Помоги проекту - поделись книгой:
— Агм.
— Ви... Витечка... Виктор...
— Вьы... тьеч... х-а-аа.
— Да, да. Витечка я. Витечка.
Подумал, букву В на песке нарисовал. Отец говорил, вроде так начинать надо... с чужеземцами.
— Па-ап.
— Да уйди, дай доделать.
— Да па-ап же!
— Пшел вон!
Да какое там — пшел вон. Да как он может вообще, идиотина, сидит, пялится в свой экран, пишет там какие-то таблицы, когда там, в сараюшке-то такое... такое...
— Ма-а!
— Да погоди ты.
— Ма-а!
— Ну сейчас. Ох ты горе мое, пять минут он подождать не может! Любочка, так где это, говоришь? Слушай, я сколько в этом «Фокусе» была, таких курточек не видела, все чушь какая-то висит.
— Ма-ма!
— Да сейчас, сейчас… Где? За бижутерией? Да ты что, там еще и бижутерия есть? Слушай, не знала.
Да как она может... как они могут... все... когда тут такое... такое... там, в сараюшке... его же Агм зовут. Он Витечке корону сплетенную подарил, как у него. А потом голубя подстрелил из лука, вот так, на лету, хоп — и нету. Он и Витечке дал пострелять, только промазал Витечка... где ему... этот-то всю жизнь стреляет, еду добывает. Да что у него жизнь. Без году неделя.
— Па-ап!
— Да подожди ты! Пшел вон, я сказал.
Какое там — пшел вон. Они же вместе на дерево залезали. Витечка с этим, кто быстрее, а Витечка быстрее залез… а потом Агм лодку делал, чтобы по морю плавать, а Витечка ему свой кораблик принес, который в городе купили. То-то он радовался... потом Витечка ему еще игрушек принес, которые поломанные уже, которые не жалко... ух он и визжал... из старого конструктора мельницу сварганил, муку молоть, трансформера долго разбирал, из плеера какие-то проводки-батарейки выудил, экран-чик у себя в хижинке поставил, чтобы светло было. Витечка хотел ему машинку принести, которая сама едет, побоялся… умрет еще… от счастья… или уедет куда-нибудь, ищи потом, свищи.
— Ма-а!
— Да сейчас, сейчас. Любочка, я тебе говорю, там шторочки в «Декоре», ну один в один под твою квартиру, там.
Да какие могут быть шторочки… схватить бы этих взрослых в охапку, потащить бы туда… в сараюшку… где…
— Па-ап!
— Ну чего тебе, чего?
Витечка смотрит в папины глаза, темные, серые, прямо пугается, прямо не верит, что так бывает, чтобы папа на него смотрел.
— Па-а, а там Агм живет.
— Ну-ну... — папа режет курчонка, красного от специй, — и где же?
И тут как молния бьет Витечку. Нельзя говорить… нельзя… это же там, в сараюшке, куда нельзя… где лужа… да не лужа, море… где разбил… где…
— А… не, я его выдумал.
— Очень хорошо, весь в папу, — мама разливает чай, — папа у нас тоже всегда что-нибудь выдумывает… как из разъездов своих вернется.
— Да будет тебе при ребенке.
Боится Витечка… а вдруг узнает папа… да что вдруг… теперь и не скроешь… теперь… когда Агм…
— Ну, молодой человек, как оно у вас получилось-то? — мужчина в строгом костюме косится на Витечку.
— А… не знаю.
— Да как не знаете? Такой мальчик умненький и не знает.
— А… оно само.
— Да как же так? Что-то не видел я, чтобы стекла сами бились… ишь, какие самостоятельные.
Молчит Витечка. Стыдно Витечке, вот-вот слезы градом… а тут начнется. Ой, какой мальчик большой и плачет, да как не стыдно… стыдно, потому и плачет.
— Сумку… вы кинули?
— А я думал… она на парту упадет…
— Вот оно как… сумка, вишь, виновата… перелетела… ужас-то какой. Так это не вас, молодой человек, это сумку к директору вызывать надо… и в угол поставить.
Директор улыбается. Витечка тоже улыбается. Может, все обойдется… может…
— Фамилия-то ваша… запамятовал.
— Иванчук.
— А. Ну что, папа-то ваш гомункула так и не вывел?
— Кого?
— Гомункула-то говорю не вывел?
— А… тараканов всех вывел… много было.
— Вот оно как… эх, молодой человек, вам и неинтересно, чем папа ваш занимается… самозарождение жизни… гомункул… отчаянный мужик… если все склеится, на Нобелевку пойдет, как пить дать… вы, поди, и в лабораторию его не заходите.
— А он… не велит.
— Правильно не велит, еще напортите там чего. Ну все, идите… папе вашему позвоню, скажу, чтобы не ругал… ну, ну, такой мальчик большой, а плачет… сколько лет? Восемь уже? Ох, время летит.
Витечка спешит домой — скорей, скорей. В первые дни после каникул школа, она как бы и не школа, так, собрались, поговорили, про жизнь, про Родину, про я-гражданин-России, разбежались, а Лешка в Париже был, а на него пялятся все, как бараны, ну и пошел он, этот Лешка, вот Витечка завтра, точно, Витечка завтра Агма с собой возьмет. За Витечкой тоже вот так же толпами ходить будут. Витечка еще скажет Агму, чтобы в Лешку прицелился… нет, не выстрелил, просто прицелился… то-то ха-ха будет.
— …конечная.
Витечка выскакивает из автобуса, бежит по поселковым улицам в свой мир, родной, привычный, тут нет никакого Лешки с его Парижем и директора никакого нет, тут мама с папой, тут вечером торт обещали, Витечке серединка достанется, тут… тут Агм… он Витечку учил из лука стрелять, у Витечки получилось… он в ворону попал… да.
…Витечка замирает.
Что-то изменилось. Чего-то не стало в зелени дворика, чего-то. Витечка бежит, Витечка еще не верит, не понимает, чуть не врезается в громадину склянок, кто-то хватает его, отец.
— Ишь, шустрый какой… чертенок… сейчас бы вдребезги все… а хорошо тебя постригли… меня бы так… меня как ни обкорнают, все только людей пугать.
— А где?
— А все… танцуй, парень, грант дали… теперь вишь, лабораторию новую делают… а сараюшечку эту.
Витечка бежит к обломкам того, что еще вчера было самой страшной тайной.
— А… ничего не нашли?
— А чего там найти надо было, клад? Чего ты там роешься, заначка у тебя там была, что ли? Гляди, Олюш, парню восемь лет, уже заначки делает… весь в меня.
Витечка отворачивает доски — там, где просел пол, где (!) осколки, где (!) лужа, где (!) лес дремучий из моря, где (!) ужас, где (!!!!) Агм.
— Агм!
Витечка смотрит на раздавленные, высохшие побеги. Вот такая же и мамина орхидея была… когда Витечка поиграл, обратно сунул, а она завяла… побеги… и красные разводы, так было, когда крыса забежала в дом, отец ее сапогом по стене размазал… мама еще ругалась, зачем обои клеили, все испоганил.
— А-агм!
И нельзя плакать, а какое тут может быть нельзя… само… в три ручья.
— Ну, брось, такой мальчик большой, сколько было-то в заначке-то? Миллион? Или два? Брось, завтра в «Фокус» поедем, купим тебе там… вертолет… и яхту я там видел, как настоящая… будешь как Абрамович… на яхте.
— А-агм!
Само… в три ручья… он же… он же из лука стрелял… и трансформера разобрал… и мельницу сделал, вот обломки от нее.
— Да брось ты! Чего ты там говорил, пять-дэ? А, вспомнил, это как будто по горной дороге едешь, а на тебя камни летят, дождь там… круто. Поедем, посмотрим.
…и машины какие-то делал… линзы какие-то собирал, на звезды смотрел… вот они, от линз осколки, вот и атлас… звездного неба… это Витечка ему приносил.
— Да брось ты! Оль, ты бы его хоть успокоила. Ремня ему хорошего надо. Я в его годы помер бы от счастья, а этому. Отец грант получил — ему хоть бы хны. Так и до гомункула недалеко.
Александр Етоев
ЖИЗНЬ ВЕЧНАЯ
В детстве звезды были белыми и высокими. Бабка говорила ему: вышел сеятель сеять, бросил семена в землю, а ветер поднял их вверх и разбросал по небу.
В тот год правил голод, хлеба не уродилось, и бабка померла к декабрю.
Шло время, звезды тускнели. Скоро они сделались совсем тусклыми, как глаза, и ближе не стали.
Блеснула молния. Вдали полыхнуло, за рекой загорелся дом.
«Библиотека».
Седой смотрел, как желтая россыпь искр поднимается, закручиваясь в спираль. Настойчиво запела сирена. Звук был долог и безнадежен, так воет умирающий зверь.
Седой повернулся спиной к пожару, на него напала тоска.
«И сегодня никого».
Желтые пальцы вытянулись щепотью, заскрипела сухая кожа. Он принюхался — из-за реки потянуло гарью.
«Сколько до срока? День? Два?»
Похоже, он запутался в счете.
С мысли его сбил шорох.
Седой прислушался, звук был непонятен. Он задел сердце, и в груди шевельнулась боль.
«Сегодня, значит».
Он обернулся. Из короткой черной травы, разлившейся по земле от дороги, от забора, из полосатой тени на него смотрели глаза. Синие пятна глаз, жидкие, как газовые горелки. Потом пятна погасли, но не успел он сделать и вдох, вспыхнуло белесое пламя. И сразу ударил гром.
Седой отпрянул, упал, кожей виска почувствовав пролетевшую в сантиметре пулю.
— Испугался? Я целился мимо, проверял твой страх, жив он у тебя или умер.
Седой растер ладонями по лицу смешавшийся с грязью пот, выплюнул изо рта кислую земляную кашу.
— Живой, — произнес он хрипло. И повторил, словно себе не веря: — Живой?
— Страх жив, — сказал невидимка.
Там, откуда он говорил, трава раздвинулась в стороны, и земля будто выдохнула. Приминая траву, по земле прошла холодная струя воздуха. Она обдала ноги от ступни до колена, и Седой ощутил на коже мягкие электрические уколы.
— А сам ты? Готов? Ты ведь ждал меня. Ждал ведь?
— Нет. — Седой покачал головой.
Он солгал. Голову обложило, и язык еле ворочался. Он посмотрел на ноги и увидел, как по складкам мятых штанин залегли голубые змейки. Они то вспыхивали, то потухали медленно. То сползали и исчезали в траве. Самого тела Седой не чувствовал, не было тела. Чувствовал землю, жгущую сквозь подошвы, какая она зыбкая, словно ему не родная, словно он не родился на ней давно, семьдесят лет назад, и не доживал худо-бедно отпущенный Богом срок.
— Я не ждал, я крышу чиню. Железо совсем прогнило.
Поделиться книгой: