Никиту, когда они поднялись в княжеские покои.

— Да, зря проносились, — ответил тот, усаживаясь за широкий деревянный стол и наливая себе в круглую кружку с крышкой медвяного кваса из кувшина, — устали мы с Гарсиа, да и только. Лошадей зря умучали. Пара зайцев да лисица — невелика добыча. А ты как съездил? Как батюшка Геласий? Здоров?

— Здоров. Благословение тебе передавал. И Григорьюшке тоже. Князь Воротынский, говорит, сослан к нам на Белое озеро. В Москве Голицыны и Трубецкие, используя момент, гнут против нас, хотят настроить государя. Андрюшка наш царю прошение подал об отчуждении в его пользу Белозерских земель, включая монастырские…

— Монастырские?! — Никита чуть не поперхнулся. — А брюхо-то у него не лопнет?! Государь Кириллову обитель почитает, не может он монастырь обидеть.

— Ехать надо, Никита Романович, не время отдыхать, наследство родительское защитить надобно.

— Поедем, конечно, — с готовностью согласился Ухтомский. — С охоты возвращаясь, заезхал я к Сугорским. Там тоже новости неутешительные. Князя Ивана Куракина в монахи постригли, имения отобрали. Поначалу за участие в сговоре казнить хотели, но государь помиловал.

— Ехать надо, Никита, — еще раз решительно повторил Алексей, пристукнув ладонью по столу. — Негоже нам по окраинам отсиживаться и царской милости али немилости дожидаться. Чему бывать — того не миновать. А сдаваться самим Андрюшке — умереть нам всем на месте со стыда.

— Правда твоя, Алексей Петрович, — согласился Никита. — Мы с тобой вместе выросли, вместе в сече бились, вместе в страны дальние по царскому указу ездили, и на плаху вместе пойдем, коли выпадет.

— Так-то так, да есть у нас еще одна забота, — промолвил задумчиво Алексей, подходя к узорчатому слюдяному оконцу, — здесь, на Белозерье.

— Какая еще? — удивился Никита. — Вроде, все тихо кругом.

— А вот не тихо. Ты людей разошли по соседним деревням, пусть расспросят, не появлялись ли какие чужаки в лесах, не просили ли проводников. Если да — то кто такие, откуда. Словом, все. Если кто видел таковых, пусть сюда привезут, сам потолкую. Сделай это немедленно, как от меня выйдешь.

— А откуда чужаки-то? Не слыхали тут в усадьбе ничего. Уж Матвей доложил бы.

— До Геласия слухи дошли со стороны Белозерска, Вологды да Устюга Великого. Шастает там кто-то. Тайно шастает. И не озорничает, делом разбойным не занимается, от людей таится. Но замечали чужаков люди, замечали. В Москве Юсуф затревожился, к нему тоже кто-то подходы тайные копает.

— Жив мурза? — улыбнулся Никита

— Жив пока. Но ищут его по Москве тоже какие-то людишки. Сынок его, Ибрагимка, говорит: убить хотят.

— Ну, а мы при чем? От Москвы до Белозерска почитай сколько верст! — Никита присвистнул.

— Рубины выкрасть хотят, а мурзе за то убийство стародавнее отомстить. Вот и весь сказ. А кто такие — неведомо никому. Тот иностранец, которого Юсуф убил ненароком, тоже неизвестно, кто таков был и откуда прибыл.

— Рубины, что уж лет двадцать в ризнице Кириллова монастыря лежат?

— Да. Так что рассылай людей поскорей, Никита. Надо выяснить все. Коли тревога ложная, завтра после праздничной обедни сразу и отправимся в Москву.

— Понял, государь, — Никита поднялся. — Только надо бы до того, как пред царские очи явимся, помыться по русскому обычаю, баньку справить, да рубаху чистую надеть. Негоже пред царем немытыми стоять.

— Верно, — кивнул Алексей, — распорядись.

— Свенов тоже искупаем? — спросил Никита уже на пороге.

— Каких свенов? — князь Белозерский не сразу понял, о ком идет речь.

— Да двух иноземцев, что по дороге привязались…

— Ну, искупай их, коли противиться не станут. С Европы, чай, у них наши обычаи не в чести.

— И с собой в Москву возьмем?

— Поглядим еще, как с ними быть. Может, тут оставим. Что зря таскать с собой? Пусть Матвей себе возьмет. Княгиня дома или на галере?

— Была дома. Прогуляться хотела в саду, с «подружкой», — Никита засмеялся.

— Ладно, сам разыщу, иди пока.

Князь Ухтомский поклонился и вышел.

В домовой церкви зазвонили к обедне, созывая домочадцев и слуг. Храмом служила огромная крестовая комната, занимавшая первые этажи двух из восьми строений дома. На обедню сюда собрались все, кто жил в усадьбе. Только матросы с галеры слушали католические псалмы в отведенной под церковь каюте, где вместо священника службу вел капитан де Армес. «Просто не протолкнуться», — посетовал Растопченко, которого затерли в самый дальний угол. Некоторым дворовым вовсе не хватило места, и они слушали службу, стоя у раскрытых окон. Зато Виктору со своего угла было хорошо видно все помещение, и он внимательно приглядывался к людям, выискивая, кого «взять в разработку».

Женщины стояли отдельно, у дальней стены. Княгиня вообще особняком, у образа святого Спиридона Тримифунтского — особо почитаемого греческого старца. Растопченко уже узнал, что икона досталась ей в наследство от матери, и Вассиана привезла ее с собой из Италии.

«Зачем было этот кусок доски с собой тащить? — пожал плечами бывший майор. — Вон, здешние иконы куда красивее будут».

Домашний иконостас князей Белозерских представлял собой целую стену, увешанную образами, среди которых только изображений Богородицы насчитывалось около двадцати. В основном образа копировали иконостас в Кириллово-Белозерском монастыре — святые во весь рост в ярких, праздничных тонах, но встречались и оплечные изображения, в более сдержанном стиле.

На иконах поблескивало множество медалек, золотых и серебряных, на которых также чеканились лики святых и слова из святого писания. Вся крестовая комната была залита ярким светом множества свечей, горевших в высоких золоченых канделябрах, и украшена букетами роз, выращенных в усадьбе, и полевых цветов. Витя попробовал сосчитать, сколько же образов было в комнате, но сбился со счета: что-то около сорока, а то и более. У каждого образа был прикреплен отдельный убрусец, а внизу спускалась дорогая материя, называемая пеленой. Все ткани блестели серебристой вышивкой и жемчугом. Под образами располагался аналой с книгами и просфоры Богородицы, полы покрыты богатым ковром.

Когда служба кончилась, позвали к обеду. Князь обедал в просторной светлой столовой на втором этаже, прямо над домовой церковью. К обеду он приглашал всех членов своей семьи мужского пола, а также испанского дворянина де Армеса. Княгине полагалось есть отдельно. Но Алексей Петрович неоднократно нарушал эту традицию — в отсутствие Вассианы кушанья не доставляли ему удовольствия. Велел он позвать госпожу и в этот раз. Князь Алексей сидел во главе стола, по правую руку от него — князь Ухтомский, по левую — Вассиана, еще к обедне накрывшая волосы белым платком с богато вышитым жемчугами убрусом. За князем Ухтомским на заранее отведенном месте согласно родовитости — молодой Григорий Вадбольский. Испанец де Армес, как гость, находился рядом со своей хозяйкой.

Посуду подавали на стол великоустюгскую, из черненного серебра, подставки под торели и кубки были сделаны из резной березовой коры, тонкостью работы соперничавшей с вологодскими кружевами, которые украшали обитые персидской парчой стены столовой.

После традиционной чарки водки, открывавшей любой русский обед, последовали холодные кушанья — вареное мясо под пряным взваром, горячее — щи, забеленные сметаной, жареная яловичина с чесноком и хреном с запеченными яблоками и, наконец, на сладкое — груши в патоке и малиновый морс. Ко всем блюдам обильно подносили пироги, то с капустой, то с зайчатиной, весь стол был уставлен серебряными сосудами с квасами, медвяным да ягодным, хмельными ягодными медами и пшеничной водкой.

Для княгини особо стряпчий вынес фрукты, в том числе персики и янтарный виноград и налил ей в кубок красного итальянского вина — водки княгиня не пила, разве что пригубила в самом начале обеда.

Витя с Лехой обедали в поварне с прислугой. Тут все было намного проще. Ели вместе, все скопом, не разбирая мест, по двое-трое из одной большой миски, что особенно коробило Витю. Ложку каждому надо было иметь свою и всегда держать при себе. Еда больше всего напоминала грузинскую кухню — совсем не соленая, но очень пряная. Ключница Ефросинья дала «свенам» по большому ломтю ржаного хлеба к гречневой каше с молоком, кусок жареного мяса один на двоих да несколько сырников с киселем.

— И не наедайтесь, — предупредила. — Баню князь велел стопить для дворни. Тяжело будет с набитым брюхом париться.

Известие о бане поначалу обрадовало Витю. Пропотеть с веничком на полке, а потом — в озеро. Да еще пивка холодненького или что они тут пьют — душевно. Однако когда их позвали мыться, неожиданно обнаружилось, что в отличие от привычной ему прежде раздельной бани, здесь предполагается мыться совместно. Рыбкин тут же незаметно исчез, оставив «товарища майора» один на один с реальностью, а Растопченко деваться было некуда — его крепко держал под локоток Никита Ухтомский, явно предвкушая удовольствия от редкостного зрелища: иноземца впервые в жизни от грязи отмывать станут.

Не дав Вите толком поразмышлять, что и к чему, потащил его за собой, и вскоре свена окружили совершенно нагие пышнотелые красавицы, от одного вида которых он едва не повалился с ног. Бабы споро содрали с Растопченко одежду, увлекли в баню, а одна, особенно ядреная, с большими грудями и толстым задом, жарко прижалась к нему в полутьме и попросила попарить веничком спину.

Веники были душистые, можжевеловые. Аромат их дурманил голову, но Витя старался держать себя в руках и не обращать внимания на то, что мужская плоть настойчиво требовала своего. Дабы отогнать наваждение, он намеренно воскресил в памяти неприятные сцены своего увольнения из органов и отвратительную физиономию генеральского сынка, но помогало слабо. Особенно после долгого воздержания. Так и подмывало кинуть какую-нибудь девку на лавку и прямо при всех…

Дабы не сорваться и не опозориться, Витя бросил веник и, выбежав из бани, прямиком с мостка прыгнул в озеро. Прохладная вода затушила жар, ему полегчало. Сидя в озере, он пытался вспомнить, куда делся Рыбкин, и видал ли он в бане княгиню.

Нет, похоже, Вассиана в банной оргии — другие слова тут трудно было подобрать — не участвовала, а вот Рыбкин…

Додумать про Рыбкина он не успел. Молодая девица, которую он оставил в бане, выбежала на улицу и остановилась, оглядываясь по сторонам. Набрав в легкие воздуха, Витя нырнул под воду — но было поздно. Ядреная девица его заметила и, зайдя в воду, вытащила наверх, как котенка.

— Что же ты, милок, меня покинул, — спросила она, ласково заглядывая ему в глаза и недвусмысленно прижимаясь в воде всем телом, — так парил, парил хорошо, так…

Она зашептала что-то еще, Витя не понимал даже что, а рука ее коснулась вздыбленного члена.

— Нет! — Витя отскочил как ошпаренный и бросился вплавь, не оглядываясь.

— Милок, вернись, ненаглядный мой, — неслось ему вслед, и даже послышались всхлипывания, но Витя не останавливался. Как учили еще в спортивной секции — брасом, брасом и от нее подальше, только бы не догнала. Он сам не заметил, как уплыл довольно далеко и оказался рядом со стоящей на якоре «золотой галерой». Покачиваясь на воде, чтобы немного отдохнуть, Витя рассматривал корабль и тут увидел, как по якорной цепи кто-то быстро соскользнул в воду и неумело поплыл к берегу. Он присмотрелся — Рыбкин! А этот что там делает? Вот где прохлаждается, негодяй! Витя со всех сил бросился догонять Леху и в два гребка настиг, прихватив за руку:

— Ты куда, стервец?!

— Ой, ой, пусти, утону, — затрепыхался Леха, — пусти, я плаваю плохо!