Путешествие парижанина вокруг света

Из числа всех племен, у которых людоедство в обычае, резче всего оно выражается у мубутту и ньям-ньям. Окруженные с севера и юга черными племенами, на которых они смотрят с величайшим пренебрежением, эти людоеды имеют в своем распоряжении громадный простор для охоты и нападений на слабейшие, малочисленные племена и могут питаться дичью, домашним скотом и человеческим мясом положительно до отвала. Все тела павших на поле битвы или в случайной схватке тотчас же отвозятся в хранилища или по домам. Пленникам сохраняют жизнь на какое-то время, и затем они поступают в пищу ненасытным победителям. Их усердно откармливают, заботясь овозможно большем отложении жира, которым они пользуются для кулинарных целей.

— Это возмутительно! — с отвращением воскликнул Андре.

— И вовсе не утешительно к тому же для нас, — сказал мальчуган, — итак, вы говорите, доктор, что эти господа, которые захватили нас, ближайшие родственники тех, о которых рассказывает доктор… Как его… Швей… Швейн… черт его знает, как его зовут… этого труднопроизносимого пруссака!

— Швейнфурт, — поправил его доктор, — уважайте это имя, мой юный друг, имя человека, заслуживающего уважительного к нему отношения, он был не только серьезным ученым, но и благородным человеком. Он говорил, что, несмотря на людоедство, это племя отличается смелостью, природным умом, ловкостью, проворством и даже в техническом отношении стоит неизмеримо выше соседних выродившихся племен. Их искусство ковать железо, охотиться и вести торговлю может сравниться только с такими же способностями пагуэнов и осиебов. Исключая их свирепость, это — благородная раса, несравненно более культурная, чем ее соседи.

Они обладают известной национальной гордостью и самолюбием, одарены умом, рассудительностью, присущими лишь очень немногим сынам Африки. Их производства стоят довольно высоко, а дружба их искренна и надежна.

— Хорошо было бы оказать им какую-нибудь услугу и приобрести их дружбу, — заметил Фрике, — чтобы избавиться от чести фигурировать на их столе в качестве жаркого с гарниром из сладких бататов, похожих на наш картофель.

— Это действительно было бы хорошо, — согласился Андре, не пропустивший ни единого слова из этих интересных, но неутешительных этнографических сведений, сообщенных доктором.

— К счастью, у нас еще есть время, как я вам сказал, недельки две отсрочки! — вставил доктор.

— Чтобы наше мясо стало в меру сочно и нежно и чтобы наступило полнолуние, как вы говорили? — засмеялся веселый парижанин. — Так, так, за это время мы успеем что-нибудь придумать и ухитримся сберечь свою жизнь!

Но доктор не слушал его; он озабоченно шагал взад и вперед, как будто находясь в ожидании чего-то неприятного.

Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в крыше, становились все более косыми. Ночь быстро надвигалась, и не далее как через полчаса черный мрак, минуя сумерки, окутает всю землю, как это бывает в экваториальных странах.

Вдруг неистовый шум, вой и лай собак, крики спугнутых попугаев, смешавшись воедино, огласили воздух.

— Ну вот, — сказал доктор покорным тоном, — настает время.

— Какое время? — спросил Андре, у которого, несмотря на все мужество, выступил пот на лбу.

— Время обеда!

— Так что же? Что в этом гастрономическом процессе может быть особенно огорчительного?

— Увы, друзья мои! Вы сейчас увидите сами.

Между тем шум и вой все усиливались. Казалось, ревел какой-то нестройный оркестр, состоящий из десятка волынок, издающих душераздирающие звуки. Наконец дверь отворилась и широкий поток света залил всю хижину. Десяток субъектов медного или, вернее, серо-зеленого оттенка кожи, сходного с окраской панциря крокодила, появились в дверях.

Лица их отличались менее вздутыми, чем у негров, губами, из-под которых виднелись белые, как фарфор, зубы. Густые волосы были заплетены в мелкие косички, в которых виднелись медные нити. Фартуки из шкур диких кошек, или циветт, украшенные маленьким колокольчиком, опоясывали бедра, а ожерелья из зубов хищных зверей красовались на шее.

Они были безоружны, и трое из них несли огромные глиняные бадьи вместимостью пять или шесть литров, содержащие какое-то бледно-желтое варево малоаппетитного вида.

— Ага, вот и нанан! — воскликнул своим звонким пронзительным голоском Фрике, сделав при этом самый умопомрачительный пируэт. — Вот нанан этих бикондо!

Музыканты неистово ворочали своими громадными белками и дули что есть мочи в свои инструменты.

Огромнейшие трубы, нечто вроде пастушьих рожков гигантских размеров, выделанных, подобно знаменитому рогу Роланда, из цельного куска слоновой кости, из которой эти черные виртуозы извлекали чудовищные звуки, представляли собой тяжелую артиллерию этого невероятного оркестра.

Другие музыканты, осторожно введя в одну из ноздрей или в обе по маленькой дудочке толщиной в палеи, дули в нее изо всех сил, напрягая жилы, как веревки. От этого получался бесконечно длительный вибрирующий звук, оканчивающийся отвратительным кваком, после чего виртуоз с жадностью втягивал в себя воздух и затем снова повторял то же самое, пока совершенно не задыхался.

У некоторых из них ручьями лилась носом кровь — ими любовались и восхищались. Они, несомненно, считались самыми талантливыми музыкантами в оркестре, что еще более радовало их самих, удваивая их усердие.

Эта торжественная музыкальная увертюра, какой никогда не слыхали даже в Байройте,[1] продолжалась добрых четверть часа. Затем последовало соло на флейте. Это вовсе не замысловатое и не трудное соло состояло всего из одной ноты, однообразно протяжной и ноющей, повторяющейся до бесконечности.

— Ну, — прошептал безнадежно доктор, — все кончено!

С этими словами он растянулся во всю длину на земляном полу хижины. Положив голову на полированный обрубок черного дерева, заменявший изголовье почти у всех африканских племен, он с покорным видом, который мог бы тронуть даже черную пантеру с Явы, стал ждать.

Андре и Фрике переглянулись, удивленные, почти встревоженные.

Перед каждым из них с известной церемонией поставили по бадье; доктор продолжал лежать неподвижно.

— Что такое должно произойти? — спрашивали себя моряки, внутренне недоумевая.

Но Фрике, который был голоден, за неимением ложки запустил руку в жирную жидкую и клейкую массу, поставленную перед ним, и принялся ее поглощать.

— Хм, — пробормотал он, — снедь эта нельзя сказать чтобы была слишком аппетитна на вид… Но голод не тетка, надо есть что-нибудь, а другого выбора нет, как я вижу. Кроме того, это единственное средство против голодной смерти, если не ошибаюсь…

Произнеся эти слова, он принялся поглощать неизвестную смесь, приговаривая:

— Ну, да не так уж она отвратительна… Не хуже чего-нибудь другого! Несколько безвкусно… к тому же с маленьким привкусом, не совсем приятным… Конечно, это незавидное блюдо, но раз ничего другого на карте не значится, надо довольствоваться и этим! — И Фрике продолжал свой обед без особого увлечения, но к великой радости и удовольствию туземцев, которые, по-видимому, едва могли верить своим глазам.

Фрике, проглотив приблизительно около литра этой смеси, к которой Андре, по-видимому, питал самое глубокое отвращение, стал постепенно замедлять движение руки из бадьи ко рту, а затем и совсем прекратил это занятие.

— Ну нет, откровенно говоря, это хуже яблочной тюри и даже хуже вареной картошки, продающейся у торговок… Впрочем, со временем можно будет привыкнуть.

Но такое решение, видимо, не пришлось по вкусу осиебам, которые тотчас же поспешили выразить посредством весьма наглядной пантомимы свое неудовольствие за неодобрительное отношение к их стряпне и попрание их этикета.

Трое из них несли огромные глиняные бадьи вместимостью пять или шесть литров.

— Воля ваша, — сказал мальчуган, — вы очень добры и любезны; но, кроме шуток, не могу же я для первого раза выхлебать всю эту вашу бадью?!

Но его возражение не возымело никакого действия; напротив, эти «лакричные дергунцы», как их про себя прозвал Фрике, поставили свои музыкальные инструменты на землю и сделали вид, что хотят наброситься на парня. Но последний вскочил на ноги и поднялся на цыпочки с видом задорного петушка.

— Что?.. Вы еще драться вздумали?!

Он принялся поглощать неизвестную смесь.

Доктор продолжал лежать неподвижно, как неживой.

— Прошу вас, не пытайтесь противиться им, — проговорил он своим низким басом, не изменяя своего положения. — Потерпи, дитя мое, потерпи, чтобы не было хуже!

— Да я готов, но пусть только они меня не трогают! Долой лапы! Не сметь меня касаться: я этого не терплю, не то и я отвечу оплеухой! — бунтовал маленький парижанин.

Тогда доктор сказал несколько слов на местном наречии чернокожих, которые на них, однако, не обратили внимания.

Туземцы вторично протянули свои руки, чтобы схватить обоих молодых французов, но Фрике, а за ним и Андре выскочили из хижины и очутились на площади. Мальчуган был проворен, как белка, и упруг, как стальная пружина; а Андре, несмотря на свою тонкую и высокую фигуру, был мускулист, как атлет.

Те, кто хотел помешать им выскочить, были опрокинуты и смяты в мгновение ока.

— Теперь мы разомнемся! — воскликнул Фрике своим юношеским голоском и, потерев руки песком, встал в правильную боевую стойку перед нападающими, готовясь встретить их по всем правилам французской борьбы.

— Ну-ка! За кем теперь черед?! — воскликнул он. — Сделайте одолжение! А, за тобой, сынок!.. Превосходно!.. Вот, получай!.. — И он ловко подставил ножку одному из аборигенов, одновременно дав легкий толчок в плечо, отчего чернокожий растянулся во всю длину на спине, пораженный, каким образом все это случилось. — Ну, все это только ради забавы! Не следует портить отношения… Эй, позвольте, господа туземцы, если вы намерены принять это всерьез, то потрудитесь мне сказать об этом!

В этот самый момент на него бросились двое других чернокожих.

— Вот!.. Так!.. — И мальчуган проворно нанес тому и другому по крепкому удару кулаком под ложечку, отчего черный цвет их кожи мгновенно превратился в пепельный, и оба они покатились на землю с болезненным стоном.

Андре, прислонясь спиной к наружной стене хижины и выставив вперед руки, также боксировал с искусством первоклассного великобританского чемпиона.

— Браво! — кричал ему маленький парижанин. — Хорошая школа! Меткий удар! — И в то же время сам наносил ногой сильный удар в зубы слишком осмелевшему туземцу, подошедшему к нему ближе, чем следовало.

Пуф! Пум! — раздались два сильных прямых удара Андре, направленные в грудь двух противников, отчего их груди загудели, как два гонга, и оба повалились на землю, харкая кровью.

— Теперь за тобой черед, приятель! — воскликнул мальчуган. — Так тебе еще мало?! Ну на, получай! — И его пятка метко наносит удар прямо в голень ничего не ожидающего африканца. — «Не в бровь, а в глаз!» — как говорят у нас в Париже! — добавил он, смеясь, довольный меткостью своих ударов.

Между тем толпа около Андре заметно увеличивалась, но никто не решался подступить к нему слишком близко.

В этом не было ничего удивительного: никто из дикарей не мог устоять против мускулатуры европейца. Легкие на бегу, выносливые и неутомимые, чернокожие очень редко обладают силой, равной белым, в большинстве случаев мускулатура их несравненно слабее.[2]

Мальчуган поражал своей ловкостью и проворством. Он наносил по десять ударов в секунду без видимого усилия, как бы шутя и играя.

Сильным ударом головы в живот он уложил рослого детину, хотевшего схватить его поперек туловища, и наполовину ослепил другого, сунувшегося было к нему, ткнув ему в глаза два растопыренных пальца. Третьего он заставил откусить себе язык сильным ударом кулака снизу вверх по челюсти. Затем, увертываясь от нападения четвертого, он, пригибаясь к земле, на момент уперся руками о землю и при этом со всей силой ударил ногой в лицо своего соперника.

— Да ты, видимо, хочешь выплюнуть все свои зубы, слабак! Так вот же тебе!.. Ну а теперь за кем из вас очередь? Вы, как видно, не знаете французского бокса! Ну так я вам покажу!..

Дикие крики и вопли усиливались. Новые враги прибывали со всех сторон. Что можно было сделать против более чем двухсот дикарей двоим, хотя бы и беспримерно смелым и ловким людям? Осиебы надвигались на них сплошной стеной. Некоторое время Андре и Фрике валили на землю целые груды чернокожих тел, затем вдруг все как бы замерло и остановилось.

Внезапно раздался долгий протяжный вой торжествующих дикарей, и обоих белых, мгновенно связанных, относят на руках в занимаемую ими хижину и бережно опускают на землю.

Доктор в страшном волнении и тревоге сокрушался и вспоминал все многосложные и звучные ругательства, которыми так изобилует провансальское наречие.

Фрике кипел яростью, тогда как Андре хранил пренебрежительное молчание.

Их усадили на циновку, затем, как будто ровно ничего не случилось, снова поднесли ту же бурду, которую они с отвращением оттолкнули от себя. Музыканты снова задули в свои трубы, предвещая новую пытку. Чернокожие проворно принесли трое козел высотой около полутора метров, на которые водрузили все три бадьи с отвратительной гущей.

Оказалось, что каждая бадья имела на дне круглое отверстие, заткнутое пробкой; в это отверстие введена была длинная тонкая кишка с костяным наконечником.

— Бедняги! — простонал доктор. — И вам волей-неволей придется испытать эту пытку!

Его пятка метко наносит удар прямо в голень ничего не ожидающего африканца.

Между тем два молодых француза с любопытством следили за манипуляциями. Впрочем, им недолго пришлось оставаться в неведении. Вскоре они сообразили, что дикари решили заставить их насильно проглотить отвратительную пищу, и судорожно сжали губы и зубы, чтобы воспротивиться этому насилию.

Но дикари не стали даже пытаться разжать их губы; они без церемонии зажали каждому из них нос и до тех пор держали зажатым между большим и указательным пальцами, покуда несчастные французы, боясь задохнуться, не были вынуждены сами разжать рты.

Этим моментом ловко воспользовались их мучители и ввели им в глотки костяные наконечники, посредством которых отвратительный «нанан бикондо», как его называл бедный Фрике, стали вливать им в рот.

Приходилось или глотать, или давиться. И они глотали, эти несчастные. Так как бадьи были подняты на высоту двух метров, то в силу атмосферного давления постепенно опорожнялись, а желудки злополучных французов являлись приемниками, в которые поступала вся эта бурда из резервуара-бадьи.

Доктор, также подвергнутый этой операции, беспрепятственно предоставлял смеси переливаться в свой желудок, не протестуя ни единым жестом. Между тем лица бедных страдальцев наливались кровью. Глаза становились блуждающими. Обильный пот выступал у них на лбу; они начинали терять сознание. Пытка эта продолжалась около десяти минут. Наконец глиняные бадьи стали пусты; костяные наконечники кишки вынули из судорожно сжатых челюстей. Обед был окончен.

Опытные в этом отношении осиебы соразмерили количество питательной смеси с объемом человеческого желудка. Порция была рассчитана таким образом, чтобы наполнить желудок, но не настолько, однако, чтобы он не мог вынести. Покончив с этой операцией, туземцы удалились, оставив своих пленников неподвижными на циновках, как несчастных животных, обреченных на насильственный откорм. Их оцепенение продолжалось около двух часов. Томительная жажда мучила их, но, к счастью, мучители оставили обильный запас свежей воды.

Доктор очнулся и заговорил первым:

— Ну что вы скажете на это, друзья мои? А вы, мой бедный Андре, что вы думаете теперь о вашей евангельской проповеди перед этой утонченной гастрономией господ осиебов?!

— Если бы у меня было человек пятьдесят матросов да добрая сабля в руках, я знаю, как бы ответил им.

— А знаете ли, как называется у нас во Франции эта система насильственного откорма? — спросил Фрике. — Это просто-напросто автоматическая гавеза, употребляемая для откорма уток, гусей, пулярок и индюшек!

— Это именно то, что я старался всячески вам объяснить! — ответил доктор.

— И подумать только, что меня очень забавляло смотреть, какие физиономии корчили бедные птицы, когда им вставляли в глотки эти проклятые трубки! Бедняги! Но все же они только птицы, тогда как мы… Но что ни говори, а они очень смышлены, эти негры, что додумались сами до такого приема.

— Так вы полагаете, доктор, они это делают с единственной целью откормить нас? — спросил Андре.

— Ну конечно!

— И это вот этой похлебкой, в которой нет ни единого кусочка мяса! — удивился Фрике.

— Мясо отнюдь не раскармливает, от него не жиреют.

— Вот как?

— Мясо служит для наращения мускулов, тогда как растительные масла, жмыхи и сахар вырабатывают жир!

— Так, значит, человек, который ел бы только одну похлебку, глотал бы целыми стаканами разные растительные масла и целый день грыз бы сахар, стал бы жирен и толст, как откормленный боров?

— Без сомнения, и вот на такой-то «диете» нас и держат эти мерзавцы, которые сейчас напичкали всех жидкой смесью из кукурузной муки и сладких бататов с примесью сахара и пальмового масла.

— Пфа!..

— Так как пальмовое масло, добываемое из красного плода гвинейской пальмы, обладает своеобразным вкусом, до которого эти господа так же лакомы, как белки до орехов, то, откармливая пленников им, они надеются придать их мясу тот же привкус.

— Брр! Вы заставляете меня содрогаться, мой милый доктор! Но скажите, скоро ли мы станем достаточно жирны при таком режиме?

— Это зависит от условий. Если принять в расчет огромное количество специально для этой цели приготовленной пищи, которую они вводят в нас, то при полной неподвижности и темноте в занимаемой нами хижине через два месяца вы разжиреете как нельзя больше, и уже через две недели станете достаточно жирны и вкусны, чтобы годиться на обед этим чернокожим гурманам!