Кабанов кивнул. Он очень хотел кушать. Точнее сказать, он хотел жрать – с громким чавканьем молотить все подряд, как сенокосилка, – суп, хлеб, печенье, яблоки, помидоры, колбасу, пельмени, селедку, сыр, творог, курицу, шашлык, пирог, сметану, плов, котлету, бефстроганов, масло, солянку, жаркое, сало, кальмаров, пиццу… Словом, все, что вкусно пахло! С треском, с сочными брызгами, с янтарным жирком, стекающим по подбородку!

– Хочу, – озвучил он свое желание, чтобы Зойка правильно поняла его кивок. – А скоро будет?

Полудевочка-Полустарушка высыпала в кастрюлю пакетик концентрированного супа и пошла по кругу. Толстуха отправила туда же свою долю и многозначительно посмотрела на Зойку Помойку. Зойка, дабы исключить какие бы то ни было недоразумения, подняла над головой два пакетика, помахала ими как платочком вслед уходящему поезду и отправила их содержимое в кастрюлю.

– Это не все, – ядовито заметила Толстуха, не скрывая гаденькой улыбки. – Сегодня твоя очередь отстегивать за Бывшего.

– Давай-давай! – требовательно заскрипел из-под стола Бывший. – Отстегивай!

Зойка ничего не сказала, удалилась в спальню. Ее долго не было. Наконец она принесла бульонный кубик и горсть макарон. Кинула все в кастрюлю, сверлом посмотрела на Толстуху: теперь ты довольна? Толстуха фыркнула и с превеликим удовольствием сказала:

– А вода? Воду на твоего дармоеда нам не выдали!

– Он еще три кружки вылакал, – настучал из своего укрытия Бывший и на всякий случай задвинулся глубже.

– Не выдали? – вдруг вспыхнула Зойка Помойка. – А ничего, что ты свою голову в общем баке моешь?

– И что такого? – скривила блинное лицо Толстуха. – У меня голова всегда чистая!

Почуяв недоброе, Полудевочка-Полустарушка сунула кастрюлю под юбку и спряталась в темном углу. Зойка, дрожа от гнева, схватила сковородку. Толстуха – керосинку. Женщины наступали друг на друга.

– Нам лишний едок ни к чему! – кричала Толстуха.

– Я кормлю его за свой счет! – парировала Зойка Помойка.

– Ха-ха, за свой счет! Ты думаешь, этому обжоре хватит одного крохотного кубика и горсточки макарон?! Да он уже все твои запасы сожрал!

– Это не твое дело!

– Мое! Я хочу знать, чем ты будешь кормить его завтра? У нас воровать? Или под Бывшего ляжешь?

– Давай! Давай! Ложись! – оживился Бывший, зачем-то вытягивая из кармана оранжевый чулок.

Зойка Помойка не стерпела и с размаху двинула сковородкой по широкому лицу Толстухи. Раздался звук, похожий на тот, с каким сапог наступает на болотную кочку.

– Ага! – радостно завопила Толстуха. Она схватилась за пылающее лицо и попятилась в темный коридор. – Ты первая начала! Все это видели!

– Видели! Видели! – подтвердил Бывший.

– И я иду докладывать Командору! – грозя пальцем, сказала Толстуха и удалилась.

Воспользовавшись затишьем, Полудевочка-Полустарушка принялась варить суп. Кабанов очень переживал. Он боялся, что Командор объявит его зачинщиком ссоры и лишит обеда. Такого наказания Кабанов не перенес бы. Толстуха вскоре вернулась. Победно взглянув на Зойку Помойку, она сказала:

– Тебя вызывают!

Зойка помрачнела. Она зашла в спальню и вышла оттуда с пакетиком в руке. Все уставились на пакетик. В нем можно было различить пачку печенья, две карамельки, горсть кускового сахара, а также расческу, тоненькую потрепанную книжку, использованную ушную палочку, обрывок красной проволоки и треснутую дискету для компьютера.

– Мне бы хоть раз кто взятку дал, – с завистью вздохнул Бывший. – А этому все носят и носят.

Кабанов переживал, что Зойка уходит. А вдруг она надолго задержится у Командора? Суп вот-вот сварится, умопомрачительные запахи уже наполнили мастерскую, и с минуты на минуту начнется дележ. У Кабанова не хватит сил пробиться к корыту и отхватить свою законную порцию. Тем более что законность его порции Толстуха поставила под сомнение – в самом деле, воду-то на Кабанова не выделяли. Может, дадут хотя бы гущу? Гуща-то ведь законная!

Бывший, широко расставляя острые локти, подлез поближе к керосинке.

– Куда прешь?! – заорала на него Толстуха, на что Бывший безапелляционно ответил:

– У меня льготы, как у ветерана! Мне положено без очереди! Инклюзив!

На такой аргумент Толстуха не смогла возразить. Она что-то проворчала, но встала в очередь за Бывшим.

– Мне пожирней, пожирней наливай! – требовал Бывший, алчно глядя, как Полудевочка-Полустарушка черпает кружкой варево.

– Когда же ты подохнешь? – процедила Толстуха. – Без твоих льгот хоть вздохнем свободнее.

– Этот сдохнет, – философски заметила Полудевочка-Полустарушка, собирая кружкой жир, плавающий сверху супа, – а на его место новый придет.

– Но-но! – встрепенулась Толстуха и понесла к красненькому носику Полудевочки-Полустарушки свой распаренный огромный кулак. – Прошу без намеков на Командора!

Зойка Помойка вернулась с потухшими глазами и без пакетика. Кабанов заметил, что в ее ушах больше не было ни колечек, ни скрепок, и Зойка, стыдясь этого, неловко прикрывала уши руками. Она встала за Толстухой в очередь, но добралась до раздачи последней, после того как Полудевочка-Полустарушка, пользуясь своим положением раздатчицы, наполнила свою миску доверху да еще отхлебнула жиденького через край кастрюли. В общем, вместо двух порций Зойке досталась одна неполная. Она принесла миску Кабанову под стол. Тот сначала лихорадочно черпал ложкой, но потом стал пить как из пиалы. Мутные жирные капли стекали по его подбородку, Кабанов вытирал их рукой и облизывал пальцы. Опустевшую миску он тщательно протер кусочком хлеба, причем с обеих сторон, слопал его, а потом поднял воспаленный взгляд на Зою и спросил:

– Еще есть?

Зойка будто ждала этого вопроса и вынула из кармана две теплые расплющенные карамельки. Кабанов смахнул карамельки с ее ладони, развернул липкие фантики и сунул десерт в рот.

– А ты что ж не ешь? – спросил он, сочно чавкая.

– Не хочется, – ответила Зойка, подбирая с пола и разравнивая на колене фантики.

Кабанова стало клонить ко сну. Миску он спрятал под рубашку, чтобы никто не отнял, и решил пока не вылезать из-под стола – там ему было спокойнее. Удобно устроившись и невольно улыбаясь, он смотрел, как Зойка в одиночку, волоком таскает носилки с песком из штольни в кабинет Командора. Полудевочка-Полустарушка и Толстуха удалились в спальню на послеобеденную сиесту. Некоторое время оттуда доносилось их ленивое пение, затем все стихло. Бывший, как и Кабанов, тоже остался под столом. Он лежал на спине и разглядывал украденный оранжевый чулок. «Никогда так вкусно не ел, – думал Кабанов, проваливаясь в сладкую негу. – И чем меня кормили в дурацких ресторанах? В горло та еда не лезла!»

Ему приснилось, будто он маленький, сидит в шортиках и рубашечке в ряд с другими детьми и поет под аккомпанемент пианино: «Вот носочки, мы их постираем! Вот цветочки, мы их поливаем!» Причем Кабанов отчетливо помнил, что все это когда-то было на самом деле. Кабанов улавливал и вспоминал давно забытые запахи детского сада, где намешаны и молочный запах сонных детей, и тухлятинка корма для аквариумных рыбок, и приторный аромат диетического обеда, и аммиачный душок описанных матрацев… Он был маленький, хорошенький и совсем не толстенький. Воспитанный малыш, с которым девочки любили играть в дочки-матери. Кабанов вовсе не со стороны смотрел на себя; он присутствовал в поющем песенку малыше, осознавал себя ребенком, но в то же время мыслил так же, как и сейчас. И понимал, что ничего с годами не изменилось, не произошло качественного скачка, разве только масса тела увеличилась многократно. «Странно, – думал Кабанов во сне. – Что ж получается? Я не изменился? Я остался ребенком? Зачем же мне тогда все, если и так хорошо?» И звонким голосом подхватывал дружный куплет: «Вот цветочки, мы их поливаем…»

6

Проснулся он от нестерпимого голода. Выздоравливающий организм требовал калорий. Некоторое время Кабанов неподвижно сидел под столом, принюхиваясь к гамме запахов, но ничем съестным не пахло. Голову его тем временем все плотнее забивали мысли о еде. Осторожно высунувшись из своего убежища, Кабанов увидел, что Толстуха и Полудевочка-Полустарушка сидят за пяльцами, а Бывший, покряхтывая, ходит по мастерской кругами. Со стороны карьера доносился одинокий скрежет лопаты.

Голод брал верх над страхом, и Кабанов решился выбраться из-под стола. Убедившись, что никто не обращает на него внимания, он быстро пересек мастерскую и подошел к столику с керосинкой. Там он старательно обнюхал все кастрюли и сковородки.

– А где еда? – спросил он, конкретно ни к кому не обращаясь.

– Мы уже поели, – с удовольствием ответила Толстуха, прокалывая ткань иголкой. – А твоя красавица для тебя еще ничего не заработала.

Кабанов едва сдержался, чтобы не выдать Толстухе нечто отчаянно-дерзкое, вроде: «Да подавись ты своей едой!» Голод был слишком силен, чтобы решиться на подобное самоотречение, а последствия могли быть трагическими.

– А в долг нельзя попросить? – вроде как в шутку спросил он.

– В долг можно, – подтвердила Толстуха, любуясь только что вышитым ею глазом. – Но под проценты.

– И много процентов?

– Сто в сутки.

– Да это же грабеж! – возмутился Кабанов. – Мои самые наглые кредиторы дают мне бабло под двадцать процентов в месяц!

– Ну так иди к своим кредиторам, – легко ушла от дискуссии Толстуха.

Он все же согласился и получил восьмушку черствого хлеба, обгрызенного по краям мышами. Хлеб слегка пригасил голод.

– Проще заработать, – дала добрый совет Полудевочка-Полустарушка. – Терпение и труд все перетрут. Как потрудился, столько и получил.

– А я против монетизации, – отозвался Бывший и, пользуясь тем, что Толстуха отвлеклась, стащил с ее стола кем-то использованный и давно утративший клейкость кусочек медицинского пластыря. – Мне по душе льготы. Пожизненные и незыблемые, как троглобионт.

Кабанов постоял рядом с Полудевочкой-Полустарушкой, глядя, как она ловко управляется с иголкой и ниткой, и подумал, что если за эту расшитую фигню его будут снабжать жрачкой, то можно попробовать. Взяв в руки пяльцы, он начал тыкать иглой, но тотчас проколол себе мизинец.

– И сколько дают за эти мучения? – спросил он, возвращая пяльцы.

– За маленький вымпел две, а за большой – три пачки супа да пару буханок хлеба, – ответила Полудевочка-Полустарушка. – Можно еще горсть конфет выклянчить. Но это уже трудно.

– Всего-то? – воскликнул Кабанов.

– Так никто же не верит в будущее и не хочет на него работать! – пожала воробьиными плечиками Полудевочка-Полустарушка. – И правильно делают! Сколько раз уже обманывали! Молишься, веришь, постишься до глубокой старости, ждешь, ждешь, а потом – пшик! И исчезло все, что ты годами намоливал. И поди сыщи, куда это все подевалось. Ни фонда, ни полиса, ни обещанных благ, ни того дяди, который тебя агитировал и убеждал за рай в будущем.

«Этак с голоду помрешь!» – подумал Кабанов и глянул в темноту коридора, откуда доносились атлетические стоны: «Эть! Геть! У-уфа!»

– А за песок? – спросил он.

– За песок дают намного больше, – подключилась к разговору Толстуха. – Но там надо надрываться.

Кабанов боролся с искушением выпросить еще хлеба под проценты. Идти в мрачный карьер, похожий на могилу, ему не хотелось. Но голод усиливался с каждой минутой. Вскоре Кабанов уже ни о чем не мог думать, кроме как о еде. Весь его организм, словно многоголосый хор, требовал пищи. Митинг становился стихийным и набирал обороты. Мысленно матеря кого-то, Кабанов схватил лопату и вышел из мастерской.

В коридоре он едва не налетел на груженые носилки, которые волочила за собой Зойка Помойка. Взялся за ручки и не без усилий оторвал их от земли.

– Что ж ты столько навалила? – прохрипел он, уже жалея, что не попросил хлеба под проценты.

Работа оказалась намного более тяжелой, чем он представлял. Каторга, другим словом ее не назовешь. Он плелся вслед за Зойкой, ноги его подгибались, сердце колотилось со страшной силой, а голова ходила кругом. Очень скоро он понял, что надолго его не хватит. Он непременно свалится, сломает позвоночник и скончается в страшных муках. Зойка Помойка пыхтела, дрожала вся от напряжения, но пёрла вперед с необыкновенным стоицизмом. Когда они зашли в кабинет Командора и высыпали песок в люльку, у Кабанова перед глазами плыли темные круги. Он качнулся и, чтобы не упасть, сел на борт люльки.

– Вышел на работу? – услышал он голос Командора. – Давай-давай. Песок подорожал, большой спрос. За семь кубов ого сколько дают!

Кабанов сплюнул вязкой слюной, посмотрел по сторонам. Из потолочных щелей струился тусклый свет, и в его лучах вдруг что-то блеснуло. Кабанов успел увидеть, как Командор торопливо одернул тряпку на стеллаже, из-под которой выпирало нечто рогатое и бесформенное. Да это же бутылки! Настоящие бутылки из темного стекла, с яркими этикетками! Наверняка наполнены вином. Вином! Вином! Уже тысячу лет Кабанов не пробовал вина. Он уже забыл, как выглядит бутылка, какой у нее благородный, женственно-изящный изгиб, сколько в ней притягательной силы!

– Ты видела? – спросил Кабанов, когда они вернулись в карьер. – У него на полках бутылки! Может, у этой сволочи и колбаска водится? И паштет? И сыр?

– Наверняка водится, – равнодушно ответила Зойка Помойка. – Если бы ты стал Командором, у тебя бы тоже водилось. У Командора особая еда, он с нами такой не делится. Когда Толстуха приходит от него, из ее рта всегда пахнет водкой, колбасой и еще чем-то странным, солоноватым. Она засыпает, а мы нюхаем и облизываем ее губы.

– А Командора кто назначает? – спросил Кабанов, скрывая гримасу отвращения.

– Никто не назначает, – удивилась вопросу Зойка Помойка. – Кто может, тот и становится Командором. Но этого хитрого ты так просто не свалишь. Он всем нравится, а Толстухе особенно. Матом не ругается. Называет нас девочками. Подарки разные. Мне вот колечко подарил и несколько скрепок. Восточным единоборством занимается – фун-ху или… как его там… хуй-фу… И, самое главное, обещает в будущем отдельное жилище каждому.

– В смысле, отдельную нору? – уточнил Кабанов.

Зойка не ответила и взялась за лопату. Кабанов тоже возобновил работу. Теперь его подгонял не только голод. В его истощенном болезнью мозгу вдруг зародилась тайная и очень заманчивая цель. Путь к свободе с должности Командора был самым коротким и реальным. И что еще немаловажно – жрачка! Обильная и качественная жрачка, которая будет нисходить в люльке с поднебесного потолка взамен песка. И Командор может распоряжаться ею по собственному усмотрению: самому жрать в три горла и держать на поводке аборигенов.

Несколько часов кряду Кабанов и Зойка Помойка таскали песок из карьера в люльку. У Кабанова сорвались мозоли на ладонях. Страшно ныла спина, и дрожали ноги. Несколько раз он выпускал из рук носилки и падал, а Зойка опускалась перед ним на колени и испуганно трясла его за плечи – живой ли?

Когда люлька была засыпана доверху, Командор хлопнул в ладоши и приказал ждать за дверью. Выйдя из кабинета, Кабанов и Зойка повалились на пол и долго лежали без каких-либо движений, лишь тяжко и хрипло дышали.

– Как ты думаешь, – прошептал Кабанов, рассматривая свои сизые ладони, – много он даст еды?

– Думаю, прилично, – осторожно предположила Зойка. – Песок дорожает. Если раньше за одну люльку мы получали по три супа, буханке хлеба, еще немножко чаю и сладостей, то теперь по пять супов, хлеба немерено, воды хоть залейся да еще макарон и, бывает, рыбных консервов.

– Скорее бы! – мечтательно вздохнул Кабанов и погладил ввалившийся живот.

За дверью заработала лебедка. Потом все надолго затихло, и, только если сильно напрячь слух, можно было уловить какие-то отдаленные звуки, доносящиеся сверху. Когда голод начал доставлять Кабанову физические муки, в сравнении с которыми горящие огнем мозоли казались легкой щекоткой, лязгнул засов и дверь отворилась. Кабанов и Зойка едва успели подняться на ноги. Первым делом из кабинета вышла надменная и жующая Толстуха. Она помахала ручкой Командору и двинулась по коридору, словно состав метро. Кабанов прижался к стене, но все равно Толстуха задела его липким целлюлитным бицепсом, похожим на боксерскую грушу.

– Блин! – выругалась она, словно Кабанов был в чем-то виноват. – Достали уже эти вечные просители!

Кабанов на всякий случай извинился. А вдруг Командор рассерчает и не выдаст еды? Но Командор отреагировал на реплику жены иначе.

– Что-то в последнее время ты стал приставать к моей жене! – сказал он и, погрозив пальцем, протянул Кабанову тяжелый пакет. – Бабу захотел? Так жениться надо! Вот, к примеру, на Зойке Помойке! Чем не жена?

Кабанов хотел ответить, что женится на Зойке только в том случае, если Командор начнет питаться исключительно дерьмом, но благоразумно промолчал и покорно склонил голову.

Уединившись в карьере, они поделили продукты, причем Зойка большую часть уступила Кабанову как мужчине, которому нужно хорошо питаться. Кабанов спорить не стал, как должное принял дар и тотчас вскрыл банку «Вискаса» из индейки и телятины для кастрированных котов. Он вытряхивал комочки фарша в рот, мычал и стонал от удовольствия. Потом он ел хлеб с печеньем, потом пил настоящую минеральную воду «Курнявичская«, потом протирал хлебом банку из-под «Вискаса» и закусывал луковицей.

Обед был фантастическим, и еще осталась целая куча продуктов! Словно сокровища Кабанов перебирал пачки с вермишелевым и гороховым супами, пластиковый тюбик с кетчупом, тяжелые кирпичи «Бородинского», консервы с сайрой, итальянские спагетти, пачки с крупами и многое другое и мало-помалу приходил к выводу, что Командор не такой уж плохой человек и в какой-то степени щедрый, благородный и предусмотрительный.

Одну буханку пришлось отдать Толстухе в качестве долга с процентами. Толстуха тотчас обменяла эту буханку у Полудевочки-Полустарушки на три карандашных огрызка синего, красного и черного цветов. Не тратя времени, она тотчас уселась перед осколком зеркала и стала подрисовывать себе глаза.

Несколько дней Кабанов отъедался и отсыпался, а также залечивал мозоли на руках. Зойка безвозмездно уступила ему свою полку, а сама спала на полу, чем вызвала очередную волну негодования у Толстухи, которая почему-то стала именовать себя комендантшей. Зойка отвечала на выпады Толстухи дерзко, говорила, что она свободный человек, живущий в свободном обществе, а лежать на полу никто не запрещал. Кабанов в эти бабьи склоки не вмешивался, и громкая ругань не мешала ему даже во время сна. Сон Кабанова был крепким, осененным богатырским храпом, что тоже очень не нравилось Толстухе. Она жаловалась на Кабанова мужу, но Командор ни разу не рискнул зайти в спальню к Кабанову. И, надо сказать, правильно делал. Не то чтобы Кабанов отъелся на заработанных харчах и стал могучим, как Геракл. Но в нем появились новые качества, которых доселе не было. Теперь Кабанов ходил по всему подземелью твердой и уверенной поступью, и в глазах его уже не было прежнего раболепия и испуга. Бывший, как самое опытное и аморфное существо, по непонятным причинам стал заискивать перед Кабановым, и это все больше настораживало Толстуху.

Она стала втираться в доверие к Кабанову и пытаться выяснить, что он задумал и почему Бывший пресмыкается перед ним. Часто можно было видеть, как Толстуха ходит вокруг Кабанова кругами, говорит с ним мышиным голоском и угощает пирожными собственного приготовления (мелко накрошенное печенье смешивается с вареной сгущенкой; из этого теста лепятся биточки, которые потом несколько часов выдерживаются в прохладном карьере. Кабанову очень понравилось). Как-то за таким «втиранием» Толстуху застукал Командор, пригласил в кабинет и очень скоро выпустил – заплаканную и с синяком под глазом. Высморкавшись в подол халата, Толстуха вдруг накинулась на Зойку:

– Ходишь тут, задом вертишь! Замуж давно бы вышла!

Кабанов мало обращал внимания на все эти интриги. Дело в том, что цена на песок стремительно росла, за каждую люльку Командор выдавал все больше и больше продуктов, при этом он сам распухал, и пиджак Кабанова становился ему тесным. Кабанов, напуганный голодом, работал в карьере почти каждый день, усиленно питался, а то, что съесть не мог, прятал на черный день. Зойка все время была при нем и, хотя уже здорово уступала Кабанову в силе и выносливости, молча сносила все тяготы, ни разу не пожаловавшись на мучившие ее боли в спине и ногах. Наверное, она застудила почки от лежания на сырой земле, но не прогоняла Кабанова со своей полки, а ему в голову не приходило, что Зойка каждую ночь мучается.

Кабанов работал в удовольствие. Многочасовые физические нагрузки творили с ним чудеса. Кабанов стал замечать на своем теле мышцы, причем в тех местах, где раньше дрожал жирок. Растущая цена на песок позволяла ему не думать о хлебе насущном, а переключиться на стратегические задачи и цели.

А главной целью была, разумеется, свобода. Методично вонзая лопату в песок, Кабанов с тоской вспоминал давно оставленный им мир. Он тосковал по большому городу, по многолюдным улицам, по гудящим машинам, магазинам, рекламным вывескам и женщинам. Тоска усиливалась многократно, когда он вспоминал свою несчастную жену. Бедная, бедная Оля! Как она там без него? Совсем ссохлась от горя? Наверное, постарела, заболела без него. Сколько слез она пролила! Сколько нервов сожгла! И считает дни, часы и минуты, когда появится хоть какая-то информация о Кабанове… Вот только… только ее лицо Кабанов совсем забыл. Помнил, что она очень красивая, бровки тонкие, губы чувственные, полные, глаза голубые. А вот как все это выглядит в целом – не мог представить. В сознании почему-то навязчиво возникало лицо Зойки Помойки, и Кабанов тряс головой и плевался, чтобы прогнать это скверное видение… А что с фирмой? Видать, развалилась фирма без Кабанова. И даже его верный помощник и сподвижник Гриша Варыкин вряд ли удержит фирму на плаву. Слесари, оставшись без контроля, по-черному запили. Клиентов нет, заказов нет, простаивают станки, цеха, засыхает в банках краска… Но милиция наверняка работает не покладая рук. И день, и ночь. На место взрыва «Мерседеса» выехало несколько оперативно-следственных бригад. Отряды сыщиков собирают улики, идут по следам Кабанова, опрашивают местное население. Не исключено, что группа захвата уже где-то рядом. Может быть, всего в нескольких десятках метров от люка, куда на лебедке опускается люлька. И бойцы только ждут наступления темноты, чтобы начать штурм.

Эти мысли вселяли в Кабанова надежду, что скоро его заточение в поганом подземелье закончится и он вернется в нормальный мир, к нормальным людям и снова станет прежним Кабановым – богатым, преуспевающим бизнесменом, владельцем нескольких ремонтных автомастерских. Иногда желание вырваться отсюда на свободу становилось таким острым, что Кабанов в ярости откидывал лопату в сторону, падал на песок и, катаясь по нему, выл и стонал, а испуганная Зойка Помойка суетилась вокруг него и с мольбой выспрашивала:

– Что?! Сердце прихватило?! Ударился?!

– Уйди! – сквозь зубы просил он ее, и Зойка послушно, как собачка, отходила в сторону, садилась в уголочке, но Кабанова из поля зрения не выпускала, готовая, если понадобится, немедленно кинуться к нему на помощь.

Подземелье оказалось богатым на различные идефиксы. Оказывается, не только Кабанов страдал навязчивой идеей. Этот же недуг крепко засел в мозгу Командора. Кабанов и Зойка, как обычно, таскали в кабинет песок и сваливали его в люльку, а Командор наблюдал за ними, сидя на скамейке и обложившись всякими колющими и режущими предметами.

– Ты все еще в девках ходишь? – громко спросил он, когда Зойка, едва не падая, взвалила носилки на бортик люльки. – Когда замуж выйдешь?