Странный остров

Юрий Леднев, Генрих Окуневич

СТРАННЫЙ ОСТРОВ

Фантастическая хроника

Глава первая

АВАРИЯ

Пронзительная синева неба звенела неаполитанской песней. Солнце сияло ослепительно. Его горячие, расточительной щедрости лучи летели сверху вниз почти отвесно, и все, что попадало под их струящийся поток, оставалось без тени, словно тень еще на полпути к земле истаивала от такого жаркого усердия. Величественная равнина вод уходила за горбатый горизонт, в космическую бесконечность, которая начиналась где-то там, на стыке моря и неба.

На берегу, у самой воды, молчаливым контрастом к морскому пейзажу в отрешенных позах сидели на песке три согбенных мужских фигуры. По их трагическому облику было ясно: попали они сюда по какой-то странной случайности.

— Да. Положение наше аховое! В этом нет сомнения, — на распеве, словно читающий со сцены поэт, произнес один и повел широким жестом руки по скалистому берегу и пляшущим на волне обломкам дельтаплана. Потом потрогал пальцем разбитую припухшую губу.

— Туманно и загадочно, как великая тайна сотворения мира, — резюмировал философски другой, поглаживая поцарапанный лоб.

— Надо думать, как выбраться отсюда, а не выражать свои поэтические и философские сентенции! — сердито заметил третий. Потерев ладонью ушибленный локоть, он проворчал: — И надо же было этому проклятому дермоттовскому смерчу выбрать именно нас! Занести в это проклятое место! — Он с прищуром вгляделся в росший недалеко жиденький кустик, словно хотел увидеть там старенький рояль, и чисто по-композиторски выразился: — Веселенькая вокруг нас партитурка! До самой коды сплошная пауза, ни единой живой ноты! — Он издевательски пропел на мотив известной песни беспризорных: «И никто-о не узнает, где погибнем все мы-ы-ы!»

Судя по тону и лексике высказываний, первый обладал поэтическим даром, второй — философским, а третий — композиторским.

После пессимистического монолога третьего все замолчали.

А кругом царила курортная благодать! Но ни один из троих и не подумал ею воспользоваться: позагорать, искупаться, поблаженствовать! Видимо, они не представляли себе отдых на море без профсоюзной путевки, а может, просто паниковали, попав в чуждую их интеллигентскому духу обстановку.

… Подумать только, два часа назад жена Юрия Ольга со свойственной ей страстностью отговаривала друзей от сегодняшних полетов на их новом дельтаплане. Георгий и Орест чуть было уж не согласились с ней, попав под напор женской логики, но, как назло, в этот критический момент Ольга необдуманно поставила в пример мужчинам своего сослуживца и соседа, которого они звали за глаза «подкаблучником», Костю Притчина, являющимся, по мнению женщин, идеальным мужем. Костя, говорят они, не таскается в воскресные дни по всяким мужским делам, а сидит дома, чистит картошку, моет полы, посуду и играет с детьми, а жену отпускает в кино и на вернисажи. Из-за этого аргумента в пользу Кости Притчина повисшая было на «волоске» затея друзей сразу дала полный ход! Приводить в пример мужу Притчина, сравнивать с ним считалось оскорблением для каждого мужчины! Вот так из-за невинного укора женщины и мужского самолюбия и началась вся эта странная история. Тут и подумаешь, кто правит случаем: судьбы веление или наш каприз?!

Ольга, естественно, обиделась на мужчин, особенно на своего мужа Юрия. Но ее тут же успокоила Людмила, жена Георгия, вступив в разговор супругов со своей неистребимой инженерно-технической иронией:

— Да что ты, Оля! Пусть мужчины полетают! Им просто полезно поглядеть на жизнь с высоты. Надо же когда-нибудь расширять кругозор! А то они дальше сигареты в прокопченных зубах никого и ничего не видят. Пусть, пусть полетают птенчики небесные! А мы с тобой, Оленька, на аэробику пойдем! Сегодня при нашем ЖЭКе как раз занятие! Там… — И она заговорщицки зашептала что-то подруге в самое ухо.

Чем только не увлечены люди в своем стремлении усовершенствовать тело и дух! Хатха-йога, лечебное голодание, бег, массажи и… теперь вот властно явилась в мир чудо-аэробика! Мгновенно она захватила, увлекла, взяла в плен всех женщин, сразу воспылавших безудержным желанием производить энергичные телодвижения под ритмическую музыку. Днем и ночью теперь мечтают женщины заниматься только и только аэробикой, как когда-то бегом, сыроедением, прыжками с парашютом. Во всех учреждениях, всех заведениях, а также на фабриках, заводах, стройках, в НИИ, ЖЭКах, — всюду (кроме, пожалуй, армейских подразделений) целыми днями идут разговоры о чудесах аэробики, этих вызывающих в теле сладкий зуд «скачках без коня».

Аэробический аргумент Людмилы пришелся кстати. Не успевший разгореться конфликт-пожар быстренько погас. Друзья, обрадованные неожиданным исходом в споре с женами, тут же принялись упаковывать трехместное чудо НТМ — дельтаплан и умчались за город испытывать свое великое изобретение. Вот как просто и обыденно начинаются трагедии! Вот как развертываются драмы!

Скажем несколько слов про наших героев. Все трое жили в одном городе, на одной улице, но в разных домах. Но что больше всего объединяло их: все они были не от мира сего! Принадлежали они к категории эмоциональных мечтателей, что и породило в них неистребимую страсть к полетам в небе. Конечно, не к таким, как перелёт через океаны и континенты в герметически закупоренном салоне современного лайнера, а к полётам истинным, когда паришь в воздухе и телом, и душой, а сердце наполняется радостью от обозреваемого с высоты мира. Согласитесь: такое ощущение можно получить только при парении на дельтаплане. А поэтому естественно, что наши друзья были членами городского клуба дельтапланеристов «Чайка».

Разве могли они два часа назад предположить, что на самом волнующем месте полёта, когда стрелка высотомера подобралась к рекордной отметке, вдруг при ясной погоде появится сумасшедший вихрь и всё смешается для них в этом мире? А их детище, трёхместный красавец-дельтаплан «Богатырь», мгновенно станет похожим на изуродованную стрекозу? Разве ожидали Юрий, Георгий и Орест, что стихия закрутит их, понесет в воздушном волчке с такой скоростью, что они очутятся на пустынном морском берегу, не успев даже опомниться и что-либо сообразить?

Глава вторая

ПАТ И МАССИ

Тягостное раздумье тянулось бы еще долго, но течение тишины прервал какой-то звук, похожий на междометие. Оно приблизительно выражало нечто среднее между «гжхыг» и «жыгыг». Впечатление было такое, что звук этот вылетел из перерезанного петушиного горла.

Звук скатился сверху и прозвучал совершенно неожиданно. Друзья вздрогнули и обернулись в ту сторону, откуда он исходил. На гребне кручи, прямо над ними, стояли два человека.

Если бы природа задалась целью создать двух ярчайших антиподов, то для образцов она непременно выбрала бы этих двоих, — такую разительную противоположность они собой являли.

Первый был кряжист и невысок. Второй — худосочен и долговяз. Весь облик первого, кряжистого, — от грибной лысины по всей голове и сурикового цвета лица со сливоватым носом до светло-рыжих волосатых рук с сарделеобразными, мясистыми, слегка подрагивающими пальцами — говорил о натуре грубой и пристрастной к частому употреблению спиртного. Настороженный прищур маленьких глазок, постоянно и невпопад меняющееся выражение лица, словно у провинциального актера-ремесленника, выдавали в нем еще и хитрую продувную бестию. Костюм и ботинки на толстяке были настолько потрепаны и избиты, будто их жевал в своей пасти бегемот, а потом, выплюнув, еще и потоптал малость.

У худосочного сразу, с первого взгляда, выделялись руки. Хотя они болтались, как подвешенные за хвосты змеи, но пальцы рук были необыкновенно выразительны. Длинные, цепкие, как у скрипача или пианиста, они отличались какой-то особенной цепкостью, настороженностью, будто готовились коснуться струн или клавишей. Черные густые волосы долговязого струились до плеч. В этих волосах, право, было что-то паганиниевское. Пышная шевелюра обрамляла нездоровое, желтоватого оттенка лицо с выкатившимися на нем крупными, темными, почти печальными глазами и округлым лбом. И, как нарочно, будто вылепленный из гуммозы, торчал некрасивый нос, цвета детского обмаранного задка. Вся его фигура под поношенным, но опрятным свитером и до дыр вытертыми джинсами была хищно напружинена и одновременно выражала заячью готовность отскочить и сбежать при малейшей опасности.

Обе стороны: и аборигены, и пришельцы — выжидающе, молча изучали друг друга. Может быть, так вот лесные наши предки в незапамятные времена, встречаясь впервые в дебрях с иноплеменными существами, безмолвно вопрошали друг друга взглядами: «Кто ты? Будущий друг? Или будущий враг?»

Первым нарушил натужное молчание кряжистый. Он прищурился, будто глянул на незнакомцев через прицел винтовки, и с надсадным сипом выдавил:

— Хорошая сегодня погодка! — И сразу выложил на физиономию такую самодовольную улыбку, будто славную погоду обеспечил он самолично и все на свете люди для него ни кто иные, как самые дорогие гости.

— Для кого как! — тяжко и неопределенно уронил Орест.

— Это уж верно: хорошая погода не для каждого, — согласился кряжистый, и хитрая бестия на его лице вдруг спряталась под маску искренней печали.

— Во всяком хорошем заключено плохое, а в плохом — хорошее, — развил мысль Георгий, никогда не упускавший возможности поумничать.

— Это уж как водится! — подхватил кряжистый и, ловко сотворив на физиономии непринужденность, неожиданно задал лобовой вопрос:

— Вы к нам на остров Благоденствия пожаловали? Ай-ай!

— К вам, к вам, — сердито подтвердил Орест, которого явно раздражал этот тип. — На ваш… проклятый остров.

— Ай-ай! Давайте выкладывайте зачем? — тон был назойливым и бестактным. — Что вас дернуло? Надоело жить? Ай-ай!

— Может, рассказать вам автобиографию и заполнить анкету? — вконец рассердился Орест. Лицо его полыхнуло гневом. Он угрожающе привстал.

— Не надо сердиться, — подобострастно задышал вдруг толстяк и на всякий случай сменил назойливую мину на угодливую. — В этом мире все так сложно…

— «Мы все приходим в этот мир на праздник человеческих общений», — стараясь выправить линию общения, но никак не прояснить запутавшуюся ситуацию, продекламировал Юрий, цитируя строку из совсем недавно написанного им стихотворения.

— Так… понимаю… понимаю… — недоуменно пробормотал толстяк. Потом он почесал за ухом, хитровато подмигнул долговязому и многозначительно буркнул: «Пароль что ли опять сменили?»

— «Каков пароль»? — спросил король, — подхватил отличавшийся необыкновенным слухом Орест.

И тогда, не выдержав словесной эквилибристики, кряжистый вдруг взмолился:

— Не издевайтесь, ребята! Вы к нам с инспекцией, что ли?

И тут наши герои расхохотались. А за ними засмеялись и хозяева. Напряженная ситуация сразу разрядилась, веселье размыло и неопределенность, и настороженность, и недоверие. Барьер, который делает людей чужими, легче всего размыть смехом! Воцарилась добрая габровская атмосфера. Таков уж смех! Божий дар! Бальзам души! Он плавит отчужденность, несет с собой доверие. О, как не хватает нам его в делах серьезных! Этой музыки детства! Создающей гармонию общения!

Но веселая атмосфера была все же нарушена. Долговязый брюнет, который первым перестал смеяться, нагнувшись к кряжистому, что-то шепнул ему, и тот сразу тоже посерьезнел.

— Так, — сказал он, затирая улыбку на лице рукавом. — Значит, вы к нам с инспекцией? Давненько не были! Мы уж и соскучились! — И, крутнув в воздухе растопыренными пальцами, словно ввинчивая штопор в пробку невидимой бутылки, с ухмылкой спросил: — А где у вас… я что-то не вижу… Не слышу… А? Где? Это есть у вас?

Вопрос прозвучал зловеще. Ухмылка была нагловатой. От габровской атмосферы почти ничего не осталось. На лицах друзей появилась растерянность. Они понимали: надо что-то отвечать, а что отвечать конкретно, они не знали.

— Ну? Ну? — настоятельно сипел толстяк, и во взгляде его сверкнул недобрый огонек. Ситуация становилась фронтовой.

И тогда Орест превзошел сам себя.

— Что? — заорал он. — Что ты не видишь? Скотина! Ты, может, этого не видишь? — рявкнул он, показав на обломки дельтаплана. И, сжав кулаки, двинулся на противную сторону. От его вскрика худощавый отскочил за куст, а пролетевшая мимо чайка суматошно взвилась ввысь.

— Хорошо! Хорошо! — замахал сардельками толстяк. — Я вижу, что у вас авария… Понимаю… понимаю… — и он провел несколько раз ладонями по воздуху, словно приглаживая вздыбившуюся шерсть у рассерженного зверя. — Начинайте тогда инспектировать…

Друзья переглянулись. Если их принимали за инспекцию, надо было входить в роль. И первым это сделал опять-таки Орест. Он погладил пальцами подбородок и с начальственным добродушием укорил:

— Разве так принимают начальство? Э-эх! Ты бы сначала нас хоть покормил… Чему только вас учили?

Кряжистый извинительно вздохнул и посмотрел на часы.

— Немножко рановато… хотя у нас здесь не того… но для вас я устрою. — И подобострастно спросил: — Вы не против, если мы с вами заодно… за компанию?.. Отобедаем?!

— Разумеется! — дружно ответила троица. Все заулыбались вновь, и обстановка опять потеплела.

Чувство голода близко и понятно всякому: царю и нищему, академику и швейцару, гению и бездарности, генералу и солдату, верующему и атеисту, редактору и писателю, критику и читателю, — всем, кто живет и дышит. От предвкушения вкусного обеда разделительный рубеж между пришельцами и аборигенами окончательно рухнул.

Поскольку поэтическую натуру всегда побуждает к интимности, Юрий первым предложил:

— Давайте познакомимся! А то даже не знаем, как к кому обращаться…

Толстяк протянул ему руку и представился:

— Патрик. Можно — Пат. Это ближе, — потом, дернув за руку долговязого, который упирался, представил того: — А это Массимо. Масси… — Долговязый так и сжался под взглядами. — Мы с Масси — технические клерки острова Благоденствия.

Мнимые инспектора тоже представились по именам, и вновь испеченная голодная компания дружно зашагала по узенькой тропинке вверх.

Город вырос неожиданно, как в сказочном сне, лишь только наши герои поднялись на береговую кручу. За кустарниковыми зарослями сразу потянулась вереница зеленых коттеджей. Далее шел ярус экзотических деревьев с большими цветами, издающими резкий дурманящий запах, еще выше — опять постройки большим полукругом, затем — снова растительная полоса. И так до самой вершины, где миражем царил дворец из темно-серого камня. Вокруг него стояло несколько урбанистских коробок XX века из бетона и темного солнцезащитного стекла.

Городская улица начиналась без автомобильного шума, без многоголосой суматошной спешки и даже без трехцветно мигающих светофоров. Прохожие бродили вдоль и поперек, неорганизованно и вроде бы бесцельно. Вид у них был какой-то странный, необычный. На груди и на спине у каждого, как большие ярлыки, пестрели надписи: «Я хороший!», «Я счастливый», «Я умный», «Я свободный!». У одной дамы было даже три разных надписи. На левой груди — «Брен — душка!», на правой груди — «Я люблю Брена», а на спине: «Отдамся Брену без остатка!» Видимо, обладательница столь оригинальных заявлений рассчитывала на успех. И она не ошиблась. Наши герои видели, как два дюжих молодца в штатском взяли даму под руки и вежливо повели наверх. Видимо, прямо к предмету ее обожания.

Горожане кучками толпились у витрин магазинов, хотя, несмотря на дневной час, магазины были закрыты: на дверях висели огромные замки. Судя по слою пыли на замках, они не отпирались несколько дней.

Пат остановил процессию у дверей, на которых было нарисовано куриное яйцо, а под ним — банка горчицы. Над дверью горела зазывно неоновая реклама — «Здесь самый лучший в мире ресторан». Буквы светились не все, и потому можно было прочесть что-то наподобие «с-са-лу-ми-сто». Пат с гостеприимной щедростью открыл дверь и широким жестом пригласил войти всех в милое желудку заведение.

Поднявшись по широкой лестнице, компания очутилась в большом зале. Зеркала — от пола до потолка. Большие картины — в багетных рамах. Роспись. Лепнина. Позолота.

Посетителей в ресторане не было. Новоиспеченная компания уселась за один стол, придвинув к нему пятый стул. Трое друзей, притихнув, стали рассматривать ресторанную роскошь, которая внушала робость. И это понятно: очутиться в богатом ресторане с пустыми карманами — есть от чего оробеть!

Однако, первое впечатление от фешенебельного интерьера вскоре стало меняться. Друзья, внимательно приглядевшись, поняли, что вся тутошняя роскошь — ловкая подделка. Вдобавок еще и изрядно запущенная. Лепнина потрескалась. Позолота облезла. Зеркала были столь густо засижены мухами, что почти ничего не отражали. На столах, покрытых грязными скатертями, валялись объедки от трапез минувших дней. Из специй на столах в обилии была только горчица.

В дальнем углу зала за спецстолом сидела группа официанток в униформе и вела разговоры о чем-то веселеньком, то и дело взрываясь звонким дружным хохотом. Они даже не удостоили взглядом вошедших клиентов.

Пат постучал по столу, требуя внимания. А Массимо ехидно хихикнул. Услышав стук, официантки повернулись к мужчинам и стали строить глазки. Словом, повели себя фривольно. Однако сердца наших героев ничуть не встревожились, не заиграли ответной страстью, ибо известно: голодный мужчина — увы, не кавалер.

Пат встал (а Массимо опять хихикнул) и, подойдя к официанткам), стал им что-то объяснять. Те выслушали его и вдруг гурьбой повалили из зала через дверь. Когда клерк вернулся, на его физиономии полыхала ярость. Смачно ругнувшись, он развел руками и произнес загадочную фразу.

— Черт бы побрал Брена. И у этих, кроме эротической программы, никакой другой не заложено…

И тут трое наших гостей, движимые голодом, наплевали на древний завет: «в чужой монастырь со своим уставом не ходят» — и стали требовать жалобную книгу. При этом они грозились, что «этого дела так не оставят».

К удивлению, требование жалобной книги напугало не обслугу ресторана, которой попросту не было видно, а самого Пата. Он стал уговаривать «инспекторов» не поднимать шума, «иначе будет плохо всем-всем…»

— Программу бездействия выдумал сам Брен. Он может обидеться, если его причуда кому-нибудь не понравится. Понимаете?

Друзья-гости, по совести говоря, опять ничего не поняли, но, поразмыслив, кивнули головами, так как знали из собственного опыта: справедливое требование не всегда приводит к торжеству истины.

Неожиданно Пат предложил:

— Я приглашаю всех ко мне! Тут недалеко. У меня кое-что найдется! — Пат выразительно щелкнул себя по горлу.

Орест углубленно улыбнулся, будто в нем зазвучали только что родившиеся аккорды необыкновенного концерта с небывалыми секвенциями, инвенциями, модуляциями, каких еще не было ни у Моцарта, ни у Рахманинова, ни у Шенберга, ни даже у Родиона Щедрина.

Георгий наморщил лоб, будто увидел в своем философском представлении полную гармонию мира.

Юрий просто-напросто потер ладонью о ладонь. Он всегда делал так, когда находил удачную рифму или гриб боровик.

Патрик жил действительно недалеко от ресторана, и через несколько минут голодная группа очутилась у двери одноэтажного, симпатичного на вид зеленого коттеджа. Отперев замок, Пат пригласил гостей в дом. Когда те вошли внутрь, то увидели грязь и беспорядок. Чертыхаясь и расшвыривая по сторонам бумаги и мусор, Пат поднял тучу пыли.

— Опять не убрано! Видал я в гробу этого Брена! Смех, а не президент!

Массимо дернул Пата за руку, и тот, спохватившись, с испугом глянул на гостей. Испуг его был понятен: говорить непочтительно о правителе (вы уже догадались, читатель, что Брен — правитель острова) да еще при инспекторах, у которых черт-те что на уме, опасно. И, как бы оправдываясь за невольно высказанные им слова непочтения к власти, Пат, исправляя положение, сказал:

— Брен — хороший президент! Только помощники у него из синтетики! Хороших людей нельзя пригласить в дом!

И с этими словами Пат повел гостей на кухню. Быстро разложив на столе хлеб, огурцы, селедку, бананы и поставив перед каждым по банке горчицы и по звонкому захватанному хрустальному фужеру, Пат вытащил из жерла камина канистру. Когда он водрузил канистру на стол, в ней выразительно булькнуло. Подмигнув гостям, хозяин отвинтил крышку и начал наполнять фужеры. И сразу кухня наполнилась острым запахом какой-то смеси: то ли антифриза с автолом, то ли ацетона с машинным маслом.

Заметив, что по лицам гостей пробежала судорога отвращения, Пат нежным сипом пресек их привередливость:

— Надеюсь, ребятки, вы не гнилая интеллигенция, — и предложил: — Пейте с богом. Это ликер «Шасси». За встречу! — Он с каждым чокнулся, неуловимым движением отправил содержимое фужера в глотку, будто у него внутри был не орган пищеварения, а туалетная раковина, и, сотворив из банана, селедки и горчицы пиратский бутерброд, стал его жевать.

Поэт, считающий, что все сюжеты для творческих тем берутся из жизни, решил повторить опыт хозяина. Но в нос ему шибануло такой едкой вонью, что он на минутку поперхнулся. Однако Юрий пересилил себя и опрокинул смесь в горло. И сразу же его прожгло по всему пищеводу и кишечнику аж до стула. Поэт чуть не погиб от наступившего удушья. Глотая открытым ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, он закатил глаза и, растопырив руки, запрокинулся на спинку стула. Пат быстро влил ему в рот воды и, постучав по спине, упрекнул:

— Молоко вам пить, сэр, а не «Шасси». Так и загнуться можно… Опыт надо в этом деле иметь!

Пат не знал, что два товарища Юрия, два его сокурсника по Литературному, «имевших в этом деле большой опыт», мирно спят теперь на кладбище. Поэтому Юрий на совет клерка зло чертыхнулся:

— Пошел ты к лешему со своими рекомендациями!..

Пат не обиделся. Он только загоготал.

После инцидента с поэтом Орест и Георгий, побуждаемые гостеприимством Пата, отправили мерзкое пойло в свое интеллигентское нутро, сильно разбавив его из водопроводного крана. Пат на это только укоризненно цокал, как белка.

Ничто так не развязывает мужского языка, как питейный градус. В кухне стало шумно.

Глава третья

НУ И ХАРАКТЕРЫ!

Говорили все сразу, и никто никого не слушал. Шумели о групповом и о личном, вперемежку и кучно. Патрик старался перекричать всех. Внутри у него сипело, хрипело, булькало, как будто у него там располагалась старая фисгармония, у которой порваны меха и обломаны голосовые язычки. Он с надсадой выдавливал из себя звуки, отдаленно похожие на слова, лез к гостям целоваться, чмокая каждого жирными селедочными губами, облапывая масляными руками за щеки, за уши, выкрикивая при этом жутко и протяжно: «Мы-и-л-лыи!» От его хозяйского усердия было противно и больно. Но наша троица терпеливо сносила испытание. Мало того, поддавшись воле хозяина, они сами вступили в пьяную «игрульку», когда мужчины начинают пытать друг друга: «А ты м-ме-ня-а ув-важашш-шшш..?» В общем, шло обычное милое свинство.

Только Масси был угрюм и молчалив. По его глазам было видно: внутри Масси шла какая-то работа, а скорее — борьба. После каждого выпитого бокала он все дальше и дальше отодвигался от стола, пока не уперся стулом в стену. На гостей он смотрел с подозрением, будто это была банда, которая пришла его прирезать. Он несколько раз пытался улизнуть, но Пат зорко следил за движениями коллеги и всегда успевал ухватить его за шиворот.

Расходившийся Патрик парил злым духом над компанией.