Рождение державы

       Михайла понял, что никакого унижения он больше не вытерпит и сейчас, как говаривал покойный отец, наступил момент истины. Он освободил спрятанные в душе чувства, а юношеский максимализм взял верх и возмутился: свобода или смерть! Глаза яростно блеснули и, немедленно задвинув правую ладонь женщине под затылок, обратным хватом левой взял её за подбородок и руки рванул в стороны. Раздался хруст позвонка, она умерла мгновенно.

       Михайла слез, плюнул на труп, вытерся и прошептал:

       - Сучка драная, больше ни над кем издеваться не будешь.

       Немного постоял, подумал, огляделся вокруг и подошел к окну. Приоткрыл ставню, выглянул наружу: ярко светили звезды, внизу по борту шуршала вода, а шлюпка на конце каната так и двигалась следом.

       Даже соображая что-либо в морском деле, он никогда бы не бросил в беде товарища, и теперь стал усиленно размышлять, как тому помочь, хотя понимал, что оттягивать с решением нельзя.

       Ни оружия, ни чего-то такого, что могло бы его заменить, он не увидел, поэтому быстро стал рыскать по каюте. Ничего, кроме разных тряпок, двух шкатулок (одна с драгоценностями, а вторая - с небольшим количеством золотых и серебряных монет, а так же симпатичными серебряными ножнами от небольшого стилета), он вначале не нашел. Но догадался заглянуть под подушку, там его и увидел; ромбического сечения, с посеребренной гардой и рукояткой, отделанной слоновой костью. Взял в руку и подкинул. Клинок был сбалансирован неплохо, с таким работать можно.

       Разложил сверху на трупе две подушки, укрыл все это покрывалом и подошел к двери каюты. Расположившись так, чтобы, когда ее откроют, оказаться невидимым, Михайла постоял немного, но никто заходить не спешил. Подумал и решил ускорить процесс, попытался закричать тонким голосом, но дал 'петуха' с переливами. Однако это возымело действие, и в коридоре послышался топот двух пар ног. 'Двое!' - возникла неприятная мысль и пропала, тело уже давно находилось в боевом трансе, и ему было безразлично, прибегут один, двое или десять. Все равно, что-либо назад отыгрывать поздно и бессмысленно.

       Дверь распахнулась, в каюту первым вбежал мордоворот с нагайкой и сразу помчался к кровати. Безухий заскочил следом.

       'Нет, по яйцам бить не буду, у тебя их нет, просто зарежу', - подумал Михайла, надавил плечом на дверь и нанес удар в почку безухому. Одновременно случилось три вещи: захлопнулась дверь, Михайла перехватил правой рукой окровавленный клинок для броска, и мордоворот откинул покрывало, подняв нагайку для удара. Того мгновения, в течение которого он удивленно пялился на подушки, хватило, чтобы стилет прилетел именно в ту точку, в которую был нацелен - в затылок. Оба охранника свалились на пол, первый - замертво, а второй - в конвульсиях скреб ногой по полу. Михайла вынужден был выхватить из ножен его кинжал и нанести еще один удар в сердце.

       Тихо приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Было темно, но из капитанской каюты слышался громкий храп. Нет, сначала нужно разобраться с вахтой. Он притворил дверь, снял с безухого пояс, застегнул на свое голое тело и проверил под клапаном наличие ключика. Там нашелся не только ключик, но и разных монет немало. Вытащил из трупа кинжал, вытер и вернул на место. Подошел к окну, опять прислушался к шуму волн, ухватился за раму, выбрался наружу и, подтянувшись... увидел перед глазами ноги вахтенного офицера. Тот, стоя спиной к ограждению, облокотился на перила, задрал голову и созерцал звезды.

       Более удобное положение для убийства придумать сложно. Крепко удерживаясь левой рукой за стойку, Михайла подпрыгнул, зацепил правой рукой подбородок вахтенного, резко и с силой потянул вниз. За шумом волн звука, с каким переломилась шея, слышно не было, затем он отпустил тело, но оно, зацепившись локтями за перила, так и повисло. Ну и ладно, здесь больше делать нечего, он нащупал ногой раму иллюминатора и вернулся в каюту.

       Шкипера и рулевого тоже зарезал тихо. Первый так и не проснулся, а второй, когда Михайла вышел со спины, даже не оглянулся. Зафиксировав стопором штурвал (как это делается, он видел неоднократно), захватил на палубе подштанники, шаровары и рубашку, нырнул в трюм.

       - Подъем, Луис, - шепнул, натягивая одежду, - нужно спешить.

       Тот чуть не запищал от радости, когда Михайла снял цепь. Пока забежали в каюту хозяйки, где Луис трясущимися руками завладел поясом и оружием второго охранника; пока рассовывали по поясам деньги и драгоценности (Михайла не забыл захватить и стилет); пока ссыпали в узел какие-то сладости и фрукты (пресная вода в шлюпе была постоянно и менялась всегда); пока перебирались в шлюп, отцепились и ставили парус, все было тихо и ничего не произошло. Так, в перерыве между вахтами, они и свалили. А когда парус поймал ветер, Михайла отпустило, и он расслабился.

       - Луис, а куда поплывем? - спросил устало, напряжение последнего часа сказалось, он был совершенно разбитым.

       - На Север. Видишь яркую звезду? - показал тот рукой, - нам туда.

       С этого момента Луис на Михайла стал смотреть совсем другими глазами. Было видно, что крепко зауважал.

       Беглецам благоволил попутный ветер, поэтому до испанского берега добирались чуть больше суток. Дважды вдали видели паруса, но их, слава Богу, никто не заметил, и почти весь путь прошел спокойно. Но к утру второго дня небо затянуло, пошел дождь и разыгрался шторм. Над головой уже мелькали чайки, значит, они находились почти у самого берега.

       Для хорошего судна волна была ерундовой, но для этого шлюпа оказалась избыточной. При резкой смене ветра Луис не смог справиться с управлением, шлюп положило набок и волной расплющило. Обувь и вещи, которые лежали на дне, а так же два отличных пистоля, ушли в бездну. Хорошо, что сами успели зацепиться за кусок сломанной мачты.

       Деньги и драгоценности сохранились. Еще вчера, во время спокойного плавания, выпотрошили пояса и разделили трофеи. Кроме утонувшего имущества, они располагали двумя длинными кинжалами из неплохой стали, одним стилетом, который, как говорил Луис, когда-то принадлежал чорбаджи-аге, а так же драгоценностями и деньгами: семьдесят восемь талеров и сорок семь золотых цехинов в монетах разного достоинства.

       Если золото перевести в серебро по курсу пять с половиной, то общая сумма составит триста тридцать шесть талеров или двадцать четыре фунта. Сумма более чем приличная, но если бы не подвернулся обломок мачты, то пришлось бы пояса снимать и скидывать на дно, особенно Михайле, иначе бы утонули.

       Дело в том, что Луис наотрез отказался от равноценной доли.

       - Если сеньор Микаэль не возражает, то я бы взял один фунт на приличную одежду и обувь, два фунта на обычную верховую лошадь и три фунта на нормальную шпагу. Если уж послал мне Бог вас, сеньор, и вашу доброту, то хотелось бы появиться на глаза родственников настоящим кабальеро, а не таким оборванцем, - он поднял руки и демонстративно осмотрел себя.

       - Не юродствуй, - рассмеялся Михайла, но все равно смог втиснуть Луису всего восемьдесят пять талеров, а это чуть больше шести фунтов. И не более того.

       ...Сквозь тучи появилось солнце, и часа через три зубодробительного плавания в открытом море (сверху поджаривает, снизу охлаждает) их выбросило на берег.

            

Глава 2

       Иди! Иди! - в голове звучали набатом слова Того, кто послал меня в этот мир. Нет, мир был тот же самый. Та же река, тот же берег, - сказал Он, - Только выше по течению.

      Знаю точно, кем я был и кто я есть. И знаю, что сегодня двадцать пятое августа тысяча шестьсот семьдесят восьмого года от Рождества Христова.

       Перед глазами, словно на экране монитора, пролетела вся моя недолгая жизнь. Да-да! Именно моя! Горечь потери отца и братьев-товарищей казаков, чувство любви к малышам - сестричке и братику, ненависть к Собакевичу и собакевичам, это мои чувства, чувства Михайла, и они никуда не делись.

       А вот еще один экран, и еще одна жизнь. Насыщенная жизнь битого судьбой и умудренного жизненным опытом пожилого человека. Тоже - моя! Рядом - родные дети, любимые внуки и Лиз. И Мари. На триста тридцать три года позже!

       О! Как бы мне хотелось отмотать эту пленку обратно и все вернуть на круги своя. И для меня, пенсионера Евгения Акимовича Каширского, который ни одной минуты не сожалеел о прожитых годах. И для меня, молодого воина Михайла Якимовича Каширского, который очень сожалеел, что сделал в этой жизни так мало.

       Нет, очнувшись, я, Евгений, не подавил молодое, неокрепшее сознание, но и не позволил подавить свое, впрочем, Михайла стать доминантой просто не смог бы. Наши сознания растворились в молодом, крепком сосуде, и его душа впитала память той, упокоенной души; наши знания, умения, опыт, сила и ловкость объединились и стали единым целым с общими чувствами и устремлениями. Единым индивидуумом, то есть, единым мной.

       Не открывая глаз, провел рукой по поясу, удостоверился, что и кинжал, и стилет на месте, и все это мне не приснилось.

       - Ну, подымайся, Жан-Микаэль, - лениво и устало сказал Луис.

       Вот-вот, это мое настоящее имя - Евгений-Михаил, именно оно представляет мою настоящую сущность. Но почему Он не упокоил меня вместе с сознанием и памятью души, а послал в глубину веков? Конечно, имея имя и положение в обществе, здоровый организм молодого воина и приличное техническое образование: знания в области механики, металлургии, физики, химии и прочих разных наук уровня начала ХХI века - могу здесь обеспечить себе роскошное и праздное существование на всю оставшуюся жизнь. Но нет, мой авантюрный характер спокойного и размеренного бытия не вытерпит, да и Он меня вселил в Мишку - не задравши ноги чаи гонять. А зачем и почему? Ведь не просто так? А может быть, услышал боль страданий и сожалений огромных масс там, в том мире, - о том, что в нашей жизни все не так? Все не так, как надо? И я за миг до смерти помолился...

       'Делай, что должен'. Значит, решил Он, не нравится вам, люди, жить так, как живете, - организуйте лучше. Вот меня, в виде козла отпущения, и отправил в полет сквозь века.

       А что, собственно, умею делать? О! Много чего.

       Могу обучить арифметике, математике и высшей математике; физике и химии школьной программы. Может быть, не все помню, но помню очень много. Например, порох - не хуже 'Сокола' и капсюль типа пистона для револьверной гильзы и медный, для гладкоствольного оружия, делал лично и неоднократно под чутким руководством Алешки, бывшего школьного учителя химии, а ныне пенсионера, моего давнего друга и компаньона по совместным походам на охоту. Он почему-то считает (прошу прощения, считал), что в наш продвинутый век таким умением должен обладать любой мужчина.

       Иностранные языки знаю. Раньше знал шесть, а с новой памятью - одиннадцать.

       Могу изготовить измерительный, режущий инструмент и любой станок: и с электроприводом, и с ножным, и с ослико-лошадинным. А с водяным или ветровым - и говорить нечего. Имею представление о литейном производстве, горячей ковке, холодной штамповке и термообработке сталей и сплавов. Не считаю себя в этом деле великим специалистом, но, по крайней мере, по искре на абразивном круге состав металла с большой долей вероятности определить могу.

       Хорошо представляю конструкцию и принцип работы парового двигателя и двигателя внутреннего сгорания. Теоретически. И если еще паровик можно было бы попытаться сварганить, то за ДВС - даже и не взялся бы. Точно, как не взялся бы серьезно решать вопросы изготовления электрооборудования и приборов радиосвязи, несмотря на то, что полжизни занимался монтажом турбин и генераторов. Здесь у меня теоретической базы нет, за исключением вершков общеобразовательной программы.

       По большому счету могу поставить перед собой цель, а потом собрать, подготовить и организовать команду для ее реализации. Могу по принципу пирамиды, с учетом реалий нынешнего времени и при наличии ресурсов, за пять лет сформировать и хорошо профессионально подготовить пехотную и кавалерийскую дивизии. Недаром Михайло получил соответствующее военное образование; недаром Евгений служил срочную в мотострелковом подразделении, а затем исполнял интернациональный долг в ДРА.

       Что еще могу? Да многое могу, сходу и не упомнишь. О! Швейную машинку, кстати, отлично знаю - господин Зингер отдыхает.

       - Слышишь?! Пора идти, пить хочется ужасно, - увидел, как Луис тяжело поднялся, отряхивая песок.

       Вставать не хотелось, в голове крутились разные мысли, но после слова 'пить' проснувшаяся жажда подбросила и поставила на ноги. Слегка пошатнулся, потряс головой и оглядел такие знакомые, и в то же время незнакомые, пустынные места. Что ж, будь, что будет! Главное - ввязаться в бой, а война маневр покажет. Выбросил руку в приветствии 'Рот Фронт!' и воскликнул своим молодым, звонким голосом:

       - Веди, Луис! Вперед, на крепость!

       - Нет, крепость - для нас слишком много. Мы возьмем таверну! - ответил он шуткой на шутку, взмахнув рукой. Солнышко припекало голову, а горячий песок - ноги, поэтому мы вернулись к кромке воды и по омываемому волнами берегу быстро пошли в сторону Малаги.

       Море после шторма почти успокоилось, слегка волнующаяся гладь играла разноцветным серпантином, а негромкий прибой шуршащими бурунами холодил босые ноги.

       Как красиво! Какая-то часть сознания возжелала заполучить и освоить паруса, а потом рвануть в неведомые дали. А почему бы и нет? Ведь умею и могу многое, и свои желания, пусть не любые, но для этого времени самые невероятные, способен воплотить в жизнь.

       Но чего желаю, чего хочу? Конечно, лично для себя хочу крепкого здоровья и многих лет интересной жизни. А как буду жить? Да проживу 'на бис', абсолютно так же, как и раньше, в том времени - не сидеть и лежать, а бежать.

       В моей семье к истории всегда относились предвзято, лженаукой ее не считали, да простят меня ученые мужи, но когда мама увидела мой аттестат об окончании школы, где в колонке оценок среди пятерок затесалось две четверки - по истории и обществоведению - даже плохого слова не сказала. Просто некоторая официальная историческая информация совершенно не согласовывалась с тем, что нам было известно от деда-прадеда, а семейные документы, предания и воспоминания мы для себя считали неоспоримыми.

       Умышленно искаженный документ или специально подписанная монархом недостоверная информация через три поколения становится правдой, а через четыре - фактом абсолютным. А докторских диссертаций на этом, мягко выражаясь, историческом факте напишут столько, что когда где-то проявится искорка правды, ее с песнями и транспарантами затопчут и заплюют.

       Что ж, ничего не поделаешь, историю пишут победители. Вот и мне нужно стать тем, кто будет иметь право подписи под значимыми документами, то есть - победителем. А с какой целью? Ведь стать влиятельным магнатом смогу в любой стране мира.

       Но нет, не для этого Он меня сюда закинул.

       Что мне известно об этом времени? В общем-то даже с учетом свежей памяти - немного.

       На троне Московского царства сидит Великий Князь Федор Алексеевич Романов, а будущий великий Петр - еще совсем маленький ребенок. И что мне делать? Прибежать туда, поселиться у одного из своих дальних родственников и начинать прогрессорство? Нет, сейчас в Москве - та еще клоака, либо втихаря прирежут, чтоб не выделялся, либо громко сожгут.

       В Великом княжестве Литовском сейчас царит шляхетская демократия, то есть, полный беспредел, впрочем, в Кракове творится то же самое. Значит, нам сюда не надо.

       Можно развернуть пирамиду и сыграть шахматную партию дома, на Украине, и подгрести всех и вся под себя, тем более что есть имя и ресурсы. Но это значит - топить в крови братьев славян, а так же через Царство Польское в европейских разборках вызвать огонь на себя. И как бы на все это дело смотрела Порта? Предъявить ей 'стальную перчатку', изготовленную по технологиям ХХ века, и заключить сепаратный мир?

       Нет, и еще раз нет. Никакие дела и никакие интересы ничьих государств меня интересовать не будут. Лет двадцать пять.

       Черт побери, ведь огромные территории Земного шара не только не освоены, они даже не открыты! Ведь в половине Северной Америки с ее богатейшими ресурсами (ее отделяют Скалистые горы), а так же во всей Океании, начиная от Гавайских островов до Новой Зеландии, сегодня проживают только дикие народы, и нет ни одного европейца! А половина неосвоенной Африки с ее золотом и алмазами?! И скажите, зачем мне нужны чьи-то интересы? Нет, они мне, конечно, будут нужны, но несколько позже. Да, лет через двадцать пять. Вот тогда-то мы и начнем влиять: кому-то будем помогать делить, а кому-то - помогать кушать.

       Итак, задача номер раз - материальные ресурсы, то есть, в первую очередь деньги. Не вопрос, абсолютно точно знаю места в ЮАР и Намибии с очень удобным подходом с океана, где есть немаленькие залежи - золота и огромные - алмазов.

       Задача номер два - трудовые ресурсы, то есть люди. Впрочем, при нынешних общественных отношениях при наличии денег это тоже вопрос несложный.

       Задача номер три - создание базы 'подскока' для организации научно-технической и военно-промышленной пирамиды.

       Задача номер четыре - создание собственного православного государства.

       И задача максимум - изменение векторов мирового развития.

       Решить все первые четыре задачи надо так, чтобы ни один власть предержащий ничего не заподозрил и был в неведении до того самого момента, пока мне это выгодно.

       Сейчас же внеочередные вопросы - это адаптация, накопление первоначального капитала, привлечение или, скорее, приобретение шустрых, обучаемых ребят, которые и станут фундаментом для всех моих будущих дел.

       Бежать - не привыкать. Но раньше бежал по своей, узкой тропинке, сейчас же, дополнительно к 'стальной перчатке', слажу 'стальные сапоги' и прошвырнусь по пока еще не занятому участку берега этой реки.

       В Малаге бывал бессчетное количество раз. Во-первых, прилетая в Испанию и улетая, добирался сюда; во-вторых, постоянно арендовал в отеле авто, частенько забирал Мари и Лиз, ездили на экскурсии и так, развлечься. Всего восемнадцать километров по трассе, которые на машине преодолевал за считанные минуты, а мы с Луисом брели не знаю сколько часов, но солнце уже ушло к закату. Еще часа два, и начнет темнеть.

       И вот, наконец, нам открылась панорама залива с сотнями торчащих корабельных мачт. Луис резко остановился, его глаза заблестели, и он, глубоко вздохнув, перекрестился. Остановился и я, огляделся, с удивлением узнавая и не узнавая все вокруг. Если контур залива был знаком, то слева, там, где пустырь, в мое время стояла (или будет стоять) сеть супермаркетов и развлекательных центров, а справа, на месте хибар, были (или будут) четыре башни-высотки. Перекрестившись, только по-своему, по-православному, толкнул Луиса, и мы пошагали дальше.

       По пути прошли через три рыбацких деревушки, где нас встретили весьма и весьма настороженно, особенно в самой первой. Но подброшенный на ладони серебряный талер, который по весу был идентичен местному пиастру, уладил все проблемы. Здесь даже один реал считался серьезными деньгами. Таверны в деревушке не имелось, поэтому мы расположились в тени хижины пожилого рыбака, обряженного в огромную шляпу и короткие, по колени, штаны. Это был первый новый человек, которого я увидел в этом мире. Он нам вынес два кувшина холодного белого вина урожая прошлого года.

       - Прошу вас, сеньоры, но... - рыбак начал мяться, посматривая на наши босые ноги, - у меня нет семи реалов сдачи.

       - И?.. - спросил Луис, выпятил подбородок, сощурил глаза и стал похож на настоящего кабальеро с большой дороги.

       - У меня есть несколько пар превосходных башмаков. Не хотят ли сеньоры примерить? - склонив голову, спросил рыбак с искоркой хитринки в глазах.

       - Тащи, - сказал ему.

       - Слушай, Микаэль, - Луис оторвался от кувшина, - в город мы можем зайти и босиком, но войти без шляпы - это очень большой урон для чести.

       Короче, оставили мы хитрому бизнесмену-рыбаку еще один талер, зато обзавелись полуботинками на тонкой подошве из затертой и потрескавшейся кожи, в которых умерло не одно поколение старых рыбаков, и задубевшими просоленными треуголками. А еще Луис стребовал два медных реала сдачи. Вот тебе и идальго, лично я бы не требовал, оставил бы на чай. Оказывается, здесь, в далеком прошлом, у европейцев уже сейчас совсем другой менталитет. Зато нам эти два реала пригодились в последующих деревушках, где, с опаской посматривая на наши кинжалы, нас обеспечили таким же холодненьким кислячком.

       И вот мы шагали к городу и от подножья приморских холмов подымались в сторону ворот Алькасаба, дворца-крепости мавританских королей. А еще выше, на горе Хибральфаро возвышался замок - главный форпост защиты дворца. Казалось бы, с Мартой и Лиз мы бродили здесь совсем недавно. Тогда тут были сосновая аллея, эвкалипты и кипарисы. Мы забирались на замковую башню посмотреть на Гибралтарский пролив и Африканские горы Риф, которые видны далеко-далеко.

       Луис объяснил, что длинный нож простолюдину носить нельзя, под кушаком таскают обычно складную наваху. Но в городе есть люди, которые могут подтвердить его происхождение. Лично мне тоже нечего бояться, так как я с ним, а он нисколько не сомневается в моем благородном происхождении. Никто нас нигде не остановил, только два кабальеро, которые двигались навстречу верхом, посмотрели с большим интересом.

       Мы прошли по мощеной камнем улице вдоль кварталов мастеров и поднялись во вполне узнаваемые мною места. Слева, куда поворачивала улица, стояли башня и здание, в нем лет через триста будет размещен музей Пикассо, который родился в Малаге. Коллекция его картинной галереи оценена в двести девяносто восемь миллионов евро, а жемчужиной является портрет жены, русской балерины Ольги Хохловой.

       Здесь не было, конечно, отделки двадцать первого века, отсутствовала аллея с мелкими кафешками и ресторанчиками, но старый город оказался вполне узнаваем: зелено, чисто и опрятно. Встречные люди - самые обыкновенные, но богатые и бедные различались сразу. А вот одеты непривычно: жилет и короткий пиджак, типа 'фигаро', все в коротких штанах с подколенными бантиками и в чулках! Точно такие же мы видели с Мари на тореадоре (Лиз оставили дома), когда ездили смотреть корриду. Да, головные уборы - абсолютно на всех мужчинах, кушаки - только на простолюдинах, а пояса с оружием - у благородных. У них же (у всех!) длинные усы со смазанными чем-то кончиками стоят торчком.

       Мода такая, однако, чукча ты, Евгений-Михаил, необразованная.

       А женщины здесь красивые, яркие, ничуть не хуже наших казачек. Только цвет волос разный, у наших беленькие, русые, а черные - изредка. Здесь же чернявые преобладают. И голубых глаз не видно, одни карие. Ух! Вот идут синие глаза, а ресницы - в размер веера моей мачехи, и коса черная, как смоль. И идет точно так же, как моя Любка - нос кверху, грудки вперед. Да там и щупать пока нечего, а туда же. О, как на меня презрительно взглянула, а сопровождающий ее дядька, следующий чуть справа и на полшага сзади, окинул взглядом внимательно и настороженно.

       А что ты хотел, господин Евгений-Михаил, выглядите вы с Луисом совсем не как кабальеро. Да еще в шароварах. Здесь в таких только турки могут объявиться.

       Ну и ладно, не больно-то хотелось.

       Нет, не ладно, ты уж признайся сам себе, что привык и в той и в этой жизни совсем к другому отношению женского пола. Ты никогда никому не навязывался, но был всегда любим, а здесь - презрение.

       Однако ерунда все это, было бы столько горя.

       Вот Любке моей сейчас не позавидуешь. Донес ли уже дядька Иван весточку, что жив я, не знаю, но верю, что вскоре донесет, либо слух пустит. Я же, Любка, увидеться с тобой пару лет не смогу. Долг крови требует серьезной подготовки. Не могу сейчас просто так податься домой. Ну, что мне Собакевичу предъявить? Скажу, что продали меня пахолки пана, а из кустов слышал голос Вацека? А может, того Вацека уже и в живых нет. Буду бегать по судам от пана полковника до пана кошевого? Правильно дядька Иван говорит, мое слово против его слова, да еще и засмеют. Жизнь у меня будет - не жизнь, и больше чем уверен, что недолгая.

       Такой глупости не совершу, и действовать буду совсем иначе, сознание и опыт прожитых лет, вернувшиеся (или вселившиеся) через века, знают, как надо.

       Так что, подожди, Любка, если сможешь. Обещаю, вернусь за тобой обязательно, и пойдем под венец. Если дождешься - не обману. Может быть, ты мне не совсем нравишься, но кто я такой, чтобы пренебречь волей родителя? Пришелец из двадцать первого века, где давно наступил разврат в чувствах и нигилизм в отношениях? Нет, не хочу начинать-продолжать здесь свою жизнь с постыдного для рода поступка.

       Луис, шагавший рядом, толкнул локтем и кивнул на очередную молоденькую красотку, сопровождаемую аж двумя матронами. Она прошагала мимо, тоже задрав нос, и на нас, туркоподобных оборванцев, даже внимания не обратила.

       - Нет, Луис, ты не понимаешь. С такой девочкой ты только потеряешь время, деньги и в конец испортишь нервы. Посмотри вокруг, сколько девушек и женщин без охраны, вот где работы непочатый край, пахать, не перепахать.

       - Ты очень странно изъясняешься Микаэль, как опытный ловелас. И слушай, - он остановился среди улицы и с удивлением на меня уставился. - Как ты хорошо стал говорить! Правда, у тебя акцент жителя, прибывшего из Вест-Индии или из Нового Света. Я удивлен!

       - Ладно, не захваливай, просто ты хороший учитель, - не рассказывать же ему, что испанский действительно выучил в Чили триста пятнадцать лет тому вперед и имел неслабую практику в общении. Все же он смотрел на меня с некоторым недоверием.

       Пока шли по улице, никто помоев не выливал, отходы под ногами не валялись и вони на улице не было. Говорят, систему водоснабжения и канализации здесь продумали еще арабы, завоевавшие кусок Испании в восьмом веке. И кто сказал, что арабы отсталый народ? Ведь это именно они обучили европейцев математике, химии, врачеванию, хирургии и фортификации.