Помоги проекту - поделись книгой:
Вы как-то серьезно отнеслись к слишком щедрому высказыванию обо мне г-жи Коноваловой[271] (Скопиченко — ее псевдоним, она автор и участник разного рода спектаклей в Сан-Франциско). Мало ли кто и как, справедливо или несправедливо, обо мне судит! Из подобных суждений я себе венков не плету, но и ответственности за них не несу. Статья из «Звонов Китежа» заинтересовала меня только потому, что в ней впервые дана оценка моим стихам с точки зрения их эзотерической сути, и только поэтому она и попала кое к кому на прочтение. Я ее лавровых листьев даже в борщ не кладу (такового, впрочем, на обед не получаю). Когда Вы пишете: «не такой критики Вы заслуживаете» — я несколько недоумеваю… Почему же все-таки «заслуженной» мною критики нет и высказываются обо мне как будто не те, кому следовало бы? Разгадка может быть отчасти в том, что организацией прессы перед выходом моих книг я никогда не занимался и не буду заниматься, считая это занятие не совсем приличным. Высказывались всегда кому вздумалось. А вот, чтобы не ходить далеко, у Чиннова книга[272] еще только набиралась, а статьи о ней были уже написаны (а то и набраны: Вейдле[273] в «Мостах»), и притом как раз теми, что надо: Терапиано, Адамович[274], Вейдле, а там, гляди, и Иваск подоспеет. Словом, все феи в генеральском литературно-критическом чине принесли к колыбели свои подарки. Я Чиннова как поэта очень ценю (Вы, кажется, не очень?), и я не против похвал ему, но организационная сторона этого дела весьма прозрачна (повторение того, что было и с Одоевцевой): хлопоты, просьба, в результате чего пишут и кто надо, и как надо. А вот с Присмановой, которую я ценю куда выше и Чиннова и Одоевцевой, не то получилось: ни одна литературно-критическая фея не подошла к ее могиле и не произнесла достойного надгробного слова; приходится радоваться, что хоть младшая ее сестра по перу Таубер[275] высказалась на страницах № 64 «Нов<ого> журн<ала>»[276]. А как будто Присманова заслужила лучшие похороны. Не знаю, какие будут у меня похороны, наверное, не хуже, ну, а к колыбелям феи со щедрыми подарками не подошли, за исключением одной: злой (Терапиано). Возможно, что я лучшего и не заслужил!
Статью из «Звонов» пошлите, пожалуйста, по нижеуказанному адресу, приложив записочку, что делаете это по моей просьбе: М-s О. Ylyin, 3760, Clay St., San Francisco 18, Calif<ornia> (Ольга Александровна Ильина).
Сердечный привет! Не забывайте!
Искренне Ваш Д. Кленовский
50
12 сент<ября 19>61 г.
Дорогой Владимир Федорович!
Рад был Вашему письму. Ваши «одностроки»[277] меня, признаться, очень заинтриговали, и за присылку их на прочтение буду весьма признателен. Удивлен я только, что Вы, ратовавший за большие полотна[278], стали вдруг миниатюристом! Я как-то не могу себе представить, как можно в поэзии обойтись одной строкой! Когда-то четырехстрочные «танки» считались пределом лапидарности. Любопытно будет очень познакомиться с Вашим tour de force[279].
Рекомендовать я могу (и очень!) типографию Башкирцева, Ивана Ивановича, в Мюнхене. (Y. Baschkirzew. Buchdruckerei. Hofangerstr. 73. Miinchen 8). У него по моей рекомендации печатали свои книги С. Маковский[280], Филиппов[281], Лидия Алексеева[282], Глеб Струве («Лебединый стан»[283]), Берберова (Ходасевич[284]) и др. Все были очень довольны. Человек он вполне надежный, цены у него недорогие (это подчеркнула в письме ко мне Берберова, избравшая именно Башкирцева после переговоров с разными типографиями в USA и Париже), выполнение заказов не затягивает и именно в издании стихов приобрел уже некоторый навык. К тому же он любит стихи и сам их (весьма наивно, конечно) пописывает. Никого не называя, я запросил его после В<ашего> письма, возьмет ли он сейчас такой заказ, и он ответил: «очень рад получать работы от поэтов, т. к. при этих работах душа отдыхает от мрази политической» и добавил в «стихах»:
Ей-богу, трогательно! — Мою новую книгу[285] он набрал за 3 дня. Т<ак> ч<то> весьма и весьма его рекомендую. Напечатать у него книгу «моего» объема, формата и качества бумаги и обложки при тираже в 700 экз. обойдется около 800 марок, т. е. 200 дол<ларов>, но едва ли кто печатает таким высоким тиражом, т<ак> ч<то> будет дешевле, да и формат можно взять меньший. Договариваясь с Б<ашкирцевым>, пусть поэт предупредит, что пишет ему по моей рекомендации.
Насчет «одобрения» и «ободрения» у Чиннова Вы это очень верно заметили. Читали ли Вы № 7 «Мостов»? Там еще и Вейдле спел ему панегирик… «Мастерство, которое выше мастерства»!![286] И дался ему, Вейдле, почему-то чинновский «Иван Иваныч»[287] с восемью глагольными рифмами в 14 строках (я не против таковых, но в меру) и довольно курьезным «рыданием смерти» над гибелью полнейшего человеческого ничтожества! Ну а насчет организации хвалебных откликов от Чиннова не отстала Одоевцева. В «Рус<ской> м<ысли>» была ведь даже вторичная подвальная рецензия (Иваска)[288]. Как Вам понравилась «лимонадная» ее концовка? Думаю, что Иваск сослужил ею Одоевцевой плохую службу! Хоть и «вкусным», но все же быть лимонадом в литературном баре не очень-то лестно. Перед Страшным судом тем более. Тут бы водицы живой испить! Кстати, об организации рецензий: мое неизменное и святое правило их не организовывать. Никогда этим не грешил, предоставляя все случаю и доброй воле. Потому, вероятно, и рецензии о моих книгах в газетах были случайные и поверхностные (Биск, Завалишин, Филиппов). А о «Прикосновениях» в «Нов<ом> ж<урнале>» и вовсе рецензии не было[289]. Но вообще-то я на отклики жаловаться не могу: никто меня, действительно, никогда не обидел. Только Терапиано не только всегда ко мне придирался по мелочам, но и старался сказать что-нибудь неприятное (отчасти durch die Blume[290], как выражаются немцы, но все же) — он явно меня не переваривает.
Статью обо мне перешлите, пожалуйста, по такому адресу (без всяких добавочных объяснений): Mr A. Rannit 87–25.169 st. Yamaica 32, N.Y.
Что «ратуете» за Моршена — всячески приветствую и всецело разделяю Вашу оценку. И с Вашим определением Чиннова согласен.
Сердечный привет! Пишите!
Д. Кленовский
51
25 ноября <19>61 г.
Дорогой Владимир Федорович!
Получил Ваши «одностроки» (спасибо!), прочел и переслал, как указали, дальше.
Поскольку послали Вы их мне, как сами выразились, «на забаву», отнесся к ним не слишком серьезно. Хочу пополнить Вашу коллекцию классическим (и притом таким певучим) одностроком: «Волга впадает в Каспийское море» и надеюсь, что за это Вы внесете меня в список лиц, содействовавших оформлению Вашего труда.
В заключение в порядке «дружеского шаржа» отвечаю на Ваши одностроки тоже одностроком из разряда «пародий и поправок»:
О, зарой свои бледные строки![291]
— и перехожу к текущим делам, пожелав и Вам перейти к текущей (а не высыхающей на первом же футе своего странствования!) поэзии, которая Вам часто так хорошо удавалась!
Думаю, что никакими литературными новостями Вас не удивлю. Вы, наверное, в курсе их. Ну, скажем, что вдова[292] Ник<олая> Оцупа издала двухтомник его стихов[293] (честь ей и слава!). Или что дальнейший выход «Граней», по словам Тарасовой, под большим сомнением. Мой новый сборник печатается и будет, по-видимому, готов вскоре после Рождества.
Возможно, что удастся повидаться с Владыкой Иоанном Шаховским. Он пишет, что если его обратный путь в USA из Индии, где он сейчас на Всемирном конгрессе церквей, будет пролегать над Европой — он приземлится в Траунштейне[294].
Сердечный привет от нас обоих Вам и супруге! Слышал, что оба вы серьезно переболели. Надеюсь, что обошлось?
Ваш Д. Кленовский
52
8 июня <19>62
Дорогой Владимир Федорович!
Ваше письмо очень меня огорчило… Не суждениями о моих стихах, а Вашим упадочническим настроением. Вся причина Вашей душевной депрессии заключается, по-видимому, в том, что Вы потеряли веру в себя как в поэта. Если Вы не забыли, я уже неоднократно за эти последние годы пытался в письмах убедить Вас, что такие Ваши настроения преждевременны, что могут быть, и притом длительные, периоды молчания, из которых поэт выходит окрепшим и обновленным. Я лично, например, молчал 30 лет, и, как ни относиться к моим теперешним стихам, я в них, по сравнению со стихами моей юности, вырос и окреп. Вот и Елагин молчал почти 10 лет, его уже некоторые как поэта похоронили, а сейчас он, как видите, выступил со стихами, имеющими большой успех. Не буду повторяться, скажу только, что мои доводы в отношении Вас остаются в силе. Наконец, не надо быть обязательно превосходным поэтом, можно быть превосходным критиком, литературоведом и проч., и проч. Вот Горький все жалел, что не может написать хорошего стихотворения, даже Ходасевича спрашивал, действительно ли его, Горького, стихи очень плохи? Ходасевич подтвердил, а Горький в ответ: «жаль, очень жаль… Всегда хотел написать хорошее стихотворение!»[295] Но почему, собственно, понадобились Горькому именно стихи?? У него была другая дорога. И перед Вами лежат вне поэзии превосходные литературные пути!
Что касается долгого отсутствия от Вас отклика на мою книгу, то я расценил это как Ваше отрицательное к ней отношение и, как вижу, не очень-то ошибся. Впрочем, замечания Ваши показались мне на этот раз как-то особенно неубедительными. Мне представляется, что Вы лишь наскоро пробежали книгу, в стихи не вникли и во многом не разобрались. Чем иначе объяснить чисто фактические ошибки в Ваших суждениях? Предположить, что Вы утратили чутье в некоторых элементах поэзии, было бы слишком огорчительно. Вы многое уразумели как-то (простите!) по-обывательски, буквально. Ну вот, скажем, «этюд Шопена, строчка Блока»[296] — это ведь величина приблизительная, примерная — не приводить же в стихотворении список всего любимого! Это не имена, а символ, образ, намек (так же как сирень и липа) — пусть читатель заменит их в мыслях чем хочет своим. И в другом стихотворении никак я не мечтаю, как Вам это показалось, о том, чтобы, «от радости шалея, сложить наивнейшие строки»[297]. Это не мечта о будущем, а тоска по прошлому, по утраченному, по той юности, когда в таком настроении такое писалось (у меня ведь и сказано: «юность»). Вы проявили в этих двух случаях какое— то отсутствие воображения, фантазии, чего я именно от Вас не ожидал. Тут словно оправдались мои слова о том, что мои стихи «темны», т. е. не всегда и не во всем понятны. А ведь приведенные примеры относятся к самому в них ясному и очевидному! Что же тогда говорить о стихах с эзотерической сутью? Они «темны» для очень и очень многих, для Вас в том числе. Ведь Вы из моих стихов одобрили самые элементарные! По— видимому, все из области эзотерики Вам глубоко чуждо и такие стихи до Вас не доходят. Вы иронически отсылаете меня к… Алисе[298]. Следовало бы Вам лучше вспомнить «Орфея» Кокто[299] — это помогло бы Вам понять стихотворение о зеркалах[300], понять, что вопрос «но как туда войти?» относится не столько к зеркалу, сколько к смерти и что зеркало только вступление к теме о смерти. Кивать на Алису — это подход легковесный. И дальше, в этом же стихотворении:
Вы поняли так, будто это у меня «могила куда-то (!!! — Д. К.) гляделась». Как это могло такое с Вами случиться? Ведь «она» — единственное число, а «могил» — множественное. «Она» явно согласована и в числе, и в отношении близости места в предложении с «ту». И почему «куда — то», когда сказано, что «она» гляделась «в них», т. е. в зеркала?
В отношении «опять рука, почему не нога» — я Вас не понимаю. Дело не в грубости такой ремарки, а в том, что и она тоже противоречит фактам. Единственное мое стихотворение о руке («Моя рука») было напечатано в 1950 г. в «Следе жизни». Почему в 1963 г., т. е. через 13 лет, нельзя написать о ее руке? Слово «рука», конечно, встречается, как и всякое другое слово, в отдельных стихах моих пяти книг, но рука не является при этом темой стихотворения. Т<ак> ч<то> нервничать как будто не было причины…
Что рифмы иногда «неряшливы» — это никак не случайность. Я стал охотнее пользоваться ассонансами, чтобы избежать хоть отчасти назойливости и скудости, а главное, тисков точных рифм. Стихам это, я убежден, не во вред, а на пользу. Те стихи, где я пользуюсь ассонансами (например: «Я понял и в то мгновение»), звучат свободнее. Именно от Вас, поборника всяческой свободы в поэзии[301], я такого упрека не ожидал. Что же тогда сказать об Ильинском?[302]
Что касается того, какая из моих книг «лучшая», то я сам об этом, конечно, судить не могу. Скажу только, что Ваше мнение (лучшая — «След жизни») никем из моих литературных друзей, с мнением которых я считаюсь, не разделяется.
Повторю в заключение, что Ваше суждение меня разочаровало. Вы не дали оценки книги (пусть даже отрицательной) в целом, а разменялись на мелочи, притом неубедительные. Отношу это за счет Вашей депрессии и общего отвращения к стихам, о котором Вы пишете. Я не претендую на похвалы, но хотелось бы более внимательной критики.
Поджидаем Ржевских, а затем кое-кого из USA. Донимают всякие недуги, жена тоже постоянно болеет. Вам от всего сердца желаю управиться с Вашими мрачными настроениями — это во многом дело собственной силы воли, которая у Вас еще должна быть.
Привет от жены и меня Вам и Вашей супруге.
Искренне Ваш Д. Кленовский
53
10 янв<аря 19>65
Дорогой Владимир Федорович!
Конечно же, я не возражаю против того, чтобы мое стихотворение появилось в антологии[303], и всецело доверяю Вашей оценке перевода и вашему выбору. Между прочим, одно мое стихотворение («Легкокрылым гением ведомы» — из «Следа жизни») в переводе Gilbert F. Cunningham (заведующий славянским отделом Эдинбургского университета) появилось в вышедшей в Англии в 1961 г. антологии «Lyrics from the Russian»[304].
В письме Вашем меня очень порадовали заключительные слова: «с добрым приветом и прежними чувствами». Поверьте, что и мои к Вам не изменились!
Вскоре выйдет из печати новый сборник моих стихов[305], который я Вам, само собой разумеется, пришлю.
Искренне Ваш Д. Кленовский
54
Декабрь <19>69 г.
Дорогой Владимир Федорович!
Сердечно поздравляю Вас и Вашу супругу с праздником Рождества Христова и шлю мои наилучшие новогодние пожелания!
Д. Кленовский
Поделиться книгой: