Право на силу

— К палковныку, — коротко ответил Ибрагим. — Прапор вэлел дэлегацию сапроводыт.

— Дело какое? — осторожно осведомился Данил.

— Нэ знаю. Нам нэ докладают.

«Ну не докладают — так не докладают. Главное, донести помогите, а там уж и сами выясним. Вот интересно, а где, кстати, Ариец?»

Илюха, как скоро выяснилось, был рядом — его тройка вынырнула из бокового проулка уже перед самой опушкой. Бойцы, было, напряглись сначала, но Данил вовремя успел подать знак, что это свои. Группа Арийца — сам Илья, Пашка Бармаглот и Славка Локатор — сразу оценила положение и молча влилась в отряд, занимая круговую оборону.

Так и дотопали до Убежища. Пока спускались в подвал, проходили через тамбуры, да резали на Сашке рукава ОЗК — не снимать же костюм вместе с бинтами и жгутами, — начальник вновь заступившей смены, видимо, успел по внутренней связи доложить полковнику. На выходе из тамбуров их ждал целый комитет по встрече, состоящий из самого Родионыча, Айболита и двух медбратьев. Сашку немедленно погрузили на носилки и унесли в лазарет, а переговорщиков увел к себе полковник. Попросил только на прощанье, понизив голос:

— Дань, ты бы посидел еще на поверхности. Там Пашка сейчас с молодежью — опыта почти никакого… Хотя бы до тех пор, пока я гостей не провожу. А то хрен знает, не отвлекают ли…

Данил вздохнул, плюнул с досады — он-то прилечь надеялся, — напялил новый ОЗК, запас которых всегда хранился в шкафчиках тамбура, где выдавалась чистая одежда, и вновь полез на поверхность.

На улице насупливалось. Солнце, вскарабкавшееся уже довольно высоко, куталось в темные облака, северную часть небосклона на горизонте вообще затянуло серо-свинцовыми тучами. Данил поднялся на крышу, уселся под башенкой, лицом к промзоне, кивком отвечая на приветственно поднятые руки бойцов смены. В начальниках смены сегодня ходил Пашка Батарей — парень помладше года на четыре, получивший погоняло за свою гиперактивность, не дававшую ему ни минуты усидеть на месте. Едва Данил присел — он тут как тут. Уселся рядом:

— Как сходили? Где были-то? Что за задание?

— Военная тайна, — буркнул Данил.

— Да ладно тебе! И так все знают! Че, за войсковыми следили?

— А если знаешь — чего спрашивать? Следили… наследили.

— Сильно Саньку-то подранили? Кто? Как получилось-то?

Данил не выдержал, рявкнул:

— Батарей, твою мать! Отвали!

Пашка аж подскочил от испуга.

— Да ладно тебе… Чё-то ты нервный сегодня…

— Будешь тут нервным! У меня напарника подрали, а ты тут бродишь, сплетни подбираешь!

Батарей, видя, что разговора не получается, отстал. Чего и впрямь лезть к человеку, если у него неприятности.

За Сашку-то Данил, конечно, переживал, но не сказать, чтоб сильно. Айболит и не такие раны, бывало, штопал. Да он и сам вовремя товарищу помощь оказал, перетянул, замотал по всем правилам. Санька больше от болевого шока из строя выбыл, проспится — и уже завтра будет в нормальном состоянии. Ну, наложит Айболит несколько швов — что нам, привыкать, что ль… У Данила, вон, у самого на теле можно десяток-другой боевых отметин насчитать. И на спине, и на груди, и на ногах… И левая скула, вон, наискось, от виска до губы располосована, чудом глаз не задет. Даже на заднице есть — по молодости еще было, выродок обеспечил.

И все-таки хоть и не сильная — но тревога была. Сашка ведь — как брат. Росли-то вместе, он всего на пару лет моложе Данила. Да и редко у каких братьев такая дружба и взаимовыручка, как в спарке у сталкеров! Вместе по краю ходят. Вместе рискуют, прикрывают один другого. Ведь и раньше вот бывало, что друг друга на себе до жилища перли! Бывало, что Данил Сашку, вот как сегодня, а бывало, что и совсем наоборот. А случалось и так, что оба они, держась друг за друга, на площадь перед Убежищем кой-как выползали — а там уж охрана подбирала. Всяко было. Данилу припомнился случай несколько лет назад, когда на них напала здоровенная стая собак, особей в двести, не меньше, — у них тогда гон был, в огромные кучи сбивались — и загнала сталкеров на автобусную остановку неподалеку от вокзала. И там, на крыше, в окружении шевелящейся собачьей массы, бесящейся от близости добычи и невозможности ее достать, они просидели почти трое суток. Пошевелиться лишний раз боялись, чтоб не провалиться сквозь дырявую, проржавевшую насквозь крышу прямо в толпу беснующихся тварей. Данила тогда куснул за ногу матерый кобель сантиметров семидесяти в холке, да так, что кровь сочилась все трое суток, — такое бывало, у некоторых собак в слюне попадались вещества, замедляющие свертываемость. Да еще и башка гудела, жар, лихорадка, ломота в костях — короче, все прелести, которые испытывает человек после укуса мутировавшей твари. Сашка ухаживал за ним — себя не жалел. Ни единой капли воды из гидраторов не выпил — все товарищу. Не спал практически ни минуты — приглядывал, чтоб Данил, впадающий временами в забытье, сильно не буянил и, не дай бог, не проломил своей бычьей тушей ржавую, дышащую на ладан, крышу. Таблетки периодически скармливал, сыворотку колол, да еще при этом успевал от собак отстреливаться. Через трое суток, когда подоспевшая помощь разогнала мутантов и сняла напарников, Сашка от жажды и недосыпа находился едва ли не в худшем состоянии, чем Данил. Они оба тогда у Айболита неделю провалялись. Вот это друг! Настоящий! Именно под такие случаи и подходит сталкерская поговорка: «Сам погибай — а напарника выручай».

Внезапно Данил очнулся, выныривая из воспоминаний. Огляделся — суматоха какая-то нездоровая: народ толпится у западного края крыши, обращенного к промзоне, пальцами вдаль тычут, руками размахивают. Вдруг Батарей, стоящий в центре толпы, что-то заорал. Что — Данил не расслышал из-за противогаза, но люди бросились врассыпную. Забегали, начали подтаскивать цинки с патронами, переносить с восточной стороны пулеметы. Два человека потащили мешки с песком, подняли, дружно хекнув, положили на бетонный бортик. Еще двое приперли следующий, уложили прямо на первый, штабелем. Что за кипиш? Данил поднялся на ноги, выглянул из-за бортика — и, натурально, чуть челюсть не потерял: по насыпи, постукивая колесами по стыкам рельс, медленно катилось огромное, длинное, многосуставчатое металлическое чудовище. Низенький, приземистый тепловоз, тянущий за собой состав. К тепловозу прицеплена цистерна — вероятно, для запасов топлива. Бронированные вагоны в камуфляжной раскраске с торчащими вверх стволами пушек и пулеметов различного калибра и поворотными башнями для кругового обстрела на каждом. И — несколько платформ со стоящими на них танками, повернувшими орудия в сторону вокзала. Все это Данил разглядел буквально за мгновение. В следующий миг он, сорвав со спины винтовку, уже сидел на одном колене, скорчившись за бортиком, и, приникнув к окуляру прицела, шарил прицельной сеткой по бронированному монстру, пытаясь выцелить хоть какую-то мишень. Тщетно — бойницы и амбразуры были тщательно задраены, наружу торчали только окуляры визуального наблюдения на поворотных башнях броневагонов.

Бронепоезд подкатился, постепенно замедляясь, и встал, лязгнув сцепкой, прямо напротив здания. Пушки и пулеметы броневагонов торчали все так же чуть вверх, и даже пушки танков начали демонстративно подниматься, пока не уперлись дулами в насупившееся тучами небо.

— Не стрелять! — Данил аж подпрыгнул от внезапного вопля. Оглянулся — рядом сидел Пашка, подсчитывая вагоны состава. — Раз, два, три, четыре… семь… четырнадцать вагонов вместе с платформами, два тепловоза и цистерна, — поделился он подсчетами. — Откуда такое чудовище?!

— Гости наверняка привели, — ответил Данил.

— Какие гости?

— Э, да ты не в курсе… — Данил вспомнил, какую секретность Родионыч развел вокруг прибывшего к войсковым каравана. — Ладно, чего уж… К войсковым гости прибыли, человек пятьдесят бойцов. Ну и, видимо, это тоже их.

— А нахрена? И че будет? Че делать-то теперь?

— А я знаю? Сиди, приказа жди. Видишь — не стреляет, специально пушки подняли. Значит, что-то им от нас нужно.

— Хрена се — сиди, жди… — Батарей поежился. — Видал, калибр какой? Что мы им с нашими пулемётиками. Как жахнут со всех стволов — размечут на раз! Одни развалины останутся.

— Родионычу-то доложил уже?

— А как же!

— Вот и не мороси. Он наверняка уже сидит, все вопросы решает. Видишь, даже ГБР не выскочило.

— Да я ничё… — пробормотал Пашка. — Подыхать просто неохота.

Уж в этом Данил с ним мог полностью согласиться — как бы дерьмово ни было их существование, подыхать, тем не менее, совсем не хотелось.

— Значит — ждем команды. Военное положение еще никто не отменял.

Батарей промолчал, словно признавая за Данилом право принимать решения и отдавать распоряжения. Да так в принципе оно и было — Пашкина смена состояла практически из одной молодежи до шестнадцати лет, в рейды пока еще не ходившей и смотревшей на матерых сталкеров, какими представлялся им Данил, снизу вверх с раскрытыми ртами.

Жизнь, полная невзгод, лишений и ограничений, не давала надолго задерживаться в детском возрасте. Как и в средние века или во времена войны, дети Убежища очень рано становились самостоятельным. А уж тем более это касалось ребят поколения Данила — ведь в том числе и на них пришлись все нагрузки первых лет, становление общественного строя Убежища, тяжелый труд практически наравне со взрослыми, вся полнота осознания ответственности за каждый свой шаг, каждое свое действие. В семь — уже хороший помощник, в двенадцать — полноценный, отвечающий за свои поступки член общества, в пятнадцать — воин, обращающийся с оружием достаточно хорошо для того, чтобы постоять за себя в случае опасности.

К поколению Батарея таких суровых требований не предъявлялось — жизнь потихоньку налаживалась, и теперь молодежь Убежища даже в пятнадцать позволяла себе достаточно беззаботный образ жизни, хотя и считалась уже вполне самостоятельной. Данил этого не понимал. Как же так может быть? В семь лет он уже работал на фермах, учился и упорно тренировался под чутким руководством полковника; в четырнадцать — первый выход на поверхность, пусть пока и под присмотром старших, а затем и первый самостоятельный выход; в шестнадцать — первый убитый враг. И теперь, в двадцать один, когда счет перевалил на третью сотню рейдов и второй десяток убитых врагов, — он чувствовал себя по сравнению с этими пацанами матерым многоопытным бойцом.

Ждать долго не пришлось. Спустя буквально часа полтора дверь, ведущая на лестницу на первый этаж, открылась, и на крыше, в сопровождении троих переговорщиков и Ибрагима, показался полковник в своем ОЗК с отличительными парными полосками, намалеванными красной краской на правой руке и ноге. Остановился у бортика, долго смотрел на бронепоезд. Четверка визитеров стояла сзади, помалкивала. Насмотревшись, полковник резко развернулся на месте — и в воинском приветствии бросил руку к козырьку своей старенькой армейской кепки, надетой поверх противогаза.

— Честь имею. Батарей, проводи гостей…

Пашка тут же сделал знак двум бойцам смены, и гости в сопровождении караула потопали к выходу.

Родионыч остался. Подошел к Данилу, остановился. Тут же к ним бочком подкрался Батарей — а ну как интересного чего скажут. Повисло молчание.

— Какие новости, Сергей Петрович? — не утерпел, наконец, Пашка.

Полковник задумчиво теребил «крокодильчик» на ОЗК.

— После обеда собрание командного состава, — наконец прогудел он из-под противогаза. — Интересные новости нам принесли… Ой, интересные…

— А что такое? — вскинулся Данил.

— На собрании, Данил, все на собрании. Спасибо, что подстраховал. А теперь иди-ка ты домой, время уже к обеду подходит. Отбейся часиков до трех, а потом как штык у меня. Двигай.

Данил поднялся, по причине бесполезности даже не пытаясь больше расспрашивать полковника, и потопал вниз: старшой сказал отбой — значит, отбой. К вечеру, так или иначе, все станет известно. Оставалось только набраться терпения.

ГЛАВА 6

ОРЛЯТА УЧАТСЯ ЛЕТАТЬ

Занятия по тяжелой атлетике шли по понедельникам и четвергам. По вторникам и пятницам, с шести до девяти вечера, они занимались рукопашкой. А среда и суббота отводились для теоретической подготовки, и Данил, спроси у него, что интересней, — убей, не ответил бы.

Как же потом, спустя три, пять, десять лет, он благодарил себя, тогдашнего семилетнего балбесика, за то, что надумал удрать. Не будь этой глупой затеи — как знать, сложилось бы все так же, как сложилось теперь? Дед, крепко рассерженный выходкой внука, слово свое сдержал — следующим же вечером Даньку — а с ним и Саньку — препроводили к полковнику, который и взялся за них твердой военной рукой. Родионыч был убежден — и ему с высоты своего опыта и впрямь было виднее, — что дисциплину можно привить не только муштрой, но еще и спортом. Так и начались тренировки, положившие начало последовавшей затем куда более серьезной и основательной подготовке к выживанию в условиях поверхности.

Родионыч отчетливо понимал, что такая кротовья жизнь, какую вели обитатели Убежища, — не вечна. И что настанет день — пускай и спустя десять, пятнадцать лет — когда людям все-таки придется выйти наружу. Нужда выгонит, а что еще вероятнее — тоска по солнцу, небу, ветру. Человек не приспособлен к подземной жизни, два-три поколения — и он начнет вырождаться, а этого уже допустить было нельзя. И вот к тому-то времени и необходимо подготовить бойцов, которые смогут обеспечить безопасность рядовых обитателей Убежища, — люди уже знали, что на поверхности буйным цветом цветет иная, пришедшая на смену человеку жизнь.

Уверенность в том, что когда-нибудь подземное заключение закончится, полковнику внушали дозиметры. Если на момент Начала в окошках приборов мелькали цифры вовсе уж заоблачные, то в течение следующих лет регистрируемый фон снизился до трехсот рентген и медленно продолжал падать. Конечно, до полной очистки было далеко, период распада некоторых радиоактивных элементов составляет не десятки и даже не сотни лет, но Родионыч все-таки надеялся, что еще при его жизни людям удастся вернуться на поверхность.

* * *

Первый день занятий начался оригинально — полковник устроил ребятам вступительный экзамен. Кроме Данила и Сашки под его крылом оказались еще его собственный сын Илюха по прозвищу Ариец и Тарас Дума, бывшие тогда еще Илюшкой и Тарасиком. В тот день на орехи досталось всем четверым.

— Перед тем как мы с вами приступим к тренировкам, я хотел бы выяснить ваш общий уровень подготовки, — расхаживая в своем отсеке перед выстроенными в одну шеренгу пацанятами, рассуждал полковник. — Это необходимо для того, чтобы я понял, с какой нагрузкой мы начнем работать. Парни вы уже взрослые, матерые, на Север, вон, собрались, — он кинул полный иронии взгляд на покрасневшего Даньку, — поэтому миндальничать с вами я не собираюсь. Сегодня проведем два теста: тест на общую выносливость и тест на мышечную работоспособность. Во время первого теста вы будете бегать, а во время второго — выполните некоторые физические упражнения… К пробежке прошу отнестись со всей серьезностью, не лентяйничать. Иначе, боюсь, результаты будут как у девяностолетних старичков, и придется мне с вами не спортом заниматься, а лечебной физкультурой… Вопросы есть?

Шеренга молчала.

— Вопросов нет. Тогда вперед, в Большой зал.

Большим залом называлось то самое печально известное бомбоубежище, откопанное по пути к нефтебазе. Убежище это с тех пор практически не использовалось даже под склады — людям было неприятно заходить в то место, которое они помнили мрачным склепом с кучей полуразложившихся тел. Ну а раз такое большое помещение пустует — почему бы не оборудовать из него спортивный зал? Пойдет и это за неимением другого, более просторного. Был еще Малый зал — на первом уровне, — в котором немногие желающие занимались тяжестями, но он для подвижных тренировок не годился. Малый зал был действительно мал, а для рукопашного боя необходим простор.

Сначала они бегали. Прямой, протяженностью в один километр, в Убежище не нашлось, и полковник гонял ребят по трехсотметровому штреку, проложенному когда-то от Большого зала до нефтебазы, — туда, обратно и опять туда. Штрек этот заканчивался гермодверью, снятой с входных тамбуров, за которой находилась разветвленная система ходов, проложенных к днищам емкостей с солярой. Штрек был достаточно просторен, чтобы в нем разминулись два взрослых человека, двигающихся в полный рост, потому для пробежек ребят он подходил наилучшим образом.

Результаты, к удивлению полковника, оказались неплохими. Парадоксально, казалось бы, но факт — дети Убежища, в отличие от детей, росших еще до Начала, не испытывали дефицита подвижных игр и двигательной активности. Коридоры длинные, куда хочешь — туда и беги, и, кроме этой беготни, практически никаких развлечений, в то время как до Начала ребенка было трудновато оттащить от телевизора или компьютера. Родионыч назвал время — три с половиной минуты — на отлично и три сорок — на удовлетворительно. Только Сашка — самый младший все-таки — пробежал на четверку, остальные уложились в твердую пятерку. Полковник был доволен.

— Молодцы! Орлы! Вот это я понимаю! — обойдя шеренгу, он шутейно пожал каждому ребятенку руку. Пацаны сияли. — В мое время не каждый ваш сверстник такое мог осилить. Игрушки на компьютере жизнь заменили. Нет, чтоб в прятки или, там, в догонялки поиграть — упулятся в экран и сидят, по мышке пальцем лупят. Какая уж тут физическая подготовка… Срамота одна! — полковник, сердито нахмурившись, вновь прошелся вдоль шеренги. — Ну что ж, первый тест пройден. Результаты хорошие, и это дает надежду, что такие же будут и во втором.

Как в воду глядел. После пробежки занялись физическими упражнениями. Необходимо было отжаться в упоре лежа, потом сделать «лягушку», затем пресс и, наконец, прыжки вверх из полного приседа. Каждое упражнение выполнялось по десять раз, и, пройдя полный круг из четырех упражнений, нужно было тут же, без единой секунды отдыха, приступать ко второму. Пять кругов — отличный результат — прошли все. Правда, Санька немного смазал последний, но пятилетнему пацаненку, в силу его малолетства, простительно.

Родионыч остался доволен, и с экзамена ребята ушли хоть и измотанные, но гордые: как же — выдержали! Думали, что такая же нагрузка будет и в дальнейшем, — да ошибались. Нагрузки их ожидали гораздо более серьезные…

Полковник взял с места в карьер. Данька — как, впрочем, и все остальные, — не привыкший к серьезным физическим нагрузкам, уползал из зала в сомнамбулическом состоянии. Жутко болели мышцы рук, подгибались ноги, тянуло плечи, спину, мышцы пресса, груди… Он просыпался по ночам, чувствуя, как ломает тело, как печет натруженные днем мышцы, как где-то глубоко внутри, в самой середине мышечного пучка, часто-часто дергает маленький злобный пульс, временами расползаясь по всей мышце пекущей саднящей болью. Со временем, для того чтобы тренировочный эффект неуклонно рос, нагрузки лишь повышались. Если в первый год тренировка шла всего час, причем с довольно длительными перерывами, то спустя три она длилась уже по два с половиной часа, и перерывы на отдых были минутными. Да и работа разительно отличалась от первых дней — она стала куда более напряженной, насыщенной, жесткой.

И все же первые года три это была чисто рукопашка, причем рукопашка очень осторожная — ребят необходимо было сначала приучить к спорту, к нагрузкам, а уж потом постепенно ужесточать требования. И хотя с самого начала рубка шла в полный контакт — полковник, учивший ребят не «по школе», а «по жизни» и не признававший «условно-боевых» единоборств, не допускал никакого «обозначения» удара или полуконтактных боев, — руки и ноги все ж обматывались бинтами из хозяйства Айболита, а под бинты подкладывался толстый слой поролона. Родионыч понимал, что все матерые волки были когда-то обыкновенными несмышлеными щенками и начинали свое обучение с азов. Не дашь же малому ребенку на первой же тренировке нож или саперную лопатку и не заставишь его отмахиваться в спарринге голыми руками, да еще и с применением болевых и удушающих. Перед этим необходимо было наработать общую базу движений, хоть какую-то скорость, силу, выносливость, а уж потом переходить к следующему этапу подготовки…

* * *

— Ошибкой подавляющего большинства бойцов является то, что они отвечают лишь после того, как атакующее действие со стороны противника уже завершено, — расхаживая перед стоящими в одну шеренгу воспитанниками, рассказывает полковник. — Например: вас бьют — вы уклоняетесь или блокируете — и лишь потом начинаете ответную атаку. А то и отступаете, начинаете кружить вокруг противника, выискивая слабые места и выжидая момент, когда вам вновь представится случай атаковать. Это называется — маневренный бой. Это в корне неверно! Ломайте свои инстинкты, которые в панике орут вам, что от удара нужно убегать назад, разрывая дистанцию. Нет, нет и еще раз нет! В этом ваша слабость! Не сломав себя, вы в один печальный момент обнаружите, что в вашем животе торчит нож, а в голове — топор или другой колюще-режущий инструмент. Отвечать нужно уже тогда, когда противник лишь начал свою атаку. Вы должны опережать противника во всем: в скорости мысли, в скорости реакции, в скорости тела. Он ударил, а ваш кулак — а лучше нож — уже торчит в его голове. Он кинул нож — а вы уже с уклоном движетесь навстречу и размазываете его по полу. Ближе к противнику, травматичнее удары! Это — аксиома, без этого принципа вы никогда не победите.

Стоящий справа от Данила Сашка, вымахавший в свои тринадцать ростом с полковника, поднимает руку.

— Да, Саня?

— Сергей Петрович, разве такое возможно?

Брови Родионыча ползут вверх, пока не становятся похожи на крышу маленького домика, нарисованного на морщинистом лбу.

— Кто тебе сказал, что это невозможно? Покажи мне этого человека! — сурово спрашивает он.

— Никто не говорил, но… разве может тело человека развивать такую скорость?

— А как же твой друг работает? — полковник кивает на Данила. — Он пока один среди вас, кто этого добился. Что же отстаете?

По шеренге проносится гул — всем известно, что Данька — мутант, и такие фокусы для него в порядке вещей. И лишь только сам Данил знает, как тяжело ему даются такие скорости и как паршиво чувствует себя после них его тело.

— Ладно, — полковник смягчается. — Понятно, что Данил у нас уникум. Он работает на предельных скоростях, доступных человеческому телу, только благодаря особенностям организма… Но — это вовсе не значит, что вы также не должны к этому стремиться! Работайте над собой — и не сомневайтесь: скорость придет.

Эта особенность Данькиного организма — адреналиновые удары — была обнаружена полковником на первых же тренировках. Стоило парню испугаться или разозлиться — и он краснел. Казалось бы, ничего особенного в этом нет, во время тренировки красными и распаренными были все. Но Данил… тот вообще покрывался какими-то пятнами, бордовыми до неприличия! Родионыч, заметив это в первый раз, даже испугался — вдруг давление у человека? Сердце не выдержит — отвечай потом перед дедом. Немедленно остановил занятие, повел воспитанника к Айболиту. Семеныч тут же принялся за любимчика — зря, что ли, столько лет витаминками его потчевал — и в конце дня все-таки нашел объяснение этому явлению.

— Все очень просто, — рассказывал он Родионычу, сидя вечером в его отсеке за стопочкой неразбавленного спирта. — Ты, Петрович, как и я, человек военный, поэтому должен знать легенду про Цезаря, который подбирал солдат для своей армии по принципу «красный-бледный». Когда этот полководец выбирал достойных воевать в его победоносной армии, он просто ставил очередного кандидата перед собой, бил его по щеке или орал на него и следил за реакцией…

— И зачем? — заинтересовался полковник, доселе об этом не слыхавший.

— Все просто, — повторил Семеныч. — По этому признаку он узнавал, кто перед ним стоит — трус или храбрец. Ты знаешь, что это за орган такой — надпочечники?

— А то, — усмехнулся полковник. — Учили кой-чему… в спецвойсках-то.

— Учили его… — усмехнулся Айболит. — Тебя учили, как сподручнее туда тесак воткнуть… Надпочечники располагаются на почках, охватывая их сверху в виде шапочки. Лекцию по строению я тебе читать не буду, скажу только, что надпочечники выделяют адреналин и норадреналин, гормон страха и гормон ярости. Их еще называют гормонами кролика и льва. Когда мозг воспринимает ситуацию, как опасную или стрессовую, он посылает надпочечникам сигнал, который и заставляет их выделять эти гормоны.

— А при чем же тут бледность или краснота?

— Эти соединения, очень близкие по химической структуре, противоположно влияют на просвет кровеносных сосудов. Именно поэтому человек бледнеет или краснеет. Гормон ярости расширяет кровеносные сосуды, поэтому лицо краснеет, а гормон страха — сужает, потому и наступает бледность. Безусловно, оба этих гормона подготавливают организм к действию в случае опасности, но адреналин, говоря примитивным языком, лучше всего подготавливает организм к бегу — на это ведь тоже нужны силы, — а норадреналин — к бою.

Полковник недоверчиво ухмыльнулся.

— А я-то всегда наоборот думал…

— Многие так считают. Вероятно потому, что адреналин как-то более на слуху, чем норадреналин…

— Получается, что у нашего Даньки выброс норадреналина больше?

— Точно сказать не могу, для этого необходимо проведение специальных анализов, но думаю, именно так. Или, по меньшей мере, — одинаков. Вообще, в норме, в организме обычного человека адреналина выбрасывается в четыре раза больше, чем норадреналина, но бывают и такие исключения, когда происходит наоборот.

— Получается, он у нас шустрый такой не по характеру, а из-за физиологии? — хмыкнул полковник.

— Да ты погоди, — отмахнулся Айболит. — Весь фокус тут не в том, чего именно у него вырабатывается больше, а в том, что его надпочечники выделяют этих гормонов в три раза больше, чем это происходит в организме обычного человека. Если хочешь, такие адреналиновые удары — это и его спасение, и его проклятие. В моменты чрезвычайной опасности или бешенства он будет показывать чудеса отваги, ловкости, силы и скорости, но отходняк поймает такой, что не позавидуешь…

— Тогда почему же проклятие? — удивился Родионыч. — По мне так наоборот…

— Ты солдат и смотришь только на одну сторону медали — на боеспособность. А теперь вспомни — ты ведь наверняка не раз испытывал такие адреналиновые удары — как ощущения на отходняке? Колотит? Руки трясутся, зубы лязгают? Сердце выскакивает?

Родионыч усмехнулся:

— А то…

— А теперь представь, что тебя плющит в три раза сильнее.

Полковник помолчал несколько мгновений и озадаченно крякнул: