Помоги проекту - поделись книгой:
Святослав Сахарнов
Остров водолазов
Остров водолазов
Повесть
Нет сомнения в том, что загадка русских поселений в устье Юкона и на Кенае — одна из самых интересных загадок в истории русских географических открытий.
ГЛАВА ПЕРВАЯ,
В день, когда начались необыкновенные события, описанные в этой книге, я торопливо пересек сквер, обогнул бронзовую глыбу памятника, вбежал в вестибюль Публичной библиотеки.
Мое любимое место на антресолях в последнем зале. Разложив на столе подшивку «Правды», я принялся читать статью о новых газопроводах.
Стол был первым от лестницы. Заскрипели ступеньки. Они повизгивали торопливо и быстро — кто-то спешил. Я поморщился и, подняв глаза от газетных страниц, стал ждать. Над барьером показалась голова Аркадия.
После поездки на Урал мы не виделись полгода.
— Как ты нашел меня? — шепотом спросил я.
Аркадий развел руками.
Наклонясь к моему уху, он горячо забормотал. Сзади начали шикать. Я закрыл подшивку и, взяв Аркадия под руку, повел вниз с галереи, через зал, наполненный шорохом страниц, шуршанием авторучек и гнетущей тишиной пробуждающейся мысли.
В коридоре у окна мы остановились.
— В чем дело?
— Здорово, Сергей!
— Здравствуй.
Аркадий с любопытством смотрел на меня:
— Ты изменился.
— За шесть месяцев?.. Ну, выкладывай. Опять едешь куда-нибудь?
— Курильские острова и Сахалин.
— Командировка?
— Да.
За долгие годы знакомства я изучил Аркадия. Сейчас он начнет излагать свое очередное увлечение.
— Вот.
Мой друг вытащил из пачки бумаг фотографию газетной полосы. Текст, напечатанный иероглифами в две колонки…
— Я не читаю по-китайски.
— Это японская газета. Вот перевод.
«Майнити симбун». Токио, 1923 год.
Хаккодате. 1 августа. Как сообщили местные власти, на острове арестован русский эмигрант Соболевский, задержанный при попытке похитить кавасаки у рыбаков. В полиции задержанный сообщил, что находится на Хоккайдо второй месяц. По его словам, он прибыл, чтобы разыскать свое имущество, погибшее осенью прошлого года при аварии пароходов «Минин» и «Аян». Оставшись без средств к существованию, эмигрант сделал попытку кражи судна. Задержанный отправлен в префектуру Хаккодате и будет выслан за пределы страны.
— Ну и что же? — сказал я. — Обнищавший эмигрант-преступник. Обычная история. О подобном много писали, в те годы. Просто о таких случаях мы чаще узнавали из парижских или константинопольских газет.
— Так-так… А тебя не интересует, что это было за имущество?
— Нет.
— Напрасно. Приходи сегодня ко мне. Нужно, чтобы ты, как моряк, оценил одно газетное сообщение. Вернее, рассказ.
Вечер у меня был свободен, я согласился.
…Ах, Аркадий, Аркадий!
Мы выросли в Харькове в трудные военные годы. С вечера занимали у булочных очередь за хлебом. Темные ночи горели над нашими головами. Они роняли звезды на тусклые крыши домов. Мы сидели с Аркадием на краю тротуара и при свете электрического фонаря перечитывали потрепанную книгу «Путешествие вокруг Чукотки».
…Тусклым сентябрьским днем дежневские кочи прошли мыс. Коричневые, с белыми языками снега, каменные берега тянулись по правому борту.
Пал ветер, и казаки, свернув парус, достали со дна судов весла. Мерный скрип уключин возник над морем. Семь кочей, растягиваясь в цепь, как усталые воины, шли вперед.
Они шли уже третий месяц, то прижимаясь к берегу, то ненадолго отдаляясь от него, от желтых светящихся из-под воды мелей.
— Этот, што ли, тот нос, Семейка? — крикнули с весел.
Дежнев мотнул головой. Точно, он — Большой Каменный Нос. Никто еще не обходил того носу.
Оглянулся Семен. На последнем коче Герасим Анкудинов с людьми. Воровские люди. Бил челом Семейка перед походом — не пускать Герасимко Анкудинова с ним на далекую Анадырь-реку. Всего от таких людей ожидать можно. Ушла челобитная в Якутск к воеводе Василию Николаевичу Пушкину. Да разве удержишь таких — у Герасимки вор на воре, один другого бойче…
Влево посмотрел Семен. Там из-за моря — горы. Белыми зубьями торчат против чукотской земли: А какие — неведомо никому.
Нос остался позади. Белое облачко поползло вниз с каменной кручи, добежало до берега, упало в воду. Понеслась по воде черная полоса: идет буря.
Пройдет семь лет, и напишет в Анадырском острожке-крепости служилый человек Дежнев новую отписку воеводе. Вспомнит те страшные дни:
«…А тот Большой Нос мы, Семейка с товарищи, знаем, потому что разбило у того носу судно служилого человека Ярасима Онкудинова с товарищи. И мы, Семейка с товарищи, тех разбойных людей имали на свои суды».
Выручил тогда Семен Дежнев нелюбимого спутника. Да все равно не судьба. Недели не прошло — бурей унесло четыре коча, на которых плыл торговый человек Федот Алексеев и анкудиновские люди, а его, семейкины, остальные кочи разбило чуть погодя.
«…И того Федота со мною, Семейкою, на море разнесло без вести. И носило меня, Семейку, по морю после покрова богородицы всюду неволею и выбросило на берег в передний конец за Анандырь-реку. А было нас на коче всех двадцать пять человек. И пошли мы все в гору, сами пути себе не знаем, холодны и голодны, наги и босы. А шел я, бедной Семейка с товарищи, до Анандырь-реки ровно десять недель и пали на Анандырь-реку вниз близко моря».
— Они дошли, Серега, — шептал мне в ухо Аркадий. Он помнил все написанное в книге наизусть. — Во давали… А?
Эти бессонные ночи сблизили нас. На всю жизнь я стал восторженным слушателем Аркадия.
Летом сорокового года я поехал в Ленинград. Размахивая облезлым чемоданчиком, я шел по Невскому. В чемоданчике лежали пачка учебников и тетрадь в липком зеленом переплете. В тетради были стихи. Я писал стихи и собирался в военно-морское училище. Я хотел быть флотоводцем.
Война перевернула все. Я ушел с флота сразу же после ее окончания — оказался подвержен морской болезни и чересчур много думал о стихах. Зеленая тетрадь погибла в болотах под Лугой. Ее место заняли другие тетради — тонкие и толстые, в дорогих и дешевых переплетах. Я писал ожесточенно — по одному стихотворению в день. Когда демобилизовали, унес с корабля два чемодана тетрадей. Прямо из порта пошел в редакцию журнала. Я ввалился в кабинет редактора и поставил чемоданы перед столом.
— Что вам? — спросил редактор.
— Я принес стихи.
— Положите на стол и приходите через два дня.
— Они здесь.
Редактор с удивлением уставился на чемоданы.
Я открыл замки. Разноцветный поток тетрадей вылился к редакторским ногам.
— Вы сошли с ума… — прошептал редактор. — Этого не прочесть и за год.
Поэтом я не стал. Ни одно из стихотворений не было никогда напечатано. Я стал инженером. В грустной истории моего напрасного труда — мысль о необязательности первых решений.
Кто знает механизмы, которые, срабатывая, толкают нас в узкие коридоры профессий? Моей специальностью стали газовые плиты — область, прогресс в которой приостановился сразу же после изобретения первой плиты. Кроме того, я женился.
Моя жена была искусствоведом и каждый вечер уходила на совещания. Они обсуждали влияние венецианского стиля на архитекторов, застраивавших Петербург в конце прошлого века, и спорили, была ли во время дуэли надета у Дантеса под сюртуком кольчуга.
Меня мучила неподвижность. Я не мог признать движением ежедневные поездки в метро.
Один раз мне удалось сбежать. Мы проводили газификацию большого колхоза в Заонежье. Три месяца среди бронзовых пламенеющих сосен и причудливых гранитных скал. Однажды я забрел на отдаленный мыс, широким языком устремленный в глубь озера. В небольшом распадке, сплошь уставленном вековыми елями, высветилась часовенка. Едва заметные ступени, выскобленные в граните, вели наверх. Помогая руками, я взобрался на камень. Дверь в часовенку была открыта. Истлевшие тряпки лежали в углу. Я осторожно шевельнул их носком сапога. Из лохмотьев должна была выпасть почерневшая кость. Она не выпала. Но я ощутил прикосновение к тайне.
А Аркадий?
Отвоевав, он стал было журналистом, затем — биологом. Из сонма плавающих, ползающих, летающих, подлежащих изучению, мой друг выбрал морских млекопитающих. Кроме того, каждый отпуск он проводил в самодеятельных экспедициях. Их организовывали группы безумцев, похожих на него. Поиски снежного человека, поездка на Урал, где местные жители регулярно наблюдали полеты неопознанных тел… Снежный человек оказался мифом, летающие тела — чечевицеобразными облаками.
В поездку на Урал Аркадию удалось вовлечь и меня. С тех пор я дал зарок — никогда, ни при каких обстоятельствах не связываться с Аркадием.
И вот я снова иду к нему.
ГЛАВА ВТОРАЯ,
Узкая лестница. Шестой этаж.
Дверь открыл Аркадий. Темным коридором, заставленным полуразвалившимися шкафами и остатками диванов, он провел меня к себе.
Его комнату я любил. Она была вся набита книгами. На самодельных стеллажах сверкали лакированными обложками описания путешествий. Солидно мерцали золотыми буквами потертые томики старых изданий.
Разноцветными пухлыми глыбами лежали журнальные подшивки. На полу, как маленький готовый к атаке танк, стоял включенный в розетку пылесос. На столе горами высились продолговатые ящики карточек.
Я оглянулся, ища вешалку. Аркадий перехватил мой взгляд:
— В коридоре. Разве ты забыл?
Он вынес мой плащ и извлек из-под стола два складных парусиновых стула.
— Садись.
— Итак, ты едешь в командировку?
— Да. На острове Тюленьем искусственно расширили котиковый пляж: взорвали скалы, сделали шире площадки… Надо посмотреть.
— Но это ведь ненадолго.
— Еще Курильские острова. Там открыли краеведческий музей. Ему нужна помощь, обмен коллекциями, всякое такое… Но о музее, вернее о его директоре, потом. Сейчас я хочу показать тебе вот что.
Из груды бумаг на столе Аркадий извлек тонкую старую папку:
— Надеюсь, ты статью из японской газете еще не забыл?
— Нет.
— Лет десять назад, будучи журналистом, я наткнулся на вот такой забавный рассказ. И припрятал его.
Он развязал у папки шнурки и извлек из нее несколько листков, напечатанных на машинке.
— Все это перепечатано с газеты. Читать рассказ долго — много всякой ерунды, я лучше перескажу тебе начало его…
На первом листке жирными буквами было напечатано название газеты «Дальневосточный моряк» и дата выпуска номера — 26 декабря 1922 года.
По утверждению Аркадия, в начале рассказа излагалась история эвакуации большой группы белоэмигрантов из Владивостока. Эмигранты были погружены на пароходы «Аян» и «Минин». Почему-то, вместо того чтобы уйти в Китай или Японию, пароходы направились на север вдоль Курильской гряды. Здесь «Минин» сел на камни, а «Аян» стал поблизости на якорь.
— Теперь читай сам! — сказал Аркадий.
…Когда первый пароход очутился на камнях, с него с помощью пары шлюпбалок начали спускать шлюпки.
— Грузить женщин и детей! — приказал капитан.
Матросы, образовав цепочку, стали передавать из рук в руки ослабевших от страха женщин и самых маленьких пассажиров. После того как загруженные шлюпки отошли, команда принялась за сооружение плота. Его заканчивали на плаву, сколачивая из крышек грузовых люков.
Под все увеличивающейся тяжестью людей, которые непрерывно прыгали на плот, шаткое сооружение все глубже оседало в воду. Ветер подхватил его и понес. Перегруженный плот накренился, люди бросились на один борт. Плот рассыпался и перевернулся. Волны умчали его остатки с несколькими несчастными, которые все еще продолжали держаться за доски.
На судне мастерили уже второй плот, а между тем вода, поднимаясь, подступила к палубе. То и дело раздавались глухие удары — пароход било о камни. Были сорваны и отброшены в сторону несколько шпангоутов. Наконец плот готов. Все остававшиеся на судне, во главе с капитаном, заняли на нем места. И вдруг раздались крики. Капитан поднял опущенную голову. Несколько лиц в штатском волокли по палубе к плоту тяжелый свинцовый пенал.
Вот он погружен на плот.
Плот накренился…
Неужели небо допустит гибель и этих людей?
— Я не разрешаю! — раздался твердый голос капитана. — Сбросить груз!
— Ни за что! — Лица в штатском выхватили пистолеты и, угрожая ими, стали кричать, что они офицеры и приказывают взять пенал.
На помощь капитану пришли матросы. Завязалась короткая схватка, пистолеты полетели в воду.
Поделиться книгой: