Честный обман

— Знаешь, — сказала Анна, — я сперва побаивалась твоей сестры. Глупо, да?

— Ужасно глупо, — кивнул Матс и опять улыбнулся.

— Угу. Вот так же, с опаской, глядишь на большую чужую собаку, хоть она и совсем смирная. А теперь я очень рада, что Катри обещала помочь мне с уборкой…

Исполинская тень фру Сундблом скользнула по комнате, омрачив мгновение, Анна отмахнулась от нее, вздохнула и умолкла.

— Я вижу, тетя, вы читаете «Джимми в Африке». Хорошая книжка.

— Да, хорошая.

— Угу. Но «Приключения в Австралии» еще лучше.

— Что ты говоришь! А Джек-то по-прежнему с ним?

— Нет. Он в Южной Америке остался.

— Вот оно что, — протянула Анна, — честно говоря, жалко. По-моему, если два товарища вместе пускаются на поиски приключений, так пусть вместе и останутся, а то чувствуешь себя как бы обманутым. — Она встала. — Идем, посмотришь мои книги. Морские повести Фористера[1] читал?

— Нет.

— А Джека Лондона?

— Он всегда на руках.

— Ну, мой юный друг, — воскликнула Анна, — пока ты их не прочтешь, нам говорить не о чем. Ты же понятия не имеешь о настоящих приключениях.

Матс засмеялся. Книжный шкаф у Анны был высокий, белый, красивый, глаз не оторвешь, с резными столбиками по углам. Они вместе просмотрели все книги на полках, тщательно, перебрасываясь теми немногословными вопросами и репликами, какие сопутствуют действительно важному делу. На Анниных полках стояли сплошь приключенческие книжки — приключения на суше и на море, путешествия на воздушном шаре, и в недра земли, и в океанские глубины; в большинстве книжки были старинные. Собирал их отец Анны всю свою долгую жизнь, которая в прочих отношениях была совершенно свободна от бессмысленных причуд. Порой Анна думала: из всего, что она привыкла уважать и ценить (а научил ее этому отец), самое лучшее — библиотека, но эта робкая мысль не могла оттеснить на задний план другие его уроки.

С пачкой книг под мышкой Матс отправился домой, про чердачное окно они так и не вспомнили. Он обещал зайти наутро с «Приключениями Джимми в Австралии». А Анна долго разговаривала по телефону с городским книжным магазином.

Матс починил и окно, и сточный желоб. Он сгребал снег, колол дрова, топил Аннины прекрасные изразцовые печи. Чаще же всего приходил просто за книгами. Трепетная, почти боязливая дружба зародилась между Анной и Мат-сом. Говорили они только лишь о прочитанном. И порою, когда попадались истории с продолжением, где в нескольких книгах подряд действовали одни и те же герои, оба в своих разговорах без долгих объяснений ссылались на Джека, или Тома, или Джейн, с которыми на днях приключилось то-то и то-то, — они вроде бы сплетничали о знакомых, но совершенно безобидно. Наводили критику и хвалили, ужасались и полностью одобряли счастливый конец — справедливый дележ наследства, благополучное воссоединение женихов и невест, судьбу подлого мерзавца. Перечитывая свои книги, Анна чувствовала себя так, будто у нее великое множество друзей и все до одного живут среди опасностей и приключений. Она повеселела. Когда Матс заходил вечером, они пили на кухне чай, а попутно читали и разговаривали о книгах. При появлении Катри оба умолкали, дожидаясь, пока она уйдет. В конце концов дверь во двор закрывалась, Катри шла домой.

— Твоя сестра читает наши книжки? — как-то раз спросила Анна.

— Нет. Она читает художественную литературу.

— Замечательная женщина, — сказала Анна. — А к тому же понимает толк в математике.

10

И вот налетели с моря первые вешние вихри, задул крепкий теплый ветер. Снег отяжелел и стал уже дряблым, ноздреватым, в гудящем от бури лесу он глыбами падал с деревьев, подчас обламывая стремящиеся на свободу ветви. Весь лес был полон движения. Под вечер Анна долго стояла, прислушиваясь, на опушке за домом. В природе, как обычно перед весною, ощущалась сильнейшая тревога, которую Анна приветствовала точно старую знакомую. Анна прислушивалась, и ее кроличье личико меняло выражение, выглядело более строгим, почти суровым. В метаниях деревьев под шквалами ветра чудились голоса, музыка, далекие клики — Анна покивала себе головой, долгая весна сделала самые первые шаги.

Скоро и земля появится из-под снега.

Буря продолжалась и на следующий день. Катри взошла на крыльцо и потопала ногами, отряхивая снег. Народу в лавке — ступить негде, кисло пахнет потом и настороженным любопытством. Голос фру Сундблом вспарывает внезапную тишину:

— А вот и она! Доброго здоровьичка. Как там нынче Эмелинша? Нет ли новых автографов?

Лавочник фыркнул. Катри прошла мимо них, к лестнице.

— Я и говорю, — опять начал Хюсхольмов Эмиль, — времена-то никудышные, знай гляди в оба. Не ровен час и сюда заявятся, благо путь недальний. Надо на ночь двери на замок запирать.

— Полицейский-то что говорит? — спросил Лильеберг.

— А что ему говорить? Ходит, расспрашивает, а потом идет домой и строчит донесение. Между прочим, они, сказывают, даже шнуры от вьюшек уволокли.

— Господи помилуй! — ахнула фру Сундблом. — А у Эмелинши почитай ни в одной двери порядочного замка нету, придется ей ухо востро держать!

Катри остановилась посреди лестницы.

— Так он, бедняга, ничего не видал? — спросил Лильеберг.

— Как есть ничего. Услыхал в доме шум, пошел глянуть, что там стряслось, а его раз — и по голове. Такие вот дела.

Матс, лежа на кровати, читал.

— Привет! — сказал он. — Слыхала? Дом обокрали, у паромной переправы на проливе.

— Слыхала. — Катри повесила шубу на крючок.

— Обалдеть, а?

— Да уж. — Она повернулась к окну, спиною к брату, наугад взяла со стола одну из его книжек — ив комнате стало тихо-тихо. До Катри так и не дошло, что книга, за которой она укрыла свои мысли, называлась «Калле водит полицию за нос», впрочем, какая разница — ведь ее все равно бы не рассмешило это совпадение.

Катри обдумывала, как бы устроить в «Кролике» фиктивную кражу, и ни на миг у нее не закралось мысли о ребячливости этой затеи; просто подвернулся шанс, удобный случай, и надо его использовать, покуда на дворе метель, а в деревне паника.

Глубокой ночью Катри знаком велела псу идти за нею и, прихватив карманный фонарик, перчатки и мешок из-под картошки, вышла в снежную круговерть. Ветер на берегу завывал как в лучших приключенческих романах, дороги толком не разберешь. И от фонарика мало проку: Катри поминутно забредала в придорожные сугробы, а после медленно, с трудом из них выбиралась. Тропинку, что вела к Анниному дому, она тотчас потеряла, пришлось возвращаться к развилке. Наконец пес оставлен на обычном месте, у кухонного крыльца, однако же сапог Катри не сняла, а, наоборот, постаралась натащить на ковры как можно больше снегу. Здесь, в доме, вьюга почему-то казалась ближе, порывистый ветер налетал мощными шквалами, будто некая злонамеренная сила. Катри поставила фонарик на буфет, где красовалось фамильное серебро, ею же и начищенное, и при этом скудном освещении запихала все в мешок — кофейник, сахарницу, сливочник, самовар и десертное блюдо. Затем она осторожно выдвинула несколько ящиков и высыпала на пол их содержимое. Уходя, она оставила кухонную дверь открытой. Примитив, а не кража. Катри видела в ней чисто практический шаг, лишенный драматизма и нравственных сомнений. Она просто-напросто передвинула фишку, разом изменив положение в денежной игре, Анна же была противником, которому нужно сделать очередной ход.

Спустившись с косогора, Катри бросила мешок у обочины и пошла домой. Впервые за много дней она спала крепко и видела сладкие сны без одиночества и страха.

Сама Анна восприняла кражу на удивление спокойно, зато деревня гудела как растревоженный улей. Большинство не были знакомы с Анной Эмелин и даже весьма смутно представляли себе ее наружность, ведь на улицах она почти не показывалась, но все-таки давно уже стала символом, этаким ветхим дорожным указателем, который всегда здесь, на своем месте. Посягнуть на эмелиновский особняк — это же неприлично, это же все равно что осквернить часовню или памятник. Соседи один за другим приходили посочувствовать. Те, кто прежде не бывал в «Кролике», теперь наверстывали упущенное. Выдвинутые ящики так и валялись на полу, и до появления полицейского трогать их было запрещено. Анна сказала, что на них могли остаться отпечатки пальцев. Мешок с серебром стоял в коридоре, возле черного хода, трогать его тоже не разрешалось. Кое-кто из визитеров принес в гостинец печенья, а Лильеберг пришел даже с маленькой бутылкой коньяка.

Встреча с городским полицейским изрядно позабавила Анну, она и рассказывала, и объясняла, и всеми способами старалась помочь ему восстановить картину преступления. Катри варила всем кофе, и добрых советов Анне надавали куда больше, чем она могла запомнить. Сформулировала общее мнение хозяйка Нюгорда: пока в округе неспокойно, Анне Эмелин нельзя жить одной, деревня не может взять такое на свою ответственность. В качестве защитницы на первое время хозяйка предложила Катри Клинг и добавила, что пес в передней тоже не помешает. Нюгордская хозяйка — женщина многоопытная и весьма преклонного возраста — пользовалась в деревне уважением, да и полицейский ее поддержал. Сразу после кофе он отбыл в город писать донесение, соседи разошлись по домам, и в конце концов Анна и Катри остались в гостиной одни.

— Да-а, — сказала Анна, — ну и представление устроили. Не пойму только, отчего он не снял отпечатки пальцев. Ведь у них так положено. И отчего грабитель закинул мешок в канаву, тоже никто объяснить не сумел. Кто бы мог его напугать? Здесь же по ночам ни души не встретишь. Может, собака? Не совесть же в нем заговорила… Как по-вашему, могла это быть собака?

— По-моему, могла, — сказала Катри.

Анна села и, задумчиво помолчав, ни с того ни с сего спросила, читает ли Катри детективы.

— Нет, не читаю.

— И мы не читаем… Я вот сижу тут и все раздумываю над хозяйкиными словами… что, мол, утром храбриться проще простого, не то что в сумерки. Вы очень добры, что обещали побыть здесь с собакой. Всего ночку-другую, а потом я все забуду. Я быстро забываю…

11

Катри перебралась в «Большой Кролик», и пес разместился в коридоре, возле черного хода. Первый день стоил Катри такого напряжения, что простейшие дела казались ей совершенно невыполнимыми. Одно она решила твердо: двигаться надо по возможности без шума и незаметно, словно тень, которая никоим образом не ущемляет Анниного долгого, избалованного и свято чтимого покоя. А времени было в обрез, каждый час на вес золота, за считанные дни Катри должна прибрать этот домишко к рукам и убедить Анну, что независимость вполне возможна, даже если живешь не один. Но Анна сидела себе у огня и зябко поеживалась, размышляя о том, отчего раньше ее дом никогда не выглядел таким пустым и заброшенным.

Катри зашла пожелать Анне доброй ночи.

— По-моему, — осторожно сказала она, — толку от этого замка никакого…

— Что? — встрепенулась Анна. — При чем тут замок?

— Я о том, что в двери порядочного замка нету. Ведь начнешь запираться — глядишь, и в привычку войдет, лишняя обуза…

Анна рассердилась.

— Что вы такое говорите?! С какой стати мне запираться? Право же, здесь и без того словно в одиночке сидишь! Так что не волнуйтесь и спокойно ложитесь спать.

Утром невидимка Катри поставила возле Анниной кровати поднос с завтраком. В печах горит огонь, зеленеют в вазе побеги грушанки, подол халата аккуратно подшит. И Аннина книжка, раскрытая на нужном месте, лежит рядом с тарелкой. Заботливая опека, во всех мелочах, везде и всюду, день-деньской. Но самой Катри по-прежнему не видно. Анна вконец изнервничалась — в доме будто дух поселился, один из тех чародейских духов, что обитают в сказочных дворцах; хлопотливые мифические создания, они всегда рядом и всегда стремятся прочь, ухватишь краем глаза промельк движения, обернешься — а там пусто. Только дверь закрывается, без единого звука. Впервые в своей затворнической жизни Анна услыхала царящую в доме тишину, и ей стало не по себе. К вечеру она не выдержала и заглянула в кухню, на почтительном расстоянии обойдя собаку; кухня была пуста, и тогда Анна торопливо поднялась по лестнице и окликнула из коридора:

— Фрёкен Клинг! Вы здесь или нет? Где вы?!

Катри открыла дверь.

— Что такое? Что случилось?..

— Ничего! — ответила Анна. — Вот именно: ничего! Просто вы шныряете по дому втихомолку, и я понятия не имею, где вы, бегаете, как мышь за стеной!

Катри изменила тактику. Теперь ее быстрые шаги звучали всюду и везде, она гремела посудой, она выбивала в саду ковры и поминутно обращалась к Анне за советом. В конце концов Анна сказала:

— Фрёкен Клинг, милая, зачем спрашивать меня о том, что вы прекрасно можете решить сами? Не к лицу это вам. Поверьте, вы напрасно нервничаете — для тревоги нет оснований.

— Не понимаю, фрёкен Эмелин.

— Да тут и понимать нечего, я о краже! — нетерпеливо пояснила Анна. — О нашем взломщике!

Катри засмеялась. Этот смех не имел ни малейшего сходства с ее жутковатой улыбкой, все лицо открылось в безудержном, искреннем веселье, сверкнули роскошные зубы.

Анна пристально глянула на нее, потом сказала:

— В первый раз вижу, как вы смеетесь. С вами это нечасто бывает?

— Да, очень редко.

— И что же тут смешного? Наша покража?

Катри кивнула.

— Ладно, смейтесь, коли смешно. Так или иначе, вы просто на себя не похожи. На первых порах вы были невозмутимее.

Около трех зазвонил телефон. Катри сняла трубку.

— A-а, это вы, — сказал лавочник. — Саму Эмелиншу теперь и к телефону не подпускают. В таком разе передайте ей, что преступники пойманы. Еще к одним забрались, тут их и накрыли… А с надзором-то как делишки?

— Отложите для нас два пакета молока и дрожжи, — сказала Катри, — и все запишите в счет.

— Ба! Вы что же, и выпечкой занялись? Видать, хозяйство в «Кролике» день ото дня растет.

— Ну, все. В случае чего я позвоню. — Катри положила трубку и пошла обратно на кухню.

— Лавочник звонил? — спросила Анна. — Удивительно. Раньше за ним такого не водилось.

— Я заказала дрожжей. А крупчатка у нас есть. — Стоя в дверях, Катри в упор смотрела на Анну. И в конце концов коротко бросила: — Их поймали.

— Что? О чем вы?

— Грабителей арестовали. Опасность миновала.

— Вот и хорошо, — откликнулась Анна. — Хотя, сказать по правде, я удивлена, этот полицейский не показался мне очень уж энергичным. Кстати, пока не забыла: вы бы попросили Матса посмотреть камин в вашей комнате. Там нет тяги и никогда не было. Если погода не переменится, мигом сляжете с простудой… или еще с чем-нибудь, — добавила Анна и опять уткнулась в книгу.

Ближе к вечеру Катри принесла дров, чтобы растопить печь в гостиной.

— Сырые, — сказала она. — Надо бы прикрыть поленницу. Навес поставить, что ли.

— Ни в коем случае. Папа терпеть не мог навесов.

— Но ведь зарядят дожди…

— Голубушка, — сказала Анна, — у нас дрова всегда лежали под стеной, а любой навес испортил бы изящные пропорции дома.

Катри улыбнулась на свой угрюмый манер.

— Не так уж этот особняк и красив. Хотя лично я видала и пострашнее, этого же периода.

Наконец дрова разгорелись, Анна села к огню.

— Хорошо как у огонька, — вздохнула она и словно невзначай обронила: — И как приятно, что вы снова стали самой собою.

Наутро Анна объявила, что намерена устроить маленькое торжество. Сегодня Катри не обедать на кухне. Стол, накрытый на три персоны, серебряные приборы, вино, яркий свет. Анна тщательно проследила за сервировкой и подправила кой-какие мелочи, о которых люди Катриных лет и воспитания, разумеется, понятия не имеют. В условленный час явился Матс, приветливый и чуть смущенный. И вот все трое сели за стол. Анна к обеду переоделась. Обыкновенно она с легкостью исполняла роль хозяйки, однако нынче доброжелательная чуткость изменила ей, и после нескольких отрывочных фраз, из которых так и не вышло беседы, она предоставила трапезе идти своим чередом, как бы не замечая безмолвия гостей. Когда Катри поднималась, чтобы подать новое блюдо, Анна быстро вскидывала глаза и тотчас же отводила их в сторону. Стол, залитый светом хрустальной люстры, в которой горели все лампы, был великолепен; бра тоже были все зажжены. Настало время десерта.

Анна обхватила пальцами свой бокал, но не подняла его, внезапное оцепенение хозяйки передалось гостям, и на миг все в комнате замерли, как на фотографии.

Потом Анна заговорила:

— Внимание… Как же редко мы дарим другого своим безраздельным вниманием. Я на самом деле считаю, что такое бывает не слишком часто… Вероятно, для этого требуется изрядная доля проницательности и время на размышление, ведь надо угадать, в чем этот другой нуждается, чего в глубине души желает. А иной раз и сам толком не знаешь — то ли одиночества хочется, то ли, наоборот, побольше людей вокруг… Частенько не знаешь, частенько… — Анна умолкла, подбирая слова, подняла бокал, пригубила. — Кислое вино. Должно быть, перестояло. У нас не завалялось в буфете закупоренной бутылочки мадеры? Ну да ладно. Не перебивайте меня. Я хотела сказать, что немного найдется людей, у которых хватает времени понять другого, и выслушать, и вникнуть в его жизненные привычки. В последние дни я все думаю, до чего любопытно, что вы, фрёкен Клинг, умеете писать мою фамилию моим же собственным почерком, при всем желании не отличишь. И в этом — суть вашей заботливости, вашего внимания ко мне. Чудеса, да и только!