Витя похолодел. Если она услышит голос незнакомого мужчины, то… как он объяснит ей это?

— Не знаю, — сказал он быстро. — Завтра нужно послушать. Может быть, я не успел и вы все стерли.

— Ты дашь мне послушать?

— Если что‑то осталось…

Мама поцеловала его и поднялась с кровати.

— Папа бы тобой гордился, — сказала она. — Хоть меня и лишили премии за твою выходку, все наши мужики были в шоке. Храбрый парень растет, сказали.

— Мам…

— Да, сынок.

— А… если бы ты могла изменить будущее, чтобы ты сделала?

Маша покачала головой.

— Я бы хотела, чтобы ты был счастлив, — сказала она. — Спокойной ночи, сын.

Глава 4

2010 год

— Боюсь… — маленький сухонький доктор снял очки, вытер рукавом халата вспотевший лоб и покачал головой: — … боюсь, молодой человек, гипноз на вас не действует.

Виктор привстал с кушетки. Голова у него закружилась и он тут же осел, если не сказать — рухнул назад на твердый коричневый дермантин.

— Что? — спросил он доктора. — Что вы сказали? — В голове у него шумело, то и дело в мозгу проносились странные туманные образы, среди которых он различал давно забытые черты отца, испуганное лицо соседки, какие‑то коридоры, яркий свет, бьющий прямо в лицо и… это лицо, лицо, лицо…

Виктор опустил ноги на пол, обхватил голову руками и застонал.

— Помилуйте, голубчик… — взмолился доктор, — я, к сожалению, не невролог, а у вас явно функциональное расстройство… возможно, вы где‑то сильно ударились и теперь вас мучают эти головные боли. Что же вы мне сразу не сказали… в таком случае гипноз вам противопоказан и, прямо скажу… даже опасен. В каком‑то смысле не исключена возможность, что в ходе такого гипноза вы можете подменить свою личность вымышленной, придуманной… и что тогда делать? — старый врач вздохнул, медленно снял белый халат и повесил его на спинку вытертого до блеска кожаного кресла.

— То есть… по‑вашему, я все это выдумал? Так, что ли?

— Ну зачем же — все? Реальность смешалась с фантазией и теперь сложно их разъединить, сложно понять, где вымысел, а где реальность, — миролюбиво ответил доктор.

В комнату кто‑то тихонько постучал.

— Софочка, это ты? Мы уже заканчиваем.

— Яша, у вас все хорошо? Я слышала голоса…

— Да, все замечательно, через пять минут я выйду.

Шаги за дверью удалились.

Виктор взглянул на доктора.

— Я хочу повторить. Я хочу повторить сеанс.

— Это невозможно. — Теперь уже голос доктора был жестким и даже немного злым.

Виктор сжал кулаки.

— Назовите цену.

— Молодой человек. Дело не в цене. А в том, что вы можете буквально сойти с ума, можете умереть на этой кушетке, вы меня понимаете?

— Лучше уж я умру, чем буду жить как химера, не в силах отличить правду от лжи, сон от яви…

— Но вы же что‑то видели сейчас? Попробуйте разобраться… а голоса, мы все их слышим, поверье опытному психологу… я работал на войне, в горячих точках… — Яков Абрамович снял с полки черно‑белую фотографию в тонкой рамочке, всмотрелся в нее, потом вернул обратно на место. — Хотите историю? — Он посмотрел на дверь, видимо, вспомнив обещание, данное жене, потом махнул рукой. — Был у меня в Афгане один друг… мы познакомились… да, в общем‑то нет, мы не знакомились, это судьба так распорядилась — я оперировал тяжелораненого бойца, пытался спасти ему ногу, когда начался жесткий обстрел, и на кишлак, где мы обосновались, пошла волной атака моджахедов. Все бы ничего, командир вызвал вертушки, не первый раз это случалось. Раненых должны были вывезти, потому что такие операции в полевых условиях проводить нельзя, просто нет условий. Но я понимал, что боец просто не выдержит.

Было очень жарко. Настолько жарко, что с меня лил даже не пот, а потоки жидкости и в голове все перемешалось — выстрелы, взрывы, пыль, оглушающий рев, эти гортанные крики и среди них голоса наших, которые я будто бы узнавал, различая даже кто это кричит. Мне нужно было сшить разорванную артерию, иначе ногу через пару часов пришлось бы отнять… представляете, как это сложно в таких условиях⁈

Виктор отнял руки от головы и завороженно слушал. Перед его глазами, чуть ли не касаясь верхушек глинобитных домиков — саманов, пронесся вертолет и выпустил ракету. Он увидел дом, низенький, серый, даже скорее — глиняный сарай с маленьким окошком, увидел, как к этому сараю подбегает человек в черной жилетке и чалме на голове — в его руках был автомат. Не забегая внутрь, этот человек кидает в окошко гранату и тут же исчезает за стеной.

— Понимаете? Я вижу, как она катится прямо под мои ноги, крутится вокруг своей оси, словно бешеная юла, а я держу в руках иглу и зажим и не могу отпустить, ты понимаешь? Если отпущу зажим, то все, конец!

И что важнее, как вы думаете?

Виктор опустил взгляд и увидел перед собой, прямо на полу ту самую гранату — она бесшумно вертелась меж его кроссовок и он завороженно смотрел на этот смертельный танец.

— Что же было потом? — спросил Виктор пересохшими губами. Тело его одеревенело, он буквально не мог пошевелиться. Только лишь сердце гулко стучало в его стесненной груди.

— Дальше? — доктор снова посмотрел на дверь, будто бы опасаясь, что с той стороны его могут услышать. — Дальше случилось нечто странное… о чем я до сих пор предпочитал помалкивать. Раньше за такое сразу комиссовали и отправляли на курсы лечения галоперидолом. Теперь‑то конечно, с такой историей прямая дорога на Рен‑ТВ… — он замялся. Было видно, что история не дает ему покоя и он давно хочет освободится от ее чар, да только вот, судья по всему, выговориться было некому. — Не поймите меня превратно, будто бы я каждому встречному только и рассказываю это… просто после вашего сеанса и того, что я услышал… мне показалось…

— Теперь я всему поверю… — тихо сказал Виктор, глядя в пол, где не прекращая и даже ускоряясь, продолжала вертеться смертоносная граната.

Звук от ее вращения, от ее трения о пол был настолько ужасным, настолько гнетущим, скребущим за душу, что Виктору хотелось ее пнуть, чтобы отбросить подальше — вон из комнаты, в ту дверь из‑за которой пару минут назад донесся голос супруги доктора.

— Ровно за сутки до случившегося мне приснился сон, — продолжил доктор задумчивым голосом. Глаза его затуманились, он словно смотрел в прошлое, выбирая оттуда по крупицам давно минувшие часы, минуты и секунды и перенося их в настоящее. — Будто я стою над раненым бойцом, пытаясь перевязать разорванную артерию. В этот момент начинается бой — духи как всегда нападают неожиданно, в самый неподходящий момент. Я продолжаю операцию, потому что медлить нельзя. Разведгруппа, в которую входил боец, наткнулась на засаду и была уничтожена. Он остался один. Отстреливаясь, получил тяжелое ранение в ногу — но все же какими‑то неимоверными усилиями ему удалось доползти до кишлака, где мы базировались и предупредить командира. К сожалению, нам не дали времени на передышку и перегруппировку. Через двадцать минут, как он пришел, духи взяли кишлак в плотное кольцо. У нас не было ни единого шанса. Вертушки нужно было вызвать заранее, чтобы они успели долететь. Теперь было уже поздно.

— Господи, — прошептал Виктор. — Вам все это приснилось и вы ничего…

Доктор саркастически скривился.

— И… вы знали, что будет дальше? Что будет эта граната?

— Да. У меня уже раньше случались такие провидческие сны. Когда работаешь в постоянной опасности, все чувства многократно обостряются. В самых напряженных ситуациях, когда жизнь висит на волоске — время сильно замедляется, даже останавливается и тогда… тогда и становится понятно…

— Что? Что понятно?

— Что все это уже было… было, и не раз. И каждый раз, проживая эту ситуацию, я словно бы заново задаю себе вопрос — почему я поступил так, а не иначе? Почему не бросил иглу и зажим и продолжал операцию. Почему не выскочил за дверь или, на худой конец, за угол этой кибитки.

— Почему же? Почему⁈ — не в силах сдержаться повысил голос Виктор.

Яков Абрамович покачал головой.

— Этот парень… которому я делал операцию, он был в сознании. Он тоже все видел. Когда граната влетела в комнату, он скрежетал зубами от боли — но был в сознании и ясном уме. Наверное, он понял, что сейчас кибитка взлетит на воздух и у нас нет никаких шансов. Он посмотрел прямо мне в глаза и дальше я уже плохо соображал. Боец скатился с кушетки накрыл своим телом эту гранату. Раздался глухой взрыв, его подбросило, ударная волна прокатилась по помещению, осколком мне резануло ногу, но я остался жив.

Доктор замолчал. Виктор видел, как тяжело подымаются и опускаются его плечи.

— Я кинулся к нему, чтобы оказать помощь, но помощь была уже не нужна. Он спас мне жизнь ценою своей.

— Вы… знали об этом? Вы видели это во сне?

— Да…

— И… и… если бы вам выдался шанс все исправить, вы…

— Не знаю. Я бы продолжал оперировать, даже если бы на меня упала атомная бомба…. Боец умер у меня на руках. Но… — Яков Абрамович встрепенулся. Уже перед самой смертью он, едва дыша… сказал, что кто‑то придет. Кто‑то, чей рассказ меня не оставит равнодушным. Когда‑нибудь обязательно придет. И я должен буду помочь этому человеку. Во что бы то ни стало. Потому что от этого зависят наши жизни.

Виктор поднял голову и посмотрел на старого доктора, потом поднялся с кушетки, подошел к книжному шкафу и всмотрелся в старую выцветшую цветную фотографию, сделанную на Полароид. Рядом с высоким импозантным мужчиной, в котором, несомненно, можно было узнать доктора Якова Абрамовича, стоял коренастый плотный молодой человек с автоматом и пулеметными лентами. На его лице с широкой располагающей улыбкой выделялись большие, чуть грустные глаза.

— Папа, — сказал Виктор шепотом. — Но… как?

Доктор повернулся к нему и сказал уже твердым, не терпящим возражения голосом:

— Он сказал, вы знаете, что делать.

Глава 5

2010 год

— Что же я могу сделать? — простонал Виктор, обхватив голову руками. — Я и со своей‑то жизнью ничего поделать не могу… а тут… — он сидел на кушетке, чуть заметно покачиваясь из стороны в сторону. В голове всплывали лагерные картины, серые, безысходные, наполненные болью, разочарованием и мучительным чувством вины — вины перед отцом, героем, отдавшим жизнь за Родину в той далекой войне. А что он? Так бездарно, так…

Доктор неслышно подошел и мягко положил руку на его плечо.

— Не нужно, — сказал он спокойным и каким‑то очень добрым голосом. — Не нужно себя корить. Вы ни в чем не виноваты. Это жизнь. Я бы на вашем месте поступил бы точно также.

— Да что вы знаете? — в сердцах выпалил Виктор. Горячие слезы текли из его глаз и падали на джинсы — стыд вдруг исчез из он рыдал, совершенно не стесняясь и не сдерживаясь.

— Все. Я все знаю, — так же мягко сказал доктор. — Вы же сами мне только что рассказали.

Виктор поднял голову и изумленно посмотрел на старика.

— Вы же сказали, гипноз на меня не действует и ничего не получится.

Доктор пожал плечами.

— То, что случилось недавно, вы очень хорошо помните и рассказали мне чуть ли не дословно: как защищали девушку, как на вас повесили нанесение тяжких телесных повреждений, приведших к смерти. Рассказали про суд, про то, как вас предала девушка, которую вы защищали. Про срок и этап, про колонию, как вам удалось там выжить в последние семь лет… — доктор сделал паузу, потом присел рядом с Виктором на кушетку. — Про маму, которая ждала вас и не встретила… как потом пересмотрели приговор по новым обстоятельствам и как вас выпустили… про найденные магнитофонные плёнки в шкафу и голос, который вы услышали…

Но вы просили пойти еще дальше, вы просили узнать, почему тот мальчик, которым вы были — ничего не помнит. Почему в вашей памяти не осталось и следа от тех событий, будто их и вовсе не было.

Виктор повернулся и посмотрел на доктора. Сердце учащенно билось, будто бы человек, сидящий рядом, подошел к той самой черте, за которой простиралась его Terra Incognita — пропасть, черная и бездонная, но — отнюдь не пустая. Виктор нутром чувствовал, что там, за этой чертой кто‑то есть — кто‑то смотрит на него долгим немигающим взглядом, и взгляд этот отнюдь не добрый. Монстр, спрятавшийся глубоко внутри пещеры поджидал его всякий день и всякий час, в любое мгновение — где бы Виктор не находился, чем бы не занимался, — тяжелое хриплое дыхание жуткого Цербера преследовало его неотступно. Он был на страже детской тайны, ее хранителем и вечным соглядатаем.

— Господи, — простонал Виктор. — Сколько же времени прошло?

Яков Абрамович взглянул на часы.

— Четыре часа тридцать семь минут. Признаться, я шокирован вашим рассказом. Но еще больше я шокирован тем, что… ваш отец… Леша… Алексей Петрович… я всегда думал, что это… простите, болевой шок, бред тяжело раненого человека — в таком состоянии люди чего только не говорят, особенно на войне. Да и в мирной жизни, когда я оперировал уже в нашей городской больнице, бывало так, что больной вдруг неизвестно по какой причине вдруг выходил из общей анестезии, иначе говоря, просыпался, и начинал говорить такое, что у бригады волосы вставали дыбом — часто совершенно на каких‑то странных языках или рассказывая вещи, которые явно с этим больным произойти не могли никак, хотя бы потому что он живет в двадцать первом веке, а говорит про век девятнадцатый… — доктор покачал головой. — Алексей же был в полном сознании, но… мне, как доктору, было понятно, что без срочной помощи, донорской крови, я не смогу долго его удерживать…

Он попросил хранить эту фотографию, которую вы увидели на полке. Хранить и ждать того дня, пока кто‑то не придет и не узнает его. Он сказал, что такой день обязательно настанет.

Виктор почувствовал, что мелкая дрожь пробирает его с головы до пят.

— Как? Как он мог знать об этом? — тихо спросил он. — И почему я все‑таки пришел? Почему к вам? Почему не к другому доктору?

Яков Абрамович едва заметно улыбнулся.

— Вы верите в судьбу? Звучит, конечно, глупо, антинаучно… но все же?

Виктор оглядел кабинет доктора долгим взглядом и мощнейшее чувство дежавю потрясло его — ведь он уже бывал здесь, в этом кабинете, рассказывал свою историю седовласому доктору, может быть не раз и не два — и кушетка и каждая деталь в этой маленькой, доверху набитой книгами комнатке была ему знакома — от старинного коричневого абажура под потолком, до выцветших обоев со странным геометрическим рисунком. Он мог поклясться, что видел этот рисунок не единожды — а много, много раз.

Доктор внимательно смотрел на него, ожидая ответ.

— Я не знаю… не знаю…

— Не вступившись за ту девушку, вы бы не попали в колонию… а не попав в колонию, не пришли бы ко мне…

— Так что?.. все предопределено?

Доктор посмотрел на свои руки, перевернул их ладонями вверх, будто бы собирался совершить намаз, но вместо этого указательным пальцем правой руки указал на длинную и глубокую бороздку на ладони.

— Линия жизни… видишь? Ее пересекает множество других линий и куда ты направишься — выбирать только тебе. У тебя всегда есть выбор. Разве сейчас, будь у тебя такая возможность, — теперь он смотрел на Виктора со всей серьезностью, — ты бы не помог той девушке? Зная, что тебе придется провести за решеткой долгих семь лет?

— Я бы поступил точно также, — тихо сказал Виктор. — Ни капли не жалею о том, что произошло.

— Ценой своей жизни твой отец спас большую часть отряда, успев за пятнадцать минут до нападения предупредить командира. Если бы у тебя была возможность…

Виктор похолодел. Он знал, что будет дальше. Он знал, какой вопрос задаст доктор.

— … если бы то мог, если бы существовал хоть малейший шанс его спасти, предупредить — ты бы сделал это?

Виктор покачал головой.

Доктор долго молчал, потом, словно очнувшись, встал с кушетки, прошел к столу и тихо сказал.

— На задней стороне фотографии есть надпись. Алексей сказал, что ты поймешь, о чем речь и сможешь сделать правильный выбор.

Он добавил, что верит в тебя. И…

Виктор посмотрел на доктора. В глазах старика стояли слезы.

— И… еще он просил передать, что… очень любит тебя.