Жертвы вечернiя

Въ воздухѣ нависала гроза.

Черныя тучи на русскомъ небосклонѣ съ каждымъ днемъ все сгущались и мутнѣли.

Русскіе солдаты безъ боя сдали нѣмцамъ Ригу и бѣжали съ фронта.

Генералъ Корниловъ настойчиво требовалъ отъ Керенскаго и Временнаго правительства полноту власти для себя, подчиненія солдатъ офицерамъ и права суда и наказанія вплоть до смертной казни включительно за дезертирство, измѣну и нарушеніе дисциплины.

И правительство, и Керенскій все это обѣщали, но ничего не давали и видимо, не хотѣли давать.

Фронтъ разваливался; офицеры гибли и отъ вражескаго оружія, и отъ звѣрскихъ самосудовъ своихъ же бывшихъ подчиненныхъ; солдаты буйствовали, грабили, воровали частное и казенное имущество и съ оружiемъ въ рукахъ разбѣгались по домамъ дѣлить казенную и помѣщичью землю.

А подъ всероссійскій аккомпаниментъ дезертирства, измѣны, подлости, убійствъ, и воровства глава правительства Керенскій безъ устали произносилъ жалкія, преступныя рѣчи объ углубленіи и завоеваніяхъ революціи.

И вся великая страна представляла собою какіе-то Содомъ и Гоморру болтливости, безумія, низости, разврата и великихъ предательскихъ злодѣяній.

Въ гимназіи, какъ и вездѣ, тоже образовались партіи.

Большая часть гимназистовъ подъ вліяніемъ учителей и революціонныхъ газетъ (тогда всѣ газеты были революціонныя) стояли за душку-Керенскаго, значительно меньшая, да и то несмѣло, за суроваго генерала Корнилова.

Къ послѣднимъ все рѣшительнѣе и рѣшительнѣе склонялся и Юрочка.

По всѣмъ прежнимъ внушеніямъ и симпатіямъ онъ стоялъ за свободу, братство и равенство всѣхъ людей на землѣ. Вѣдь объ этомъ писалось въ «хорошихъ» либеральныхъ книжкахъ, въ «хорошихъ» передовыхъ газетахъ, объ этомъ говорилось въ семьѣ, въ школѣ, у знакомыхъ. Но послѣ собственнаго личнаго опыта въ Москвѣ и, особенно, въ деревнѣ Юрочка сталъ догадываться, что въ дѣйствительности выходитъ не только совсѣмъ не такъ, какъ пишется въ «хорошихъ» книжкахъ, въ «честныхъ» газетахъ и какъ говорится вокругъ, а совсѣмъ наоборотъ.

Провозглашеніе свободъ привело не къ братству, равенству и согласію, а къ разъединенію, враждѣ и крови.

И Юрочку удивляло, какъ же опытные, умные, взрослые люди говорятъ и пишутъ неправду. Неужели они заблуждаются или еще хуже — обманываютъ? Но для чего же?

Юрочка всего этого не понималъ, терялся и сталъ думать, что въ свое время все «образуется», какъ недавно еще говорилъ папа.

Но Юрочка замѣтилъ, что этого слова папа теперь никогда уже не произноситъ, а ходитъ молчаливый, подавленный, часто вздыхаетъ и иногда пристально смотритъ ему, Юрочкѣ, съ особенной какой-то нѣжностью и печалью въ глаза, точно хочетъ что-то сказать и не можетъ.

Юрочка понималъ тяжелое настроеніе папы, но тоже ничего ему не говорилъ. Никому не хотѣлось разбереживать наболѣвшую рану.

И въ домѣ у нихъ, какъ и у всѣхъ знакомыхъ и родныхъ, въ послѣднее время все приникло, опустилось, всѣ ходили озабоченные, удрученные, всѣ чего-то ждали, какого-то несчастія. Даже его маленькія сестренки, обыкновенно шаловливый и бойкія, стали значительно сдержаннѣе.

Послѣ неудачнаго похода войскъ генерала Корнилова на Петроградъ, когда самъ верховный главнокомандующій и его ближайшіе сподвижники были объявлены правитель-ствомъ Керенскаго врагами народа и заключены въ Быховскую тюрьму, казалось, что гроза надъ русской землей вотъ-вотъ должна разразиться.

Всѣ чувствовали, что дальше такъ жить нельзя, что должно произойти что-то рѣшающее и роковое.

Бросившіе фронтъ измѣнники-солдаты, погубившіе флотъ звѣри-матросы, неработавшіе рабочіе и выпущенная Керенскимъ изъ каторогъ и тюремъ любезная сердцу этого «диктатора» преступная чернь не скрывали своей наклонности къ большевизму.

Разбои, грабежи и убійства стали обычнымъ, узаконеннымъ тогдашними властителями явленіемъ. Суда и расправы надъ преступниками никѣмъ не производилось.

Весь гнойный соръ народный, его смертельныя болячки, при законной царской власти не смѣвшій и помыслить поднять свою разбойничью голову, раскрыть свою богохульную, смердящую пасть и распустить мерзостный языкъ, теперь всплылъ на поверхность россійской жизни, выступилъ на передній планъ и диктовалъ свою преступную волю ничтожнѣйшему, и презрѣннѣйшему изъ когда-либо существовавшихъ правительствъ.

Воры, грабители и убійцы, предатели, измѣнники и провокаторы, шпіоны и дезертиры, насильники и растлители теперь не скрывались, не стыдились своихъ злодѣяній, но громко, во всеуслышаніе хвастались своими «подвигами».

Ихъ руки были развязаны, ихъ дѣйствіямъ данъ былъ полный просторъ и полная воля.

«Свободы» осуществлялись вовсю.

Законопослушный, мирный, трудящійся обыватель, тотъ, который наживалъ богатства, создавалъ великое государство и на своихъ плечахъ несъ всѣ многообразныя тяготы его, своимъ же правительствомъ былъ отданъ на полный, жестокій произволъ бездѣльникамъ — народнымъ низамъ и отбросамъ. Все въ Россіи перемѣстилось, все перевернулось вверхъ дномъ. Мозги помрачились, разумъ отсутствовалъ, пониманіе испарилось, совѣсть угасла, сердце пламенѣло человѣкоубійствомъ.

Карались люди не за преступленія, не за бездѣльничаніе, не за измѣну родинѣ, не за убійства, грабежи и всевозможныя насилія, а, наоборотъ, измѣнники, предатели и уголовные преступники карали порядочныхъ людей за добродѣтель, за доблесть, за вѣрность Родинѣ, за честную, безупречную жизнь.

Все происходило, какъ въ домѣ умалишенныхъ, когда преступные и психическіе боль-ные берутъ силу, опрокидываются на своихъ врачей, служащихъ и сторожей и безпощадно избиваютъ ихъ, не понимая, что безъ ихъ помощи и опеки и сами обречены на гибель.

А пока обезглавленная и обреченная Россія металась, въ этомъ кровавомъ кавардакѣ и ужасѣ, «диктаторъ» ея, божокъ подлой революціонной черни — Керенскій, совершая преступленіе за преступленіемъ, позируя и кривляясь, какъ жалкій балаганный клоунъ, наводнялъ нашу родину своей глупою растленной болтовней, явно покровительствовалъ человѣкоубійственной пропагандѣ Ленина и Бронштейна — двухъ главныхъ дьяволовъ краснаго соціализма со всей ихъ нечистой сворой, а потомъ на окончательную гибель нашего отечества скрывалъ этихъ дьяволовъ отъ суда и расправы.

Великая Россія корчилась въ предсмертныхъ судорогахь.

Папа нервничалъ, говорилъ, что все идетъ изъ рукъ вонъ плохо и Богь знаетъ, къ чему это приведетъ, но не допускалъ и мысли, что власть захватятъ большевики.

— Нѣтъ, до этого-то не дойдетъ, — говорилъ онъ. — Это немыслимо, этого быть не можетъ. Тогда что же? Анархія? Тогда и Россіи, и всѣмъ намъ конецъ.

Юрочка помнилъ ту грозную осеннюю ночь, когда онъ проснулся отъ какого-то страннаго, отдаленнаго, протяжнаго гула.

Онъ сталъ прислушиваться.

Походило и на глухіе раскаты грома, и на завываніе бури, но не совсѣмъ.

«Что это такое?? — подумалъ Юрочка, и сердце его тоскливо, болѣзненно заныло. Онъ начиналъ догадываться, но не хотѣлъ и боялся вѣрить своей догадкѣ. — Громъ? Нѣтъ, не похоже... Теперь не лѣто. Грома не можетъ быть. Вѣтеръ сорвалъ съ крыши желѣзные листы и хлобыщетъ ими?... — Онъ еще внимательнѣе прислушался. — Нѣтъ».

Густой, протяжный гулъ внушительно и низко стлался надъ спящимъ городомъ и то замолкалъ, точно отдыхая, то черезъ неопредѣленные промежутки, набравшись силъ, снова начиналъ гудѣть.

Сердце Юрочки все тревожнѣе и больнѣе ныло, точно кто-то все сильнѣе и крѣпче сжималъ его желѣзной рукой.

Тоска становилась безысходнѣе.

Онъ долго и напряженно прислушивался, наконецъ, долженъ былъ признать, что гулъ происходилъ отъ пушечной стрѣльбы.

Сомнѣній не оставалось никакихъ.

— Вотъ оно начинается... — въ душевномъ смятеніи прошепталъ Юрочка и почувствовалъ, какъ что-то безформенное, кровавое, кошмарное и страшное надвигается на него со всѣхъ сторонъ и начинаетъ давить, какъ тяжелый прессъ и онъ чувствовалъ, что будетъ давить до тѣхъ поръ, пока вся и всѣхъ не раздавить.

И отъ этого безформеннаго и ужаснаго некуда бѣжать, негдѣ спрятаться, нѣтъ спасенія.

Онъ глубоко, тяжело вздохнулъ, долго ворочался на постели, съ бьющимся сердцемъ прислушиваясь къ рѣдкимъ, грознымъ завываніямъ и наконецъ, измученный, заснулъ.

Вскочилъ Юрочка отъ чьего-то прикосновенія и сразу сѣлъ на постели съ выраженіемъ тоскливаго вопроса на лицѣ.

Ему казалось, что онъ почти не спалъ.

Передъ нимъ стоялъ совершенно одѣтый отецъ.

Его обыкновенно свѣжее, съ легкимъ румянцемъ лицо было теперь блѣдное, но спокойное.

Было раннее утро.

Черезъ опущенныя тяжелыя шторы и занавѣси съ улицы едва проникалъ свѣтъ, за то отчетливо слышалась за окномъ частая ружейная трескотня и характерное татаканіе пулемета.

Юрочка сразу обо всемъ догадался.

Сердце у него оборвалось.

— Ничего, не безпокойся, мой мальчикъ, — произнесъ отецъ, — но поскорѣе одѣвайся. Это выступленіе этихъ негодяевъ-большевиковъ. Вѣроятно, къ вечеру съ ними будетъ покончено, хотя есть слухи, что Петроградъ уже у нихъ въ рукахъ. Вотъ до чего довела политика этого подлеца — Керенскаго.

Съ этими словами отецъ вышелъ изъ комнаты.

Юрочка сталъ поспѣшно одѣваться.

IV.

Цѣлые дни и ночи съ трехъ сторонъ трещали за стѣнами ружья, съ ревомъ, точно большія швейныя машины, строчили пулеметы и изрѣдка, но за то внушительно и грозно врѣзываясь въ гущу другихъ звуковъ и покрывая ихъ собою, выли въ воздухѣ артиллерійскіе снаряды и съ оглушающимъ грохотомъ и громомъ разрывались, сокрушая стѣны и крыши домовъ.

Каждый звукъ выстрѣла, даже револьвернаго, отражаясь отъ безчисленныхъ стѣнъ и крышъ, раздавался раздирающимъ уши звонкимъ, многоголосымъ эхо.

Казалось, что стѣны и крыши зданій представляли собою неисчислимыя, гигантскія, туго натянутыя струны.

Казалось, какіе-то невидимые, безчисленные дьявольскіе пальцы съ нечеловѣческой стремительностью и силой, безсистемно и сумбурно, безперерывно и разомъ во множествѣ мѣстъ ударяли по этимъ струнамъ.

Струны безумно, возмущенно, куда грознѣе и громче, чѣмъ морскія волны во время бурнаго прибоя, рокотали и съ бѣшенымъ ревомъ, трескомъ и громомъ выли и рвались.

А дьявольскіе пальцы, какъ бы неудовлетворенные производимымъ ужасомъ, все съ возрастающими и усиливающимися бѣшенствомъ и быстротой продолжали свое страшное, вопіющее дѣло разрушенія и убійства.

На улицахъ, въ дворахъ и за стѣнами домовъ лилась кровь, валялись мертвыя тѣла и въ болѣзненныхъ судорогахъ корчились раненые.

Демонъ разрушенія и убійства торжествовалъ, празднуя свою человѣконенавистничес-кую тризну.

Уже на другой день уличныхъ боевъ въ нѣкоторыхь частяхъ города запылали зажженные артиллерійскими снарядами дома, огромнымъ, зловѣщимъ заревомъ освѣщая, особенно по ночамъ, безобразную и жуткую картину человѣческой жестокости, безумія, подлости и ненасытимой алчности.

Дворники, лакеи, кухарки, горничныя, прачки, базарныя торговки, приказчики и вся тунеядная уличная чернь, неимовѣрно расплодившаяся за время «свободъ», шпіонажемъ, доносомъ и даже съ оружіемъ въ рукахъ открыто и тайно помогала большевикамъ.

Вся интеллигенція дѣлилась на нѣсколько категорій: одни по всероссійской привычкѣ сочувствовать всякому протесту противъ существующаго правительства и на этотъ разъ тайно были на сторонѣ большевиковъ; другіе — подавляющая часть нашей политически-слѣпорожденной интеллигенціи, той, которая всю свою жизнь со всѣмъ усердіемъ и самодовольной тупостью глупца только тѣмъ и занималась, что своими руками рубила тѣ самые суки, на которыхъ до сей поры такъ уютно и безопасно сидѣла, не отдавала себѣ отчета, что несетъ съ собою ей и Россіи большевистское владычество — и только единичные

люди догадывались, что съ воцареніемъ большевизма — мученическая смерть антипатріоти-ческимъ, распутнымъ и легкомысленнымъ интеллигенціи и буржуазіи, уничтоженіе вырожденческой, развратной культурѣ и невообразимо-тяжкія испытанія, полуистребленіе и полное разореніе всему забывшему Бога и совѣсть, растленному, преступному и жестоковыйному русскому племени.

Они понимали, что большевизмъ — это пылающій адскимъ огнемъ громадный метеоръ, по волѣ карающаго Провидѣнія ринувшійся въ прогнившее сверху до низу, необъятное, смрадное русское болото.

Отъ его тяжкаго, стремительнаго паденія полетятъ во всѣ стороны гнойныя брызги и мутными волнами разольются по лицу всей земли.

Клокоча и пламенѣя, онъ взбушуетъ все загноившееся, зловонное болото, сожжетъ много добраго, здороваго, но сожжетъ и гной, растеряетъ свою ужасающую палящую силу, распадется на части, зароется и засосется тиной болотнаго дна.

И образуется тогда твердая почва, и будетъ добрый матеріалъ, и начнется новое, здоровое строительство.

Домъ, въ которомъ жилъ съ родителями Юрочка, былъ огромный, пятиэтажный, построенный такъ, что узкій дворъ его представлялъ собою дно длиннаго и глубокаго колодца.

Онъ съ трехъ сторонъ обстрѣливался ружейнымъ и пулеметнымъ огнемъ, и жильцы квартиръ, обращенныхъ къ Никитскимъ воротамъ и къ прилегающимъ къ нимъ переулкамъ, съ перваго же дня вынуждены были выбраться оттуда въ другія, болѣе безопасныя помѣщенія, такъ какъ у нихъ пулями были перебиты окна, изрѣшетены стѣны и исковеркана мебель.

Были уже среди мирныхъ квартирантовъ и раненые.

Папа цѣлые дни проводилъ въ помѣщеніи домоваго комитета, образовавшагося въ первый день выступленія большевиковъ и приходилъ домой только ѣсть и спать.

Мама съ сестренками и съ mademoiselle почти не выходила изъ самой безопасной срединной комнаты, въ которой въ обычное время помѣщалась гувернантка.

Юрочка не могъ спокойно сидѣть въ квартирѣ, подъѣздъ въ которую, какъ и всѣ подъѣзды дома, изнутри былъ забаррикадированъ шкапами, ящиками и сундуками и передъ которымъ на внутренней лѣстницѣ поочередно дежурили жильцы.

Отбывалъ свои дежурства и Юрочка, а въ свободное время, выждавъ минуту, когда дворъ переставали обстрѣливать продольнымъ огнемъ, быстро перебѣгалъ его и спускался въ полуподвальный этажъ къ отцу въ домовую контору, а чаще всего прижавшись гдѣ-нибудь къ выступу стѣны, цѣлыми часами простаивалъ въ дворѣ, ко всему прислушиваясь и приглядываясь.

Громовый грохотъ разрывавшихся снарядовъ, гулкое шуршаніе по крышамъ падающихъ осколковъ, безперерывная ружейная и пулеметная дробь, временами сливавшаяся въ одинъ общій оглушительный ревъ, поднимала и возбуждала нервы Юрочки.

Особой робости онъ не испытывалъ: ему было и жутко, и весело; онъ чаще обычнаго смѣялся.

Звуки боя производили устрашающее и величественное впечатлѣніе.

На тротуарахъ и по улицамъ ползали и стонали раненые.

Одинъ разъ у сквозныхъ высокихъ желѣзныхъ воротъ изнутри двора появилась вся въ бѣломъ сестра милосердія, имѣя въ рукахъ большой бѣлый флагъ Краснаго Креста.

Со стороны большевиковъ стрѣльба по флангу поднялась съ безумной яростью.

Въ одно мгновеніе пронзенная нѣсколькими пулями молодая женщина свалилась на землю, выронивъ изъ рукъ прострѣленный флагъ.

Послышался отчаянный крикъ.

Пятна алой крови растеклись на бѣлой одеждѣ сестры.

Она упала за вдѣланными _______въ низъ воротъ, толстыми и широкими желѣзными листами, которыхъ не пробивали пули.

У Юрочки занялся духъ. Съ секунду онъ стоялъ съ пристывшими къ фигурѣ корчившей-ся и стонавшей сестры глазами, потомъ сорвался съ мѣста и не помня себя, среди жужжа-щихъ по двору пуль бросился на помощь раненой. Неизвѣстные мужчины, стоявшіе у ближняго подъѣзда одной изъ квартиръ, упали на землю и, прикрываясь тѣми же желѣзными листами, поползли на помощь къ несчастной.

Юрочка и неизвѣстные быстро втащили раненую въ ближнюю квартиру.

Юрочка дрожалъ мелкой дрожью, лицо его раскраснѣлось, глаза блестѣли. Онъ нервно смѣялся и въ глубинѣ души гордился тѣмъ, что онъ — не трусъ, пролитая же кровь, оказавшаяся у него на рукахъ и на одеждѣ, произвела на него непріятное и тягостное внечатлѣніе.

По утрамъ, когда по взаимному уговору враждующихъ сторонъ бой на нѣкоторое время прерывался, Юрочка съ удостовѣреніемъ отъ домового комитета въ рукахъ бѣгалъ въ сосѣднія улицы въ лавки и покупалъ мяса, хлѣба, масла, молока и газеты.

Мать, дрожавшая за жизнь мужа и дѣтей, никакъ не могла удержать его около себя.

Юрочка со вниманіемъ выслушивалъ разсужденія и толки взрослыхъ о ходѣ боевъ, о шансахъ на побѣду какъ бѣлыхъ, такъ и ихъ противниковъ.

Теперь онъ уже самъ понималъ, что дѣло приметъ очень худой оборотъ, если большевики возьмутъ верхъ.

Онъ этого страшился, хватался за газеты и съ жадностью прочитывалъ ихъ.

Чувствовалось, что многочисленныя полчища большевиковъ, состоявшія изъ солдатъ, матросовъ, рабочихъ и бродячей преступной черни, которымъ такъ или иначе сочувствовала и помогала вся милліонная мужицкая Москва, полчища, владѣвшія всѣми складами оружия, снарядовъ и патроновъ, давятъ своей численностью небольшія, лишенныя артиллеріи, располагающія скудными запасами патроновъ, кучки офицеровъ, юнкеровъ, кадетъ, студентовъ и иной учащейся молодежи.