Помоги проекту - поделись книгой:
Пароль «Dum spiro…»
ПРЕДИСЛОВИЕ
Идут годы. Уже дети, рожденные в незабываемый год Победы, давно стали отцами, а тема Великой Отечественной войны остается неисчерпаемой.
Особый интерес представляют книги о солдатах невидимого фронта. И это понятно. Одно дело бороться, идти на смерть на виду у всех, чувствуя локоть товарища; другое — действовать во вражеском тылу, когда приходится в труднейших условиях работать в одиночку, принимать самостоятельные решения, отвечая за каждый поступок только перед своей совестью.
В последнее время у нас издается много книг о разведчиках, и все еще мало (особенно, если учесть возрастающий интерес читателя к мемуарной литературе) книг самих разведчиков.
Повесть Е. С. Березняка, в прошлом командира группы «Голос», — одна из немногих. Именно в силу своей строгой документальности, предельной искренности (автор не скрывает неудач, ошибок, просчетов в деятельности группы) повесть уже с первых страниц захватывает драматизмом и динамичностью. Тут ощущается тот «водоворот жизни», которого порой так не хватает многим полностью или частично вымышленным приключенческим произведениям. «Пароль «Dum spiro…» еще раз напоминает: работа разведчика — это не серия захватывающих приключений, а тяжелый, кропотливый, порой изматывающий труд, требующий серьезной предварительной подготовки, знаний, умения, мужества и всегда полной отдачи всего себя делу, которому служишь.
Евгения Степановича Березняка я хорошо знаю еще по довоенным временам. По долгу службы (я был тогда секретарем Днепропетровского обкома Компартии Украины) мне дважды приходилось рекомендовать его кандидатуру при выдвижении на ответственные посты. Первый раз, когда Е. С. Березняка, одного из самых молодых заведующих районо, направляли на руководящую работу в только что освобожденные западные районы республики; второй — когда над родным нашим городом, над Украиной, над всей страной нависла смертельная опасность.
…На хуторе Николаевка Петропавловского района учительствовал Евгений Степанович Березняк. Для оккупантов он был просто заведующим хуторской начальной школой. Так и не удалось узнать гитлеровцам и их приспешникам, что скромный учитель — коммунист и оставлен на хуторе по указанию обкома как член подпольного райкома партии. Рекомендовал его на подпольную работу мой друг, ветеран партии, секретарь обкома Г. Г. Дементьев. Я охотно поддержал эту кандидатуру, потому что знал Березняка как преданного делу работника. И он оправдал наше доверие, доверие обкома. Два трудных года провел в подполье.
После освобождения Днепропетровска я, встретившись с Г. Г. Дементьевым (он тогда снова работал в обкоме секретарем), узнал, что наш «крестник» — в «длительной командировке», выполняет какое-то важное задание. О дальнейшей судьбе Е. С. Березняка — капитана Михайлова — «Голоса» — мне стало известно много лет спустя.
С большим интересом прочитал я как первую, так и эту, значительно дополненную, редакцию повести.
Настоящее издание книги «Пароль «Dum spiro…» на русском языке вызвано многочисленными откликами и пожеланиями читателей. В предисловии к нему мне, как военному и партийному работнику, хочется подчеркнуть тот большой эмоциональный, нравственный заряд, какой найдет читатель и на новых страницах, особенно в рассказе о трех жизнях Н. А. Казина — полковника Калиновского, легендарного разведчика, человека удивительной судьбы.
Предчувствием грозовых, трагических событий веет от «Чилийских встреч». И хотя по времени эти встречи отдалены от операции группы «Голос» десятилетиями, в них по праву рефреном звучит боевой пароль: «Dum spiro — spero…». И объединяет их интернациональный долг коммунистов, ненависть к фашизму, несокрушимая вера в торжество марксистско-ленинских идей, глубокая убежденность: любить свой народ, мир — значит оставаться в постоянной готовности — боевой, идеологической, ни на минуту не терять чувства бдительности.
Книга получила широкий резонанс в нашей стране, в братских социалистических странах, в частности — в Польше и Болгарии.
Строго документальную, предельно искреннюю повесть с волнением и, надеюсь, не без пользы для себя прочитает и юноша-школьник и молодой-солдат. Многое скажет она сердцу и памяти ветерана войны, всем тем, чья жизнь, подвиг и труд озарены нашей Великой Победой.
К. С. ГРУШЕВОЙ,
ПОЕДИНОК
…Меня словно обложили толстым слоем ваты: удары сыплются со всех сторон, но я почти не чувствую боли. Окончательно прихожу в себя от голосов — резких, гортанных: немцы. Открываю глаза и сразу натыкаюсь на дула автоматов. Рванулся к оружию — руки намертво скованы стальной браслеткой. Лежу и, будто в дурном сне, наблюдаю, как гитлеровцы (по нашивкам узнаю — полевые жандармы) роются в моих карманах, портфеле, рюкзаке. Добыча богатая: батареи радиопитания, немецкие рейхсмарки, польские злотые, американские доллары, пистолет, финка. Мне бы теперь гранату! Не в руки, так в зубы. Взорвал бы и себя, и этих гадов!
Так провалить дело! В самом начале!
Волокут по дороге, но больше не бьют. Слышу: «Гольдфиш, гольдфиш». Это, выходит, я — золотая рыбка, которую хочешь не хочешь, а надо доставить к начальству в живом виде. Откуда ни возьмись — повозка. Туда летит сначала мой рюкзак, затем — я. Долго трясемся по просеке.
Темнеет. Повозка останавливается у жандармского поста Войковице. Вталкивают в каморку. Голова гудит колоколом: провал, провал…
Спокойно! Тебя чему учили умные люди? В панику не впадать. Не терять надежду.
Наваливаюсь на дверь: заперта наглухо. Щупаю массивные стены: бетон. И зацепиться не за что. Прибыл…
А ведь готовились. Как готовились к этой ночи! Всю весну и все лето сорок четвертого года. Впрочем, для меня подготовка началась еще раньше…
Стою со связанными руками перед… командиром Красной Армии. В его уставших глазах столько презрения к «дезертиру», «перебежчику», что я прочел приговор себе еще до того, как тот прохрипел моему конвоиру:
— Зачем привел сюда эту сволочь? Мог расстрелять на месте. У меня и без него забот полон рот.
Так глупо, нелепо погибнуть от рук своих! Все, что угодно, мог предположить, только не это. А оснований для расстрела по тем суровым военным временам было больше чем достаточно. Красноармеец задержал меня почти у линии фронта в гражданской одежде. При обыске обнаружил в кармане пиджака две немецкие листовки — так называемые «пропуска» в плен. В них с наглой категоричностью утверждалось, что Красная Армия разбита, Ленинград в железном кольце, солдаты фюрера уже обстреливают Кремль. Требовалась малость: арестовать командиров, комиссаров, бросить оружие и перейти в плен, где всех ожидала чуть ли ни райская жизнь. При этом предлагалось иметь при себе «смену чистого белья, мыло, котелок и ложку».
Командир читал листовку медленно, вслух. Осунувшееся скуластое лицо бледнело от гнева:
— Куда же ты, лизоблюд фашистский, девал котелок и ложку? Чем будешь на том свете гитлеровские щи хлебать?
Я молчал. Как сказать ему об истинной цели моей «прогулки» у линии фронта? Поверит ли?
Командир недвусмысленно приказал отвести «сволочь», то есть меня, за сарай и… Моя подпольная деятельность, так и не начавшаяся, могла на этом кончиться.
Дальше тянуть становилось бессмысленным. Я выразительно посмотрел на красноармейца:
— Пусть оставят нас одних.
Командир удивился, но требование удовлетворил.
— Выполняю специальное задание командования, — сказал я тихо. — Листовки же прихватил (так оно и было) на случай, если не удастся избежать встречи с немцами.
— Чем, — явно заколебался командир, — вы можете это подтвердить?
— К сожалению, ничем… Подумайте сами, товарищ, уместны ли при встрече с врагом разные справки и удостоверения?
Командир задумался.
Я не очень надеялся на благополучный исход. Но, видно, было в моем голосе что-то такое, чему он поверил. Мы расстались друзьями.
Доверять — не доверять? В тылу врага — это вопрос жизни и смерти. И когда надо было решать уже мне, я не раз вспоминал своего «знакомого» командира, его доверие авансом.
А случалось всякое на войне. Знавал я людей: на словах — кремень, а на проверку — трухляк. Не приведи, судьба, опереться на такого в трудную минуту.
…В январе 1942 года на Днепропетровщине гитлеровцы захватили группу наших товарищей. Я потерял связь с подпольным райкомом. Полицаи разыскивали и меня. На моей квартире перевернули все вверх дном.
С наступлением сумерек я ушел в степь. Ночь застала меня на окраине хутора Солдатского[1]. Тут жил учитель местной начальной школы Перекатов[2]. С этим человеком я в свое время, как говорится, пуд соли съел. Ко мне он относился по-дружески. Я предположил, что Перекатов должен быть дома. В армию его не взяли по состоянию здоровья. Эвакуироваться не успел.
Подойдя к усадьбе учителя, оглянулся — ни души. Хорошо зная расположение комнат, осторожно постучал в кухонное окно. Хозяин дома, несколько раз переспросил «кто» и открыл дверь. В сенях при тусклом свете керосиновой лампы он оглянул меня с ног до головы.
— Евгений Степанович?! Вы… — проговорил дрожащим голосом.
Я спросил, не могу ли у него переночевать. Уйду на рассвете. Он решительно замахал руками:
— На хуторе карательный отряд… Я вас не знаю, вы меня. Каждый сам по себе — такое теперь время.
Что делать? Ночь. Мороз до 40 градусов. В Солдатском никого, кроме Перекатова, не знал. Ночью дорога, улицы патрулировались гитлеровцами.
— Тогда, может, в коровнике разрешите переночевать?
Перекатов зло зашипел:
— Уходите… Сейчас… Немедленно.
И этого человека я считал чуть ли не другом!..
Захлопнулась дверь. Мелькнула тень с лампой.
Огородами я вышел в поле. В километре от хутора стоял осиротевший, никому теперь не нужный комбайн. Он-то и «приютил» меня на ночлег.
Тут не так мело. Тянуло ко сну. Странная сладкая истома разлилась по всему телу. Запахло свежескошенным сеном, медовым запахом цветов. Я оказался на лугу. И поплыл в зеленой лодочке. На какое-то мгновение вырвался из плена видений и понял, почувствовал: замерзаю. Снег занесет следы. Закоченеешь, и найдут тебя весной… Ну и пусть… Безразличие охватило меня. Спать… Спать…
Нет! Я еще живой. Не сдамся! Вывалился из комбайна. Ватные ноги совсем не слушаются. Делаю шаг, другой. Падаю. Поднимаюсь, снова падаю. И снова поднимаюсь. Нет, не сдамся!..
Теперь в камере, вспомнив Перекатова, я вновь словно пережил ночь в комбайне. Как это ни странно, именно тот давний эпизод встряхнул меня, заставил взять себя в руки.
Спокойно! Спокойно! Проанализируй все сначала. Где допущена ошибка?
Вновь и вновь перебираю в памяти события последних дней…
Больше месяца мы ждали этой минуты, когда скажут: летим.
Последний раз всей группой отрабатываем сигнал сбора: водим финкой по лопате. Звук скрежещущий, как у ночной вспугнутой птицы. Придирчиво «допрашиваем» друг друга.
Наконец-то подошла штабная машина. На аэродроме нас встречает полковник «Павлов» (про себя мы называем его Батей). Наша группа подчинена ему. С ним будем поддерживать связь.
Почти час летим над освобожденной территорией. На прифронтовом аэродроме под Жешувом нас уже ждет специальный самолет ЛИ-2. Приятная новость: войска 1-го Украинского фронта штурмом овладели Сандомиром. Продолжая бои по расширению плацдарма, наступающие войска заняли десятки населенных пунктов, завершили окружение группировки противника и ведут успешные бои по ее уничтожению.
Мы в гражданской одежде, и наше появление на фронтовом аэродроме, да еще в День авиации — сенсация. Летчики принимают нас за артистов. И все интересуются, когда начнется концерт. Ну что ж, артисты так артисты. Со штурманом нашего ЛИ-2 уточняем программу «концерта». По карте определяем координаты высадки.
Пилот хмурится:
— Вы нам, черти этакие, всю музыку испортили. Думали выпить свои законные фронтовые в честь праздника. Ну ничего: высадим вас тютелька в тютельку.
В 21.00 пришел инструктор, бог парашютистов. Дотошный. Придирается. Пробует на вес каждый рюкзак. Иначе нельзя: из-за перегрузки можно и без ног остаться.
Инструктор тщательно осматривает парашюты. Заметив на нашей радистке огромные сапоги сорок второго размера — других на складе не нашлось — недовольно хмыкает. Заставил ее намотать еще одну пару портянок. Наконец все готово. Начинается погрузка.
— Ну, ни пуха ни пера, — говорит инструктор, и лицо его становится каким-то растерянным, виноватым. Видимо, трудно оставаться, когда другие улетают. Очень трудно.
Но у войны свои неписаные законы и сюрпризы.
Инструктор вскоре после наших проводов, можно сказать, дома, на своем летном поле, попал под бомбежку и был убит шальным осколком.
Все это случилось потом. А тогда, в последние минуты пребывания на Большой земле, мне почему-то особенно запомнились его виноватые глаза.
В 23.00 самолет вышел на старт, быстро оторвался от дорожки, начал набирать высоту. Вот и линия фронта. Горят какие-то села. То слева, то справа от нас шарят по небу длинные пальцы прожекторов. Через несколько минут к нам прилепился вражеский истребитель. Длинная очередь. Одна, другая. «Мессер» сделал еще один залет, снизу. Предупреждаю группу: возможен вынужденный прыжок. Но истребитель, к счастью, так же внезапно отвалил от нас, как и появился. Летим на юго-запад. Протяжный гудок, пора… Дверь настежь. Сверяем часы: 0.30. Под нами непроницаемая темень. Что ждет нас внизу? Главное — дружнее прыгать, кучно, не рассеиваться. Снова гудок. Первым вываливается мой помощник «Гроза». За ним — радистка «Груша»[3], я — замыкающим.
Мой парашют открывается сразу. Поджимаю ноги. Жду. Земли нет. Странное ощущение: словно завис в воздухе. И куда-то несет, несет. Внизу появляются какие-то светлячки, движутся в одном направлении. Приземляюсь прямо на шоссейную дорогу. Теперь уже можно рассмотреть: светлячки — замаскированные фары машин. Их гул все ближе. Еле успеваю оттащить парашют в кювет. Наготове автомат, граната. Машины мчатся полным ходом. Какие-то обрывки песен, немецкой речи. Кажется, пронесло.
Парашют зарываю в поле. Скребу финкой по лопате — в ответ ни звука. Слышен только лай собак, свисток стрелочника: где-то рядом станция. Откуда она здесь? Не видно и лесных массивов, обозначенных на карте. Голая степь. Дороги — шоссейные, железная. Вокруг населенные пункты. Продолжаю давать сигналы, отзыва нет. Видно, сбросили с большой высоты. И совсем не «тютелька в тютельку», как обещал штурман. Вот и развеяло нас в разные стороны. До рассвета шел полем в юго-западном направлении. Забрел в рощу. Рюкзак, портфель запрятал в кусты. Стал снимать сапоги и вдруг услышал шорох. Почувствовал телом, спиной: кто-то смотрит на меня — пристально, неотрывно. Я за пистолет. Оглянулся: глаза. Огромные, серые глаза. Маленькая косуля в желтых пятнышках. Я тихонько свистнул. Ода вздрогнула: скок — только ножки-спички замелькали. Рассмеялся. Хорош Аника-воин — косули испугался.
Теперь на мне костюм, полуботинки. Забираю с собой документы, деньги. Выхожу к дороге. Трасса становится все оживленней. Появляются первые велосипедисты — местные жители. Их обгоняют тяжелые, груженые военные машины. Уже у самого села встречаю женщин в выцветших косынках. На рукавах нашивки «Ост». Рабыни двадцатого века. Милые девушки, как вам помочь? Все ближе дома, постройки под красной черепицей. Заглядываю в крайний дом. На пороге — старуха. Лицо бронзовое, все в морщинах. Встречает не очень дружелюбно.
— Цо то пан муви? Ниц по-германски не разумье.
Оказывается, я в Псарах. Краков? Краков далеко.
Может, сто верст, а может, сто десять. И граница.
— Какая граница?
— Обыкновенная. Тут Германия, рейх. Там Польша, генерал-губернаторство.
Старуха смотрит на меня, словно я с луны свалился. И вдруг захлопотала:
— Проше пана, каву.
Кофе я выпил, поблагодарил и — обратным ходом, в лесопосадку. Надо осмотреться, обдумать план действий, принять решение. Развернул карту — не обманула старуха. Силезия — вот куда нас занесло. На все заставки ругаю штурмана, пилота. Впрочем, ругай не ругай, а выход один: забрать вещи, самое необходимое и двинуть в сторону Олькуш — к границе. С моими документами в Германии ни в селе, ни в городе показываться нельзя.
Лес оказался редким — не лес, а подлесок, но тянулся в нужном мне направлении на восток. Пересек шоссейную дорогу и снова углубился в уже знакомую мне рощу. Рюкзак, портфель нашел сразу. Все сильнее сказывалась усталость, не спал почти двое суток. Присел на пенек. И незаметно для себя задремал. Разбудили жандармы. И все… Был «Голос», и нет «Голоса». Впереди допросы, пытки. Остается одно — умереть достойно. Но кто сказал, что все кончено? Где вы теперь, мои товарищи? Что с вами? Может, и на ваш след напали гитлеровцы?
Меня на допрос не вызывают. В камеру врываются звуки губной гармоники, пьяные голоса. Суббота. Гуляет жандармерия. Выбросили нас в ночь на пятницу. Гроза и Груша, если их не задержали, успели далеко уйти. Все глуше звучит назойливая песенка о незадачливом ефрейторе. Проваливаюсь. Просыпаюсь. В первое мгновение никак не могу понять, где я. Бок по-прежнему ноет. Голову разламывает от боли. С трудом отрываю ее от цементного пола. Жандарм молча ставит рядом со мной кружку воды, бросает кусок хлеба и уходит, трижды поворачивает ключ в замке. Есть совсем не хочется. Но воду выпиваю залпом.
Воскресенье… Меня все еще не вызывают. Начальство, видно, отдыхает. Мне это на руку. Кажется, я снова задремал днем. Как бы то ни было, к вечеру настало какое-то просветление. Головная боль прошла. Мысль снова заработала четко. Допрашивать будут ночью или утром. Броситься на конвоиров и офицеров? Хорошая смерть, легкая смерть. До пыток не дойдет. Кто от этого выиграет? Не ищешь ли ты легкой смерти, капитан Михайлов? «Герой, кто погибает с честью, но дважды герой тот, кто выполняет свой долг и остается в живых» — этому тоже учили в разведшколе. Учили искать выход из самых безвыходных положений.
Помнится, вскоре после войны мне попалась небольшая повесть Казакевича. Прочитал запоем. И до сих пор из всех книг об армейских разведчиках не знаю ничего лучше «Звезды». Так точно, с таким знанием деталей, так поэтично о разведчике еще никто не писал. Одно место мне особенно дорого.
«Надев маскировочный халат, крепко завязав все шнурки — у щиколоток, на животе, под подбородком и на затылке, — разведчик отрешается от житейской суеты, от великого и от малого. Разведчик уже не принадлежит ни самому себе, ни своим начальникам, ни своим воспоминаниям. Он подвязывает к поясу гранаты и нож, кладет за пазуху пистолет. Так он отказывается от всех человеческих установлений, ставит себя вне закона, полагаясь отныне только на себя. Он отдает старшине все свои документы, письма, фотографии, ордена и медали, парторгу — свой партийный или комсомольский билет. Так он отказывается от своего прошлого и будущего, храня это только в сердце своем.
Он не имеет имени, как лесная птица. Он вполне мог бы отказаться и от членораздельной речи, ограничившись птичьим свистом для подачи сигналов товарищам. Он срастается с полями, лесами, оврагами, становится духом этих пространств — духом опасным, подстерегающим, в глубине своего мозга вынашивающим одну мысль: свою задачу».
Тут все точно. И во многом напоминает сборы, уход на задание нашей и подобных ей групп. Но герои Казакевича — дивизионные разведчики. Они даже не снимали свою форму. По ту сторону фронта Травкин для своих оставался Травкиным, Мамочкин — Мамочкиным. Они действовали в ближнем тылу считанные дни, редко — недели. Как правило, работали автономно, полагаясь только на себя. Им не нужны были легенды. А нам предстояла работа за несколько сот километров от фронта, в глубоком вражеском тылу. И обязательно среди людей, хороших и плохих, возможных союзников и… врагов. Мы не могли к ним явиться безымянными, как лесные птицы. И, не зная настоящие имена даже друг друга, надолго отказываясь от прошлого, от своего «я», мы упорно, настойчиво вживались в новые имена, в новую, выдуманную для нас жизнь, в свою легенду.
Десятки людей трудились над каждой такой легендой, сверяя имена, факты, детали. Малейшая ошибка могла привести к провалу.
Наша ближайшая цель — легализация в Кракове. Легенды и должны были оправдать прибытие группы в этот город. Так мой помощник Гроза стал жителем Львова. Согласно легенде он работал на одном из заводов, бежал от большевиков. Радистка Груша по легенде — Анна Молодий. Воспитывалась в детском доме. Из Винницы была отправлена в рейх. Работала в Берлине на военном заводе. По состоянию здоровья освобождена от работы. Теперь пробирается домой. У Груши документы — комар носа не подточит: аусвайс — удостоверение, немецкий паспорт, врачебная справка. Штамп, печать — все настоящее, на бланках, добытых нашими разведчиками.
По-разному врастали мы в легенды. В этом процессе раскрывались характеры моих товарищей. Труднее всего приходилось Груше. Натура цельная, прямая, непосредственная, она вживалась в легенду, ломая себя. Гроза, энергичный, темпераментный, не без артистической искорки, наоборот, входил в новую роль легко, изящно, как, вероятно, делал это на сцене районного Дома культуры.
Поделиться книгой: