Перевал

— Геннадий, Шалва не возвращался? — спросил и в душе усмехнулся: зачем спрашивать? Если бы ефрейтор Шалва Шавлухашвили возвратился, сам доложил бы.

Больше часа назад послал Севидов своего водителя в штаб полка народного ополчения. Он хотел встретиться с командиром этого полка. Севидов только сегодня узнал, что командует полком его давний друг Евдоким Егорович Кореновский.

Вот где судьба свела старых друзей. Они знали друг друга еще с гражданской войны. В последние годы Кореновский работал секретарем одного из райкомов партии в Ростове. Евдоким Егорович был гораздо старше генерала, но разница в возрасте не мешала их дружбе. Возможно, сблизила этих двух непохожих по характеру и возрасту людей общая страсть — оба были заядлыми рыболовами и охотниками, а возможно, что-то другое — более сильное и глубокое.

Всякий раз, когда Севидов приезжал в Ростов, они встречались, вспоминали былые годы, ездили на рыбалку в свои излюбленные места на Маныче, в родную станицу Севидова — Раздольную.

— Разрешите? — раздался голос ефрейтора Шавлухашвили. — Товарищ генерал, ваше приказание выполнено. Полковой комиссар…

— Хватит, хватит, — прервал Шалву густой хриплый бас, и навстречу Севидову шагнул коренастый крепыш с четырьмя шпалами в петлицах и комиссарской звездой на рукаве коверкотовой гимнастерки. — Андрей Антонович! Дорогой! — пробасил он, протягивая вперед короткие руки.

— Здравствуй, Евдоким Егорович, здравствуй. — Севидов наклонился и обнял своего друга.

— Вот ты и снова в Ростове, Андрей Антонович. Полк в твоем распоряжении. И я в твоем распоряжении. Думал ли, что буду у тебя комиссаром!

Севидов промолчал, отвел глаза.

— Не рад, что ли? — спросил Кореновский.

— Встрече рад, но лучше, если бы она состоялась на Маныче с удочками. — И невольно прислушался к дребезжанию чудом уцелевших стекол в этом чудом уцелевшем доме, где сейчас располагался КП.

— Ты прав, Андрей Антонович. А где твои? Успели уйти?

— Надеюсь. Дарья с малышом должна была уйти.

— А вояки?

— Вояки? Ольга с санпоездом, Борис в госпитале, а Степан здесь, в полку у майора Каргина, в районе Буденновского проспекта. Жарко там.

— Везде жарко, — вздохнул Кореновский.

— А твои ушли?

— Еще в сорок первом. Из Самарканда письма получал.

— Моя Дарья тоже уходила в сорок первом, да вернулась. Надеялась, что не отдадим Ростов второй раз. А теперь не знаю, сумела ли уйти.

Севидов вдруг повернулся к водителю, крикнул:

— Шалва!

Ефрейтор резко выпрямился.

— Пулей ко мне домой! Дорогу помнишь?

— А как же!

— Забери всех, кого застанешь, и отвези через мелеховскую переправу в Ольгинскую.

— Потом прикажете вернуться?

— Останешься с ними.

Шалва опустил голову, тряхнул черным чубом, переступил с ноги на ногу, умоляюще посмотрел из-под кудрей на комдива.

— Ну! — прикрикнул Севидов.

Всегда исполнительный, Шалва сейчас не торопился выполнять приказание комдива.

— Вот дьявол кучерявый! — не выдержал Севидов. — Шут с тобой, возвращайся.

Шалва улыбнулся, и даже чуб его, кажется, осветился радостью. Ефрейтор круто повернулся и выскочил из комнаты, боясь, как бы комдив не передумал.

— Выходит, Евдоким Егорович, вместе драться будем, — проговорил Севидов, рассматривая план города. — Где твои ополченцы?

— Держат кварталы на Первой Советской. Один батальон на Семнадцатой линии.

— Хороню бы его поближе к Каргину, на Буденновский проспект.

— Товарищ генерал, — обратился лейтенант Осокин к Севидову, — к вам капитан из штаба армии.

— Немедленно проси.

Пожилой, измученного вида капитан в запыленной гимнастерке подал генералу пакет.

— Садитесь, — сказал Севидов, раскрывая пакет, и крикнул Осокину: — Геннадий, покорми капитана!

Севидов читал распоряжение штаба армии, и лицо его хмурилось. Складывая листок, сверху вниз посмотрел на Кореновского.

— Вот какие дела, Евдоким Егорович. Не пришлось нам вместе повоевать. Немцы рвутся к Багаевской и Раздорской. Мне приказано двумя полками прикрыть переправы. Полк Каргина и твои ополченцы остаются здесь. — Он снова обернулся к адъютанту: — Геннадий! Жми к Каргину! Объясни обстановку. В случае отступления пусть переправляются и отходят к Раздольной.

В комнату вбежал возбужденный Шалва. Чуб его прилип к мокрому лбу. Гимнастерка, брюки, сапоги были в коричневой пыли.

— Товарищ генерал, там никого нет.

— Дом цел?

— Нет.

— Сильно разрушен?

— Нет.

— Во всем доме — никого?

— Нет.

— Да ушла Дарья, Андрей Антонович, — проговорил Кореновский. — Наверняка ушла.

— Дай-то бог… Шалва, готовь машину, едем.

Оставшись вдвоем с комиссаром, генерал Севидов снова развернул план города, кивком головы подозвал Кореновского.

— Видишь, Евдоким, генерал Хофер верен себе, пытается охватить город. Если ему это удастся — дело дрянь. А-а, черт подери! — Севидов швырнул на пол папиросу, пристукнул каблуком окурок. — Люди стоят насмерть, дерутся до последнего, а знаем наверняка, что придется отступать. Вот оставлю тебя, твоих ополченцев, полк Каргина оставляю. А что вы можете сделать? Лишь продержаться, пока я прикрою переправы. А дальше? Ох, Евдоким, выть хочется. Ну что ж, мне пора. За Доном держись в направлении к Раздольной.

— Ты веришь, что мы не пропустим их за Дон? — испытующе глядя в воспаленные глаза Севидова, спросил Кореновский.

Севидов, ожесточенно глотая дым, угрюмо молчал.

— Надо бы мне здесь остаться, — не дождавшись ответа, проговорил Кореновский, — обком не разрешил. Да и то верно, знают меня в городе как облупленного. А подлецов еще немало. По сорок первому году знаю, чудом тогда улизнул от гестаповцев.

— Да, ты прав, Евдоким, немало подлецов. Ведь подумать только, в каждом оккупированном городе вдруг находятся бургомистры, полицаи, в каждом селе — старосты. Сколько же недобитой сволочи осталось после гражданской…

— Что и говорить, пригрела Советская власть ползучих змей на своей груди. Но ничего, Андрей, придет время, каждый получит по заслугам. Подлецов, конечно, единицы, в семье, как говорят, не без урода, честных людей больше, они не смирятся с оккупантами. Остаются и в Ростове преданные люди. Незаметные, многие и без партийных билетов, но наши, советские. Нелегко им придется, знаю по собственному опыту. — Он протянул руку Севидову: — Ладно, Андрей, прощай! Давай, жми к своим переправам. Будем держаться сколько сможем.

Со второго этажа школы имени Розы Люксембург был хорошо виден Зеленый остров. Дон плавно обтекал его, чуть ниже соединялся с левым рукавом и дальше катил свои воды к Азовскому морю. По острову били немецкие батареи. Снаряды со свистом пролетали над школой. Кое-где загорались высокие тополя. Многие снаряды не долетали до острова, падали в воду, вздымая мутные фонтаны. Со стороны острова отвечали редкие орудия, ведя, казалось бы, бесприцельную стрельбу.

Майор Каргин то и дело поправлял сползающую со лба повязку. При этом злился и злость вымещал на телефонисте — маленьком рябом красноармейце Кайсенове.

Тот ожесточенно крутил ручку телефона.

— «Березу»! «Березу» давай! Давай «Березу»! — кричал Каргин.

— Нету, нету «Березу», — испуганно глядел на командира полка Кайсенов и ругался: — Ай, шайтан, «Берез»! «Берез»! Я — «Волна»!

«Береза» молчит, и это плохо. У Каргина все надежды на первый батальон. Но командир первого батальона молчит. Если лишь связь прервана, а батальон держится — не беда. Связь будет восстановлена. Но если немцы отбросили батальон к Дону…

На Буденновском проспекте оборона держится стойко. Там дерутся два батальона. Улицу попытались укрепить: дорожное покрытие снято, камни мостовой нагромождены в баррикады метровой толщины. Боковые улицы перекрыты дотами. Дверные проемы в домах замурованы, окна заложены мешками с песком и превращены в огневые точки, на балконах оборудованы пулеметные гнезда, на крышах засели снайперы.

«По Буденновскому немцам не пройти, — ожидая связи, размышлял майор Каргин, — но могут обойти с флангов. Дивизия ушла к переправам. И где же эти ополченцы, с которыми надо взаимодействовать? Ни черта не разберешь. Уж темнеть начинает, а ночью очень даже легко немцы могут окружить штаб полка. Разве одним взводом Рокотова удержаться?»

Город горел. Чем сильнее сгущались сумерки, тем ярче были видны пожары. Едкий дым медленно полз к Дону. Взводу Рокотова было приказано прикрыть отход штаба полка. Какой у Рокотова взвод! Осталось пять человек, не считая его самого и ординарца Рябченко. Да и тех, пятерых, Степан потерял из виду в этих сумерках, смешанных с дымом, когда с сержантом Кучеренко оборонялись у ограды.

— Рябченко! Рябченко! — крикнул Степан.

— Шо, товарищ старший лейтенант?

— Ползи к ограде, передай сержанту Кучеренко, чтоб отходили через Дон к Ольгинской.

— Слухаюсь, товарищ старший лейтенант.

Рябченко уполз в сизую дымку. Степан, укрывшись за цементной оградой фонтана, вглядывался в сторону школы, с трудом различая ее очертания.

Школа имени Розы Люксембург. Степан учился в ней с пятого по десятый класс. Чего только не случалось за шесть лет в этих стенах! А во дворе школы был фонтан. В центре его на постаменте стоял гипсовый пионер с горном в руке. Запрокинув голову, он как бы трубил пионерский сбор. Степан в пионерской дружине тоже был горнистом, и, наверное, поэтому Ольга назвала фонтан «Степкин».

Летом даже во время каникул в школьном дворе было весело. Спортивные площадки не пустовали. Манил сюда ребят и густой, разросшийся сад тети Софы — школьной технички. Сад примыкал к школьному двору. Мальчишки сделали лазейку в заборе. Тетя Софа знала об этом, по лазейку не заколачивала. Ветки деревьев ребята не ломали, яблони и груши не обносили. Они проникали в сад, чтобы поваляться в траве под развесистыми деревьями. Тетя Софа сама угощала ребят яблоками и грушами. Но главным угощением было алычовое варенье. Она доставала его из погреба. Варенье было холодное, прозрачное и кисло-сладкое.

И все же сильнее всего манил к себе ребят фонтан. Было приятно бултыхнуться в прохладную воду, подставить тело под его тугие струи. Благо что летом и школьный дворник был на каникулах — некому грозиться метлой. Ребята плескались, обливали водой горниста, он становился от воды темным, и по его гипсовому телу стекали ручейки.

Сейчас фонтан сух. А от горниста осталась одна гипсовая нога…

Вблизи раздалась автоматная трескотня. По цементной ограде фонтана зацокали пули.

— Товарищ старший лейтенант, отходить треба! — услышал Степан голос Рябченко. — Чуете, отходить треба. Окружають! Това… — Рябченко медленно опускался на колени. Левой рукой он держался за шею, а правой зажал винтовку.

— Что с тобой, Рябченко? Что с тобой? — Степан кинулся к ординарцу. — Петро! Что с тобой? Петро!

Стреляли совсем близко. Трассирующие пули оранжевыми строчками вспарывали темноту. Справа нарастал самоуверенный рокот моторов, лязг гусениц. «Значит, танки прорвались по Буденновскому проспекту. Через Буденновский проспект путь отрезан. Слева за оградой школы автоматчики». Степан потащил ординарца к забору сада. Единственный выход — через знакомую лазейку. Ему было трудно передвигаться. Мешала винтовка, зажатая в руке Рябченко. Степан пытался вырвать ее из рук ординарца, но Рябченко зажал винтовку мертвой хваткой. Степан прислонил Петра к стволу яблони, отдышался, размышляя, как же быть. С такой ношей через Дон не переплыть. Да и до берега не дотащить: не выдержит Рябченко. Может, оставить в подвале у тети Софы?

— Потерпи, Петро. Потерпи, слышишь?

Перебегая от дерева к дереву, Степан добрался до подвала. Луч фонарика выхватывал испуганные лица женщин. Они закрывали глаза от яркого света, прижимали к себе детей.

— Я свой. Свой я, — пытался успокоить их Степан и направлял фонарик на свои петлицы с рубиновыми кубиками. — Тетя Софа, не узнаете меня? Я Рокотов, Степан Рокотов. Я в нашей школе учился. Рокотов я, тетя Софа.

В углу подвала с трудом поднялась тучная женщина. Разминая поясницу, приблизилась к Степану.

— А ну еще засвети, погляжу.

Степан направил луч фонаря на себя.

— Я у вас алычовое варенье ел. Не помните?

— Где ж вас запомнить! Все ели. Много хлопчиков было, всех не запомнить. Ну да раз ел варенье, то свой.

— Там раненый красноармеец.

— Где?

— Там, в саду.

— Муся, а Муся! — позвала кого-то в темноте тетя Софа.

— Шо? — отозвался тонкий девичий голос.

— Приготовь воды да поройся в узле, там чистая простынь есть.

Рябченко бредил. Он что-то хрипло шептал. Степан с трудом расслышал:

— Гарно… гарно… Марийка вмэрла… И я вмэр… Га-арно… — Он затих, потом глубоко вздохнул и прошептал на выдохе: — Та нехай…

Тетя Софа склонилась над бойцом, пытаясь в темноте разглядеть рану.

— Дай-ка, хлопчик, фонарик, — обернулась она к Степану. — А сам тикай. Тикай, чуешь!

Степан не двигался с места, пристально глядя на своего ординарца. Пуля вошла через петлицу, полоснула по шее, раздробила ключицу.