Помоги проекту - поделись книгой:
Эту бросающуюся в глаза сословность отмечали даже дружественно настроенные к Советской власти иностранцы. Скажем, приехавшая в 1970-е годы в Новосибирский академгородок польская ученая-социолог, отвечая на вопрос, как ей в городке понравилось, неожиданно для советской стороны заявила:
«Мы живем в несовершенном мире, в жестко дифференцированном обществе. В больших городах эта дифференциация — должностная, материальная, правовая — затушевана, и это позволяет людям из низших слоев общества не так остро страдать из-за своей второсортности. У вас в Новосибирске разница положений режет глаз. Академик непременно живет в коттедже, член-корреспондент — обладатель половины коттеджа; старший научный имеет право на квартиру с потолком высотой в три метра, у младшего потолки — два метра с четвертью, этаж неудобный и санузел совмещенный. У вас достаточно ткнуть пальцем в окно дома, где живет ученый, чтобы определить его общественное положение, его права, его возможности, его перспективы».
В стране, где деньги ничего не решали, поскольку денег было много, а товаров на эти деньги не хватало, все решали не деньги, а привилегии. Полагающиеся человеку в зависимости от его ранга и занимаемого в иерархии положения. Муравьиное общество… Здесь работали не на результат, а на показатели, здесь для хорошей жизни нужно было не хорошо работать, а занять соответствующую нишу. Занял — и ты сыт.
Даже в самые плохие времена номенклатура ни в чем не испытывала нужды — зря, что ли, власть брали? Про вкусно питавшегося в разруху товарища Ленина и про товарища Жданова, во время ленинградской блокады имевшего личного повара и кушавшего блины с икрой, распространяться не буду, чтобы лишний раз не злить любителей красненького. Они и так загадили весь Интернет, требуя доказательств, что товарищ Жданов во времена блокады кушал икру и пирожное. Я докажу больше — что не только Жданов во время блокады кушал икру. Я покажу на примере рядового «дворянина» из нового эксплуататорского класса, как жилось номенклатуре во времена ленинградской блокады, когда холопам выдавали по 125 граммов липкого хлеба на рыло, когда ленинградцы сожрали всех собак и кошек, а в городе процветало людоедство.
Доктор философских наук из РГУ Н. Козлова опубликовала в журнале «Социологические исследования» дневник мелкого партийного функционера из блокадного Ленинграда. Звали функционера Николай Рибковский. Он вел дневник, подобно многим в те годы, и писал в нем в самый разгар блокады:
«С питанием… особой нужды не чувствую. Утром завтрак — макароны, или лапша, или каша с маслом и два стакана сладкого чая. Днем обед — первое щи или суп, второе — мясное каждый день. Вчера, например, я скушал на первое зеленые ши со сметаной, на второе котлету с вермишелью, а сегодня на первое суп с вермишелью, на второе свинина с тушеной капустой».
На улицах города валяются замерзшие трупы, а утомленный трудной партийной работой Рибковский весной 1942 года попадает в закрытый партийный санаторий:
«Вот уже три дня как я в стационаре горкома партии. По-моему, это просто-напросто семидневный дом отдыха, и помещается он в одном из павильонов ныне закрытого дома отдыха партийного актива Ленинградской организации в Мельничном ручье. Обстановка и весь порядок в стационаре очень напоминают закрытый санаторий в городе Пушкине… Очевидцы говорят, что здесь охотился Сергей Миронович Киров, когда приезжал отдыхать… От вечернего мороза горят щеки… И вот с мороза, несколько усталый, с хмельком в голове от лесного аромата вваливаешься в дом — с теплыми, уютными комнатами, погружаешься в мягкое кресло, блаженно вытягиваешь ноги…
Питание здесь, словно в мирное время в хорошем доме отдыха: разнообразное, вкусное, высококачественное. Каждый день мясное — баранина, ветчина, кура, гусь, индюшка, колбаса; рыбное — лещ, салака, корюшка, и жареная, и отварная, и заливная. Икра, балык, сыр, пирожки, какао, кофе, чай, триста грамм белого и столько же черного хлеба на день, тридцать грамм сливочного масла. И ко всему этому по пятьдесят грамм виноградного вина, хорошего портвейна к обеду и ужину…
Питание заказываешь накануне по своему вкусу. Я и еще двое товарищей получаем дополнительный завтрак, между завтраком и обедом: пару бутербродов или булочку и стакан сладкого чая.
К услугам отдыхающих — книги, патефон, музыкальные инструменты — рояль, гитара, мандолина, балалайка, домино, бильярд… Но вот чего недостает, так это радио и газет… Да. Такой отдых в условиях фронта, длительной блокады города возможен лишь у большевиков, лишь при Советской власти. Товарищи рассказывают, что районные стационары нисколько не уступают горкомовскому стационару, а на некоторых предприятиях есть такие стационары, перед которыми наш стационар бледнеет.
Что же еще лучше? Едим, пьем, гуляем, спим или простр бездельничаем, слушая патефон, обмениваясь шутками, забавляясь «козелком» в домино или в карты… Одним словом, отдыхаем!.. И всего уплатив за путевки только 50 рублей».
Конец цитаты…
Просто поразительно, сколько барства сидит в бывших холопах! Стоит такому только чуть-чуть вознестись над серой массой и попасть в номенклатуру, как он тут же задирает нос и начинает вести себя как аристократ. Так советские офицеры, оказавшись в роли оккупантов в поверженной Германии, сразу же начали занимать лучшие квартиры, обставлять их хрусталем и натасканной отовсюду мебелью, нанимать многочисленных слуг из немцев. При этом за электричество и газ они предпочитали не платить вовсе. И если какой-нибудь майор оккупационной администрации захватывал немецкий автомобиль и начинал на нем ездить, он опасался только одного — чтобы его не увидел полковник и не отобрал машину. Ибо «по вотчинному праву», а точнее, по праву старшего самца в стае, высокоранговый офицер всегда может отнять у низкоранговой особи вещь, которая той «не по статусу», ибо понятия собственности нет, а есть понятие ранга.
Об этом также можно прочесть в воспоминаниях фронтовиков. Вот, например, как капитан Г. Климов описывает одно из партсобраний в послевоенной Германии:
««Ну, значит, возьмем, к примеру, майора Астафьева, — поправляется подполковник. — После того как он был назначен комендантом в H., человек явно разложился. Недалеко от города находится княжеский замок, где жили разные бароны. Теперь майор Астафьев устроил там свою резиденцию. Живет он там так, как царские бояре да дворяне не живали. Надо сказать — не жизнь, а малина».
В словах подполковника проскальзывает налет зависти. Видимо, он не раз пировал в сказочном замке со своим коллегой Астафьевым, но потом они что-то не поделили, и подполковник решил вспомнить о морали.
Я смотрю по залу, в надежде обнаружить майора с дворянскими наклонностями. К моему удивлению, почти все майоры, присутствующие в зале, опустили свои глаза с подозрительной стыдливостью.
«Ну, так вот, — говорит подполковник, — майор Астафьев явно разложился. Он держит в замке больше прислуги, чем покойный граф. Каждое утро, когда майор Астафьев изволят продрать глаза, то не помнят, где они находятся. Пока не выглушат полведра огуречного рассола. Это чтобы опохмелиться после ночной пьянки.
Потом майор Астафьев, как подлинный барин, вытягивает свои ножки. Одна немка надевает чулок на левую ногу, другая — на правую. Третья держит наготове шелковый халат. Штаны он тоже без посторонней помощи надеть не в состоянии».
В зале заметное оживление и смех. Образ жизни бравого майора явно импонирует слушателям.
«Но это только цветочки, а ягодки еще впереди! — восклицает оратор. — Сожительство с немками возведено у майора Астафьева в систему. Он имеет специальную команду, которая только тем и занимается, что ловит для него женщин по всему району. Пойманных держат несколько дней в погребе комендатуры, после чего они попадают в постель майора».
Я замечаю неподалеку одного майора, который, закусив язык, старательно что-то пишет на разбросанных перед ним листках бумаги. По-видимому, это и есть майор Астафьев.
Конечно, он пишет не оправдательный материал, а обвинительный. Только уже по адресу подполковника.
«Часто дело доходит до явного самодурства, — продолжает подполковник. — Недавно коменданту Астафьеву после очередной пьянки захотелось ухи. Недолго думая, он приказал открыть шлюзы искусственного пруда около замка и наловить ему таким образом рыбы. Пара рыбешек попала майору на уху, а несколько сот центнеров рыбы погибло. Разве это не возмутительные факты, товарищи офицеры?»
Его слова вызывают в зале скорее веселье, чем возмущение. Каждый вспоминает подобные случаи из собственной практики и делится впечатлениями с соседом.
«Случай майора Астафьева, — заканчивает подполковник, — интересен для нас тем, что это показательное явление. Во многих комендатурах мы имеем положение, немногим отличающееся от случая майора Астафьева. Дальше такое положение вещей не может быть терпимо. Наша задача здесь — вскрыть и заклеймить подобные позорные явления, призвать к порядку распоясавшихся самодуров, напомнить им о существовании пролетарской законности».
На лицах присутствующих веселое оживление сменяется целомудренным молчанием, глаза снова начинают изучать носки собственных сапог. Дело принимает неприятный оборот, когда речь заходит об ответственности. Теперь война окончена, и коменданты по опыту знают советские законы. Советское правосудие, исходя из догмы психологического воспитания коллектива, часто применяет практику «козлов отпущения», на которых искупаются все грехи коллектива и где закон применяется с усиленной строгостью для острастки других».
Поправлю автора: и во время войны советские баре вели себя ничуть не лучше. Маршал Еременко вспоминал:
«Что я обнаружил в 43-й армии? Командующий армией генерал-лейтенант Голубев вместо заботы о войсках занялся обеспечением своей персоны. Он держал для личного довольствия одну, а иногда и две коровы (для производства свежего молока и масла), три-пять овец (для шашлыков), пару свиней (для колбас и окороков) и несколько кур. Это делалось у всех на виду, и фронт об этом знал.
КП Голубева, как трусливого человека, размещен в 25–30 км от переднего края и представляет собой укрепленный узел площадью 1–2 гектара, обнесенный в два ряда колючей проволокой. Посредине — новенький рубленый, с русской резьбой пятистенок, прямо-таки боярский теремок. В доме четыре комнаты, отделанные по последней моде, и подземелье из двух комнат, так что хватает помещений и для адъютантов, и для обслуживающих командующего лиц. Кроме того, построен домик для связных, ординарцев, кухни и охраны. Подземелье и ход в него отделаны лучше, чем московское метро. Построен маленький коптильный завод. Голубев очень любит копчености: колбасы, окорока, а в особенности рыбу, держит для этого человека, хорошо знающего ремесло копчения. Член Военного совета армии Шабанов не отставал от командующего.
На это строительство затрачено много сил и средств, два инженерных батальона почти месяц трудились, чтобы возвести такой КП. Это делалось в то время, когда чувствовалась острая нехватка саперных частей для производства инженерных работ на переднем крае… В этой армии… от командарма до командиров частей каждый имеет свою личную кухню и большое количество людей, прикомандированных для обслуживания…»
Ну, и раз я начал свой «сословный экскурс» с научного городка в Новосибирске, им и закончу. Научные городки в СССР начали строить, после того как Хрущев побывал на Западе и узрел там две замечательные вещи — кукурузу и университетские городки. Чтобы с помощью высокоурожайной кукурузы накормить, наконец, народ, а с помощью научных городков поднять отстающую советскую науку, Хрущев решил внедрить обе эти прелести в мерзлый советский грунт. Но кукуруза в социалистическом Заполярье расти отказалась, а научные городки… Там, по идее, планировалась научная тусовка. То есть совместное демократичное сосуществование единомышленников, бредящих наукой и наукой живущих. Плотный коллектив, который всегда вместе и в котором похлопывают друг друга по плечу академик с лаборантом, фамильярно называя друг друга «Стив» и «Джек»… ой, простите… «Ваня» и «Саня» и разгадывая тайны мироздания. Задумка хорошая. Но в сословном обществе СССР она тут же выродилась. Как это происходило, рассказывает советский научный журналист семидесятых годов:
«Первое, что, как я уже говорил, с самого начала отличало научные городки, это недостаток продуктов питания. Но недостаток этот сразу выявил «классовый» характер населения. Младшим научным полагались свои распределительные талоны, докторам — другие. Члены-корреспонденты и академики получали «кремлевский» паек. Особенно дефицитно в городах науки мясо. Неся из магазина свой весьма скромный, выданный по талону кусочек говядины, мэнээс из Академгородка мог видеть, как к коттеджу подъезжает закрытый автофургон, из которого дюжие молодцы вытаскивают и вносят в дом тяжелые, накрытые салфетками корзины с набором мясных и прочих продуктов. Новосибирские «младшие» рассказывали мне также о существовании особого, специально для академиков, «Дома ученых» с изысканным рестораном. А также о том, как в «общем» Доме ученых на специальном заседании Правления доктора наук серьезно обсуждали, может ли вообще кандидат наук быть действительным членом Дома».
Психологию нового паразитического класса, в особенности его высшей аристократии, прекрасно описал тесно контактировавший с ним Восленский:
«Вы идете по чистому, словно вылизанному коридору здания ЦК КПСС. Новый, светлый паркет, светло-розовая солидная дорожка — такие только в ЦК и в Кремле. Маленькие тонконогие столики с сифонами газированной воды… Вы входите в кабинет. Письменный стол, слева от него — квадратный столик для телефонов, неподалеку — сейф; застекленные книжные полки; диван. У заведующего сектором — маленький столик с двумя креслами для посетителей, впритык к его письменному столу. У заместителя заведующего отделом — длинный стол для заседаний в стороне от письменного стола; в небольшой приемной сидит секретарша. У секретаря ЦК — большая приемная, где царит номенклатурный чин под названием «секретарь секретаря ЦК». Рядом — кабинет помощника. За просторным кабинетом «самого» — комната отдыха. На стенах — портреты: Ленин, генсек. Мебель стандартная, сделанная по заказу в конце 60-х годов, когда вывезли мрачную мебель сталинского времени, но особенно модернизировать не рискнули и создали своеобразный стиль — бюрократический полумодерн.
Вот он сидит за письменным столом — в добротном, но без претензий на моду костюме. Выбрит и подстрижен старательно, но не модно. Ни анархической неряшливости, ни буржуазного лоска: тот же бюрократический полумодерн. Когда-то он — или его предшественник — изображал из себя представителя пролетариата, был революционен, груб и размашист. Потом он был молчалив и суров, сгусток стальной воли. Теперь он обходителен: справляется о здоровье и вместо грубого «ты давай сделай так!» или сурового «сделать так!» любезно говорит: «Как ваше мнение, Иван Иванович, может быть, лучше будет сделать так?» Но смысл неизменен: это — приказ.
И вот этим он упивается. Он отдает приказы — и все должны их выполнять. Пусть кто-нибудь попробует ослушаться! У него мертвая хватка бульдога, и он сумеет так проучить непокорного, чтобы и другим неповадно было. Он фанатик власти. Это не значит, что ему чуждо все остальное. По природе он отнюдь не аскет. Он охотно и много пьет, главным образом дорогой армянский коньяк; с удовольствием и хорошо ест: икру, севрюгу, белужий бок — то, что получено в столовой или в буфете ЦК. Если нет угрозы скандала, он быстренько заведет весьма неплатонический роман. У него есть принятое в его кругу стандартное хобби: сначала это были футбол и хоккей, потом — рыбная ловля, теперь — охота. Он заботится о том, чтобы достать для своей новой квартиры финскую мебель и купить через книжную экспедицию ЦК дефицитные книги (конечно, вполне благонамеренные).
Но не в этом радость его жизни. Его радость, его единственная страсть — в том, чтобы сидеть у стола с правительственной «вертушкой», визировать проекты решений, которые через пару дней станут законами; неторопливо решать чужие судьбы; любезным тоном произносить по телефону: «Вы, конечно, подумайте, но мне казалось бы, что лучше поступить так», — и потом, откинувшись в своем жестком (чтобы не было геморроя) кресле, знать, что он отдал приказ, и этот приказ будет выполнен. Или приехать на заседание своих подопечных: маститых ученых или видных общественных деятелей с громкими именами, сесть скромно в сторонке — и спокойно, с глубоко скрытым удовольствием наблюдать, как побегут к нему из президиума маститые и видные просить указаний…
После своего падения Хрущев говорил, что всем пресыщаешься: едой, женщинами, даже водкой, только власть — такая штука, что чем ее больше имеешь, тем больше ее хочется… Но еще острее оно (чувство власти. —
Нажмешь кнопку, справишься о здоровье, передашь привет семье — и дашь «совет». А потом откинешься на спинку жестковатого кожаного кресла и с сытым удовольствием подумаешь о том, как сейчас в чужой столице начинают торопливо приводить твой «совет» в исполнение».
Номенклатура… Эти люди — скрытые паразиты. Параллельная власть. Они никто в официальной государственной и общественной иерархии — не министры и не академики, не писатели и не музыканты. Они — просто секретари. Первый секретарь. Второй секретарь. Секретарь ЦК КПСС. Генеральный секретарь. Серые бюрократы. Но эти незаметные секретари руководят всеми областями жизни. Именно к ним спешат за руководящими указаниями министры и музыканты, писатели и спортсмены, академики и военные. Они и есть правящий класс.
Конституция СССР гласила: министры избираются Президиумом Верховного Совета или самим Верховным Советом, который представлял собой как бы парламент Советского Союза. «Как бы» — потому что это была всего лишь ширма, макет, театральная декорация, а в реальности руководила страной красная плесень, поразившая ее. Именно она назначала министров. Министр был номенклатурой Политбюро ЦК КПСС.
Посла в какую-нибудь страну тоже должен был назначать Президиум ВС. А по факту Президиум лишь утверждал то решение, которое приняли в Политбюро, поскольку должность посла также была его номенклатурой.
Спустимся еще на ступеньку ниже. Кто назначал, например, замминистра? На бумаге — Совет министров, то есть правительство, исполнительная власть. Фактически замминистра — номенклатурная должность Секретариата ЦК КПСС. Иными словами, решение о назначении принимают совсем в другом месте и спускают его на визирование в Совмин.
Директор института формально избирается Академией наук. А фактически он — номенклатура того же Секретариата. Патриарх всея Руси формально избирается Собором РПЦ. А по факту он — номенклатура ЦК КПСС… Так плесень пополняет свои ряды надежными кадрами и распространяет свое влияние на все сферы деятельности.
А как рекрутируется номенклатура? И как она вообще устроена?
Рядовой член партии и даже секретарь парткома в цеху — это еще не номенклатура. Это компост. Секретарем парткома никто из дельных людей быть не хотел, поскольку должность эта — пустопорожняя. Куча бумаг, идиотские поручения, обязательные речи «за Советскую власть». Организация надуманного «социалистического соревнования» с дутыми показателями. Пыльные переходящие вымпелы. Постоянные партсобрания, на которых все спят, а потом с облегчением голосуют единогласно, чтобы, наконец, пойти домой. В общем, огромная куча серого мышиного дерьма. Но если человек хорошо зарекомендовал себя на этой должности, то есть выказал любовь к бумагам и отчетам, а главное — стремление любой ценой выполнить руководящее указание, если он не спорил с «параллельным начальством» (партийным, а не цеховым), в райкоме его возьмут на заметку: «способный парень».
Как правило, по партийной линии начинали продвигаться те, кому нечего было сказать в своей основной профессии — люди творчески бездарные, но склонные к пустой организационной суете и регулярному написанию отчетов по старым калькам, где меняется только дата, шапка и ссылки на решения очередного съезда или Пленума. Нормальных людей на такой работе охватывает сосущее чувство бездарно проходящей жизни.
Покойный экс-премьер Правительства России Виктор Черномырдин вспоминал: «Приходишь на Пленум, все старательно записываешь, а когда возвращаешься в свою парторганизацию, чтобы доложить о принятых решениях, понимаешь, что говорить-то не о чем…»
Но есть сорт людей, этаких Акакиев Акакиевичей, которым серая суета нравится. Такого старательного парторга заметят. И если он почувствует это, ощутит возможность роста по партийной линии, его поведение по отношению к коллегам изменится. Раньше он, как всякий парторг или политинформатор, стеснялся своей роли, поскольку ведь все всё понимали! Все осознавали ненужность этой чисто религиозной партийно-советской ритуалистики, и потому главной задачей приличного человека, попавшего на эту должность, было по возможности зря не напрягать коллектив. Но решив расти по этой линии, человек психологически отделяется от нормальных людей, перестает стесняться своей роли. С этого начинаются падение и взлет — моральное падение и карьерный взлет. Добрый сержант превращается в злого. Он уже не отбывает службу в Красном уголке, а усердствует. Он ориентируется уже не на сослуживцев, а на партийное начальство.
И вот человек уже в райкоме. И пошло-поехало. Второй секретарь, первый секретарь. Потом обком… Он уже — номенклатура. Новая аристократия. Правящий класс. Попасть в эту серую аристократию можно, вылететь оттуда — практически нет. Именно поэтому она и является классом. У класса буржуазии неотъемлемая собственность. У класса номенклатуры — неотъемлемая власть. Даже пенсию номенклатурщик получает не такую, как простонародье, а персональную. Он пенсионер особого значения — республиканского или союзного.
Если номенклатурщик не справляется с работой, его будут перемещать по горизонтали, с одной руководящей должности на другую — начальником цеха или бани, кинотеатра или производственного отдела в партийном аппарате, директором ресторана или главным редактором… Не важна отрасль, важна Табель о рангах. Важен уровень, горизонталь. Человек достигает уровня некомпетентности и на нем остается. Директор мукомольного предприятия в партийной Табели о рангах равен директору домостроительного комбината, а главный редактор газеты — заведующему промышленным отделом обкома. Если человек совсем проштрафится, его в наказание «бросят на сельское хозяйство». (Это считается гиблой работой, поскольку сельское хозяйство убито большевиками напрочь и представляет собой нереанимируемую черную дыру. Туда заливаются миллиарды — с нулевой отдачей.)
Вот лишь несколько примеров неотчуждаемости власти номенклатуры.
Посол СССР во Вьетнаме Лаврищев за разные прегрешения в 1956 году снят с должности, уволен из МИДа и назначен начальником сектора в Институт мировой экономики и международных отношений, хотя никогда в своей жизни не занимался научной работой. Назначен, конечно, с персональным окладом.
Бывший советский посол в Югославии Вальков изгнан с работы. Но изгнан не в никуда, а на должность заведующего отделом в упомянутом выше институте.
Референт Международного отдела ЦК КПСС Коломийцев за безобразную пьянку и дебош уволен со своей номенклатурной должности. И также брошен на научную работу — заместителем директора Института Латинской Америки АН СССР.
Товарищ Поляков из того же Международного отдела ЦК КПСС в пьяном виде жестоко оскорбил представителя иностранного государства. Незамедлительно уволен. И направлен поднимать науку — назначен ни много ни мало ученым секретарем Института всеобщей истории. С персональным, разумеется, окладом.
Товарищ Аллахвердиев — первый секретарь горкома — скупал золото у знаменитого и расстрелянного потом барыги Рокотова. Уволен с треском. И назначен начальником Госкомитета по профессионально-техническому образованию.
Вышеуказанного товарища сменил на должности первого секретаря горкома некто Насруллаев, который вскоре вляпался в грязную историю с изнасилованием. С треском снят с должности! Назначен министром связи в Азербайджане.
Заместитель заведующего Отделом информации ЦК товарищ Решетов уволен по политическим мотивам (при разгоне «антипартийной шелепинской группировки»). Назначен главным редактором в один из журналов. Маленько отсиделся, а затем стал заместителем председателя Гостелерадио.
Первый секретарь райкома в Баку товарищ Мурадалиев попался на прегрешениях в виде чудовищных приписок. Все приписывают, но совесть же надо иметь! Снят с работы. Назначен министром бытового обслуживания.
Первый секретарь райкома в том же городе Мамедов попался на взятке — положил на сберкнижку жены умопомрачительную по тем временам сумму — 196 тысяч рублей. Снят с должности. Переведен на руководящую работу в МВД.
…Поскольку официально на государственные и хозяйственные должности должны назначать государственные органы, партийные решения не афишируются. Знающий эту кухню изнутри Восленский так описывает процесс принятия кадровых решений в СССР:
«Когда решение, как принято говорить на номенклатурном жаргоне, «вышло», или «состоялось», оно изготавливается начисто и выглядит так. На бланке с черной надписью сверху «Коммунистическая партия Советского Союза. Центральный Комитет» (или «Московский городской комитет», или «такой-то районный комитет») ставится дата, пометка «Строго секретно» и, с отступом, номер решения и его подчеркнутое заглавие («1984. Об утверждении тов. Иванова И. И. начальником управления…»), а затем — традиционно лаконичный текст, повторяющий заглавие: «Утвердить тов. Иванова Ивана Ивановича начальником управления…». Ниже ставится подпись: «Секретарь ЦК (ГК, РК)» и его факсимиле. На подписи — аккуратный оттиск круглой печати: по кругу «Коммунистическая партия Советского Союза», в центре вытянутым фигурным шрифтом — «ЦК» (или другой комитет).
Оформленная таким образом бумага направляется в то ведомство, которое формально назначает на данную должность. Офицер фельдъегерской связи КГБ привозит эту бумагу в светло-зеленом конверте с надписью «Секретариат ЦК КПСС» (или другой принявший решение комитет). Передать бумагу полагается начальнику лично, и он сам должен расписаться на квитанции, приклеенной к конверту. Если товарища Петрова нет, фельдъегерь должен звонить своему начальству и только с его разрешения может оставить бумагу под расписку секретарше Петрова.
Начальник сам вскрывает пакет и по прочтении сдает бумагу в секретную часть, где она будет храниться в сейфе в папке «Решения директивных органов». На основании этой бумаги (однако без ссылки на нее) Петров издает свой приказ о назначении.
Товарищ Иванов И. И. включен в номенклатуру. Вкусивший от сладкого плода власти еще на посту секретаря парткома, он может наслаждаться теперь ею неограниченное время».
Так происходит пополнение этого совершенно необычного класса в человеческой истории — класса рафинированной бюрократии. По сути, в России был поставлен интереснейший эксперимент — может ли долго функционировать страна, в которой правящий класс не обладает правом частной собственности на вещи, но обладает правом частной собственности на чистую власть, отделенную от вещей. Эксперимент был жестоким и с предсказуемым результатом. И мне жаль только, что выпал он на долю моей страны.
Невозможность отчуждения власти есть главнейший признак этого класса. Если при Сталине отчуждение власти происходило вместе с усекновением главы бюрократа, то после смерти тирана власть стала неотчуждаемой, а класс застыл, сформировавшись и загустев, словно холодец.
Как происходила ротация кадров при феодализме? Почти никак. Если ты родился аристократом, ты аристократ. Дворянство можно было получить, но в совершенно исключительных случаях. А вылететь из дворянства — никак. Социальных лифтов практически нет. Тем временем прогресс и развивающиеся технологии («производительные силы», по Марксу) позволили сформироваться целому слою людей, обязанных своим богатством не рождению, а своим способностям. Старая политическая система запирала их. И была взломана буржуазной революцией. Настала свобода и юридическое равенство. Пришла эпоха социальных лифтов. В результате в сегодняшней Америке 80 % миллионеров (современной элиты) — «самодельные»: они не получили свои миллионы в наследство, а создали их сами, с нуля. Как в этих условиях происходит ротация элиты, как она обеспечивается свежей кровью? Самым естественным образом — путем «социального кипения»: буквально за три поколения бездарности, получившие миллионное наследство, проматывают его, опускаясь на дно. А наверх всплывают лучшие.
А как происходила ротация в СССР? После Смуты начала XX века, когда старые элиты были выметены ветрами истории, наверх всплыли новые таланты и масса шлака. Начал активное формирование новый правящий класс партийной номенклатуры. Он быстро занял все руководящие вакансии. И ротация в нем происходила просто и незатейливо — людей расстреливали. Я уже упоминал фразу высокого советского руководителя о репрессиях: «Мы снимали людей слоями».
После хрущевских времен начался застой. Геронтократия прочно закупорила собой верхушку власти. При Сталине Павел Рычагов стал генералом, начальником Главного управления ВВС и замнаркома в 29 лет (а через год расстрелян). А в эпоху застоя Михаил Горбачев, на шестом десятке вошедший в Политбюро, считался «перспективной молодежью».
Разумеется, и дети номенклатуры относились к правящему классу, если не по праву рождения, то по факту рождения. Оно и понятно: вы же не думаете, что сын министра, члена Политбюро или Генсека пойдет работать дворником? Скорее небо упадет на землю.
Сын Сталина Василий до 30 лет стал генералом и командующим авиацией Московского округа.
Сын Брежнева Юрий с молодых лет уже замминистра внешней торговли с правом выезда за границу. Барин и выжига, который в парижском стриптиз-баре дал официанту на чай сто долларов.
Дочь Косыгина Людмила — директор Государственной библиотеки иностранной литературы.
Сын Микояна Серго — главный редактор журнала «Латинская Америка».
Сын Громыко Анатолий — директор Института Африки АН СССР. Он африканист? Нет. Предыдущее место его работы — посольство СССР в ГДР.
Зять Хрущева Алексей — главный редактор «Известий» и член ЦК КПСС.
Сын Андропова Игорек — посол в Греции.
Все вышеперечисленные должности, занимаемые «детками», — номенклатурные.
В результате размножившиеся и несменяемые элиты закупорили все сосуды системы. Таланту стало уже не пробиться, потому что все места и местечки заняты. Именно в это время родился знаменитый советский анекдот.
Генерал разговаривает с сыном:
— Вот сынок, окончишь школу, поступим тебя в военное училище, отучишься, начнешь службу и так постепенно, постепенно и до генерала дослужишься.
— А почему не до маршала?
— Потому что у маршала свои дети есть.
Революции и катаклизмы начинаются с остановки социальных лифтов, закупорки социальных артерий и сверхвысокой концентрации элит у кормила власти, когда снизу подпирают, а сверху запирают. Кровь в социальном организме должна не застаиваться, а течь — лучше не как при Сталине (в прямом смысле), а как при капитализме. Давно и не мною замечено: революция начинается, когда элитам у корыта становится тесно. Тогда рой делится, и начинается внутренняя война или внешняя колонизация.
Но в хрущевской середине XX века до падения камушка страны вниз по естественной баллистической траектории нужно было еще подождать добрых три десятка лет. Ибо тогда только-только началось застывание класса, его превращение в студень, который не может течь по сосудам социального организма. Механизм этого превращения понятен: аристократам не нравится, когда их казнят. Дворянам понадобились екатерининские вольности. А холопы?
А что холопы?..
Номинально все в стране принадлежало народу. Номенклатуре не принадлежало ничего, кроме власти. Но поскольку номенклатура не была ни сменяемой, ни выборной, по факту все в стране принадлежало ей. В том числе и народ. Тот же Восленский приводит любопытный эпизод, которому он был свидетелем:
«Мне запомнилась точная формулировка ситуации [с народом], данная Дмитрием Петровичем Шевлягиным. Как-то в 1952 году поздним вечером я был у Шевлягина в ЦК, где он занимал тогда пост заведующего итальянским сектором… Нашу беседу прервал звонок по «вертушке»: руководящий работник МИД спрашивал о перспективах дела некоей пары, где он был итальянцем, а она — русской.
— Какие же перспективы, — как всегда неторопливо произнес в трубку Шевлягин. — Органы занимаются этим делом серьезные. Итальянца, возможно, вышлют, а она — советская гражданка, так что ее судьба целиком в руках органов».
Судьба человека человеку не принадлежала. В любой момент всесильное Государство могло вмешаться в его судьбу, отнять имущество, свободу, жизнь. По праву власти. При Сталине карательные органы с той же непосредственностью могли распорядиться не только жизнями холопов, но и жизнями номенклатуры. И потому, продолжает Восленский:
«Четко осознанный факт, что судьба не только обычного советского гражданина, но и номенклатурного работника целиком в руках свирепых бериевских органов, вызывал молчаливое, но глубокое недовольство номенклатуры. После смерти Сталина оно отлилось в формулу, что «Сталин и Берия поставили органы безопасности над партией и государством».
Нежелание Сталина обеспечить неотчуждаемость власти номенклатуры являлось фактически единственным кардинальным пунктом ее расхождения со старым диктатором. Это проявилось уже на XX съезде КПСС. Внимательно прочитайте наконец-то опубликованный текст доклада Хрущева на закрытом заседании съезда, и вы убедитесь, что речь там шла только о репрессиях Сталина в отношении номенклатуры. Судьба миллионов рядовых советских людей, истребленных и заключенных при Сталине, явно не интересовала делегатов съезда.
Со свойственной ей определенностью политического мышления номенклатура породила формулу того, что она инкриминирует Сталину. Это не массовые репрессии, не жестокие репрессии, а… репрессии только против членов класса номенклатуры. Остальные были, видимо, обоснованными, и, во всяком случае, репрессированных не жалко: это были обычные советские граждане, судьба которых, естественно, и была полностью в руках органов…»
После смерти тирана произошел тихий и незаметный бюрократический переворот, своего рода «тухлая революция»: спеша обезопасить себя от карающего меча, высшее партийное руководство страны произвело несколько «флегматизирующих» мероприятий, поднявших упавшую после смерти Сталина диктаторскую власть и передавших ее из мертвых рук личности в руки класса. Как это было сделано?
Претендент номер один на диктаторский трон — Лаврентий Берия — был расстрелян, в высших эшелонах карательных органов произведены перетряски, а главное, проведено чисто бюрократическое переподчинение: партаппарат полностью подчинил себе репрессивные органы, запретив КГБ работать против высшей номенклатуры. Отныне и до самого конца красной империи
Страшным КГБ теперь руководил даже не отдел, а сектор — сектор органов КГБ при отделе административных органов ЦК КПСС. Любопытно, что фамилия этого тихого и скромного завсектором, имевшего над собой тьму партийных начальников, была секретной и не печаталась даже во внутреннем списке телефонов ЦК. Было написано просто: «Зав. сектором». И телефон.
И вот этот клерк наблюдал за работой всесильного КГБ. Впоследствии уровень контроля над КГБ было решено все-таки повысить, и теперь над «органами» надзирал уже целый секретарь ЦК — Иван Капитонов, поднявшийся до высот ЦК от простого секретаря по кадрам Краснопресненского райкома партии Москвы.
Для надежности и еще более полного контроля над органами со стороны номенклатуры с определенного момента должность председателя КГБ и министра обороны входила в элиту элит номенклатуры — Политбюро ЦК КПСС. А кроме того, весь высший аппарат КГБ также входил в номенклатуру, являясь частью господствующего класса. К номенклатуре принадлежало также высшее руководство МВД. При этом министерство внутренних дел, как и тайная полиция, находились в ведении клерков из отделов административных органов партии.
А вдруг военные захотят устроить переворот? Министр обороны — номенклатура. Маршалы — номенклатура. Генералы — номенклатура. Но этого мало, ведь трудно сотням и даже тысячам представителей правящего класса держать под контролем миллионы простых людей в форме и с оружием. Поэтому у КГБ и у МВД есть свои дивизии с танками и бронетранспортерами, которые в случае бунта смогут подавить армейское восстание. И именно внутренние войска несут охрану армейских складов с оружием. Самой армии охранять свое оружие партия не доверяет!
Поделиться книгой: