Честный обман

Но Катри не отставала. На каждые четыре свои книжки он непременно должен был осилить одну из ее, всего-навсего одну. Она тревожилась, как бы Матс не заблудился в мире, где зло жизни замаскировано выдуманными приключениями, в которых торжествуют добро и справедливость. Чтоб порадовать сестру, Матс читал ее книги, но в рассуждения о них не пускался. Первое время она расспрашивала, что да как, он же коротко бросал: «Замечательная книжка, просто блеск!» И Катри прекратила расспросы.

Они вообще редко между собой разговаривали. Они молчали вдвоем, молчали спокойно и непринужденно.

Матс пришел, когда на улице давно уже стемнело. Явно торчал у Лильебергов. Катри не одобряла этого. Он вечно хвостом ходил за Лильебергами — в надежде, что они заведут разговор о лодках. Братья относились к Матсу хорошо, по-доброму, как относятся к домашним животным: им дозволено быть рядом, но в расчет их не принимают. Вот и ее брата в расчет не принимают. Катри накрыла на стол, и они поужинали, как всегда уткнувшись каждый в свою книгу. Эти «книжные» трапезы издавна были самой тихой порою дня, исполненной невозмутимого и благодатного покоя. Однако сегодня вечером Катри не могла читать, вновь и вновь она мысленно возвращалась в дом Анны Эмелин и вновь и вновь выходила оттуда побежденная. Всё она Матсу испортила. Катри оторвала взгляд от книги, в которой ни слова больше не понимала, и посмотрела на брата. Абажур на лампе, что стояла между ними, был дырявый, и от этого на лице у Матса лежала как бы тончайшая сетка из света и тени, напоминая Катри то ли зыбкие тени листьев на лугу, то ли солнечные блики на песчаном дне водоема. Одна лишь Катри и видела, какой он красивый. Ей вдруг ужасно захотелось поговорить с братом о той наболевшей задаче, которая ни на миг не выходила у нее из головы, растолковать ему свои понятия о чести, оправдаться, нет, не оправдаться, только объясниться, поговорить обо всем том, о чем ни с кем, кроме Матса, не поговоришь.

Но я не могу. У Матса нет секретов. Потому он такой и загадочный. Никто не смеет его тревожить, пусть безмятежно живет в своем незамысловатом и чистом мире. Да он, наверно, и не поймет меня, огорчится только и решит, что мне плохо. И что я, собственно, стану растолковывать… Знаю ведь, главное — действовать открыто, и сражаться я должна как можно честнее.

Матс поднял глаза от книги, спросил:

— Ты что?

— Ничего. Как книжка-то, интересная?

— Ага, — кивнул Матс. — Как раз читаю про морское сражение.

4

Вечерами в деревне было очень тихо, ну разве что дворняжка какая-нибудь затявкает. Все сидели по домам, обедали, ужинали, из всех окон лился свет. И, как обычно, сыпал снег. На крышах лежали тяжелые снеговые шапки, а проторенные за день дорожки вновь укрывались свежей белизной, и по бокам их все росли и росли плотные белые насыпи-сугробы. Недра этих сугробов были изрыты узкими ходами и пещерами, которые ребятня выкапывала каждую оттепель. А поверху стояли снеговики — люди, кони, чудища с зубами из обрезков жести и глазами из угольков. Когда мороз крепчал, этих красавцев поливали водой, чтоб они как следует заледенели. Однажды, остановившись рассмотреть один из ребячьих истуканов, Катри увидала, что дети изобразили ее самое. Вместо глаз они вставили желтые стекляшки, на голову напялили старую меховую шапку и рот сделали узкий, похожий на щель. И вся фигура была прямая, точно палка. Бок о бок со снежной женщиной шагал огромный пес, они словно приросли друг к другу. Пса вылепили кое-как, но все равно было ясно, что вылепить хотели именно собаку, да еще грозную. А рядышком притулилась совсем маленькая скорченная фигурка с красным лоскутом на голове — гном в складках женской юбки. Красную шерстяную шапку зимой носил Матс. Катри пинком сломала карлика, а придя домой, швырнула братнину шапку в печь и связала ему новую, синюю. В память ей больно врезалась одна-единственная деталь ребячьей карикатуры — испещренная цифрами бумажонка, которую щепочкой воткнули прямо в сердце снежной женщины. Это была дань уважения, вопреки всему. Дети слыхали разговоры взрослых и знали, что она мастерица считать. Знали, что ее сердце насквозь пропитано цифрами.

Вот уж который год люди одолевали Катри просьбами помочь в расчетах, которые им самим были не по зубам. Она же управлялась со сложными вычислениями и процентами шутя, щелкала их будто орешки, результаты всегда сходились, всегда были правильны. Началось это, когда Катри оформляла в лавке заказы и платежи, в ту пору и пошла молва, что «считает девка как арифмометр и все насквозь видит», она ведь уличила кой-кого из городских поставщиков в обмане. А со временем и самого лавочника на том же поймала — правда, об этом никто не знал. Вдобавок, что ни говори, природа наделила Катри безошибочным умением справедливо распределять денежные суммы и четко, однозначно решать дело в заковыристых ситуациях, когда требовалась математика иного рода. Сельчане завели привычку ходить к ней с налоговыми декларациями, обсуждать купчие, завещания, межи. Можно было, разумеется, съездить в город, к юристу, но ей они доверяли больше, а раз так — зачем выбрасывать деньги на юриста?

— Отдайте вы им этот луг, — говорила, к примеру, Катри. — Проку от него все равно кот наплакал, для выпаса и то не приспособишь. Но только поставьте условием, что застраивать его нельзя, иначе они рано или поздно поселятся у вас перед носом. А ведь вы их недолюбливаете.

Противной стороне она говорила, что луг бросовый, но, если уж для них это вопрос престижа, не грех будет потратиться на изгородь с табличкой «Вход воспрещен» и установить ее так, чтобы соседская ребятня не галдела целыми днями в уши.

Вся деревня обсуждала советы Катри и находила их правильными и весьма хитроумными. Самым убедительным в них был, пожалуй, исходный тезис: в любой усадьбе на дух не выносят соседей. Но зачастую визиты к Катри оставляли у людей ощущение какой-то странной пристыженности. Почему — непонятно, ведь Катри всегда судила по справедливости. Взять хотя бы эту вот историю с двумя семействами, которые долгие годы косо смотрели друг на друга; Катри помогла тем и другим соблюсти внешние приличия, но вслух сказала об их вражде и таким образом ее увековечила. Еще она помогала людям уразуметь, что их надули. Всем здорово понравился ее приговор насчет Хюсхольмова Эмиля, он получил тяжелое заражение крови, истратил на лечение прорву денег и долго не мог работать, Катри и скажи ему:

— Это производственная травма, а стало быть, полагается возмещение убытка. Пускай хозяева похлопочут насчет страховки…

— Так ведь это неправда, — перебил Эмиль, — дело было не в мастерской, я треску чистил.

На что Катри заметила:

— Когда вы только научитесь? Работа она и есть работа, что треска, что стамеска — все едино. Твой папаша рыбачил, верно? И состоял на службе у рыболовной компании, да? Часто он калечился на работе?

— Да случалось иной раз.

— Вот то-то и оно. И никакой компенсации ему не платили. Государство определенно выставляло его дураком, а он и понятия не имел, так что теперь вы квиты.

Примеры проницательности Катри Клинг можно было бы множить и множить. На ее собственный, особый лад все как будто бы сходилось. Ну а если кто сомневался насчет важных документов и был не в меру придирчив, мог и у городского юриста все проверить. Впрочем, тот ни разу еще не поставил выводы Катри под вопрос.

— Ну и умная же бестия! — говорил он. — И где она только этому научилась?

На первых порах деревенские пытались платить Катри за труды, но она принимала такие поползновения в штыки, и в конце концов никто уж и заикнуться не смел о вознаграждении. Странное дело, человек, который так хорошо умел понять людские трудности, не имеющие отношения к его обыденной жизни, был совершенно неспособен ладить с окружающими. Молчание Катри всем портило настроение, она лишь отвечала на конкретные вопросы, а просто так с ней не потолкуешь. Но что хуже всего — при встрече она даже не улыбнется и к разговору не поощрит, ничегошеньки от нее не добьешься, хоть тресни.

— И зачем вы туда ходите? — говорила старая хозяйка усадьбы Нюгорд. — Ведь на себя не похожи возвращаетесь. Дела-то свои приводите в порядок, да только потом никому больше не верите. Оставьте вы девчонку в покое и старайтесь быть помягче к ее брату.

Они, конечно, спрашивали иной раз, как там Матс, но даже это не прибавляло Катри дружелюбия, она только глядела мимо них своими желтыми глазами-щелочками, роняла: «Спасибо, неплохо», и люди шли прочь с ощущением, что угодливо суетились и вели себя не слишком достойно. Вот и стали приходить исключительно по делу и спешили побыстрей распрощаться.

5

Неутихающий снегопад погрузил деревню в мутные сумерки — ни вечерние, ни утренние; и люди от этого впали в хандру. То, что, бывало, делалось с охотой, теперь обернулось тяжкой повинностью. Эдвард Лильеберг ходил мрачный, туча тучей. Как закроешь мастерскую, только и остается идти домой, и все четверо братьев Лильеберг шли домой, стряпали, потом слушали радио, и вечера тянулись долго-долго. Эдвард Лильеберг решил сделать профилактику автофургону, обычно это поднимало настроение. Да оно и неплохо, чтоб машина была на ходу, когда общинное начальство соизволит наконец расчистить дороги. В прежние годы он возил школьников в город, и платили за них по весу, за килограмм, теперь же в деревне была своя школа, подготовительные классы, а детей постарше пристраивали где-нибудь в городе на квартиру, да и было их теперь немного. Но лавочник, которому принадлежал автофургон, внакладе отнюдь не оставался: местные власти оплачивали и перевозку газовых баллонов из деревни к маяку, и доставку почты, и бензин. Чуть не каждый раз, подсчитывая Лильебергово жалованье, лавочник принимался стонать, какая обуза для него — служить обществу. А Эдвард Лильеберг почему-то привык смотреть на фургон как на свою собственность. Это был «фольксваген» зеленого цвета. Единственный автомобиль в Вестербю.

Он включил свет и натянул шапку поглубже на уши — в гараже было куда холодней, чем на улице. Работа с машиной требовала уединения, посторонним тут совершенно нечего делать, а в дверях опять этот мальчишка, ишь, стоит себе ждет и на Лильеберга таращится, словно бы укоряет. И Лильебергу совестно. Не то перед самим мальчишкой, не то перед сестрицей его — и за какие такие грехи эти двое на нашу деревню свалились? Ну почему, почему нам нельзя жить, как все живут?.. Лильеберг круто повернулся и сказал:

— Опять ты здесь. Да ведь в автомобильных моторах тебе нипочем не разобраться!

— Знаю, — кивнул Матс, — не разобраться.

— Ты от Нюгордов, что ли? Дрова рубил?

— Ага.

— А здесь тебе что нужно? Помочь охота?

Матс не ответил. Каждый раз одно и то же.

Прокрадется в гараж и топчется без дела, молчком, а Лильебергу от этого не по себе, прямо мороз по коже — и браниться вроде ни к чему, и на работе не сосредоточишься, все идет вкривь да вкось, вот почему Лильеберг только сказал:

— Дело тут сложное, и болтать мне с тобой недосуг.

Матс Клинг кивнул, но с места не тронулся. До чего же похож на сестру, физиономии у обоих плоские, приплюснутые. Только у этого глаза голубые. Сестра каким-то образом вечно оказывалась тут как тут, а братишка выглядывал у нее из-за спины, и было просто невмоготу иметь ко всему этому касательство. Эдвард Лильеберг совершенно выбился из сил и в конце концов сказал:

— Если хочешь, прибери здесь маленько, а то стоишь тут над душой…

Мальчишка начал уборку, начал до ужаса медленно, методично, с дальнего угла, и пошел к двери, переставляя и двигая вещи, заметая в кучки мусор, почти бесшумно, но не вполне, казалось, будто за стеной шебаршит крыса — шорох и тишина, царапанье, шелест и опять тишина. Лильеберг оглянулся и крикнул:

— Ладно, хватит! Иди-ка сюда. Стань так, чтобы я тебя видел. Я, значит, чиню машину, а ты гляди да примечай, что я делаю. Хотя всерьез тебе, конечно, не выучиться и объяснять я ничего не собираюсь. Поэтому с разговорами лучше не лезь.

Матс кивнул. Мало-помалу Лильеберг успокоился, и зрителя своего позабыл, и простил ему вторжение, а там и мотор наладил.

Правда, чаще всего Матс отирался на берегу, в лодочной мастерской. В его неискоренимой медлительности таилось огромное, терпеливое старание, можно было спокойно доверить мальчишке мелкую работенку, он всегда выполнял порученное. Обыкновенно о его присутствии вообще забывали. У Лильебергов Матс занимался всякой скучищей — головки болтов запрессовывал, шлифовал. А иной раз возьмет вдруг и исчезнет — может, соседям что обещал, может, в лес пошел и слоняется там без дела. Кто его знает. Рабочее время Матсу Клингу никто не устанавливал, он приходил и уходил когда вздумается, потому-то и с почасовой оплатой ничего не получалось. Лильеберги платили от случая к случаю, на глазок и совсем немного. Считали, что работа для него прежде всего игра, а платить за игру совершенно излишне. Порою Матс долго не появлялся, и никто знать не знал, да и не интересовался, где он.

Когда мороз усиливался, работать не имело смысла, на зиму мастерскую не утепляли, а печного жара только-только хватало, чтоб не закоченели руки. Братья запирали сарай и шли домой. Но с той стороны, где лодки спускали на воду, ворота закрывались всего-навсего на щеколду, открыть которую было легче легкого; Матс мог выйти на лед поудить треску, а когда берег обезлюдевал, возвращался в мастерскую. Иногда мальчишка возобновлял свою прерванную работу, большей частью настолько мелкую и незначительную, что никто даже не замечал, сделана она или нет. Обычно же он просто неподвижно сидел в тихих снежных сумерках. Он никогда не мерз.

6

Эдвард Лильеберг снова сбегал на лыжах в город за почтой и продуктами, и снова Катри Клинг сказала, что отнесет почту фрёкен Эмелин. Она не просила, ничего не объясняла — давай, мол, письма, и все тут. В точности как брат, стояла и ждала, когда он уступит.

— Ну ладно, — сказал Лильеберг, — бери. Только помни: отныне ты в оба следишь за всем, что касается платежей. Чтоб ни один квиток не потерялся! Когда же старая фрёкен все подпишет да свидетели все заверят, вот тогда я сам получу деньги и выдам их ей, по счету, до последнего пенни.

— Ты меня удивляешь, — ледяным тоном процедила Катри. — Когда это ты видел, чтоб я небрежничала с расчетами?

Лильеберг немного помолчал.

— Извини, ляпнул сгоряча, не подумавши. В сущности, больше тут некому доверить такие дела. — И он добавил: — Конечно, мало ли что про тебя болтают, но в честности тебе никак не откажешь.

Катри вошла в лавку, и тотчас ее захлестнула волна бессильной ненависти хозяина.

— Я иду с почтой к Эмелинше. Она не звонила? Может, что-нибудь захватить надо?

— Нет. Эмелинша готовить не умеет, на консервах сидит. А вообще-то Лильеберг привез почки.

— Сами их и ешьте, — сказала Катри, — и почки ешьте, и печенку, и легкое сколько влезет, но перестаньте делать гадости человеку, который не может себя защитить.

— Ну почему же гадости? — воскликнул лавочник с непритворной обидой. — Я всю деревню снабжаю, и никто еще не говорил, что я…

Катри перебила его:

— Пачку спагетти, коробку бульонных кубиков, два гороховых супа, в маленьких банках, и кило сахару. Это я заберу с собой. Запишите на ее счет.

Лавочник сказал тихо-тихо:

— Это ты делаешь гадости, ты злюка.

Катри опять прошлась вдоль полок.

— Рис, — сказала она. — Который быстро разваривается. — И добавила: — Не выставляйте себя на посмешище. — Это были те же равнодушно-уничтожающие слова, что некогда пережгли в ненависть его вожделение; женщина словно бросила команду собаке.

На сей раз, подойдя к «Большому Кролику», Катри велела псу ждать на заднем дворе. Анна Эмелин видела, как она шла по косогору, и отворила тотчас же; после первых торопливых учтивостей хозяйка смущенно замолчала. Катри сняла сапоги, с сумкой в руках прошла на кухню.

— Я не стала брать свежее мясо, только консервы захватила, которые легко готовить. Лильеберг нынче после обеда почту привез.

— Вот здорово! — с облегчением воскликнула Анна, и возглас ее относился не к письмам и не к консервам, она попросту обрадовалась, что эта странная особа наконец сказала хоть что-то, о чем можно завести нормальный, человеческий разговор. — Вот здорово!.. Удобная штука — консервы, особенно в маленьких баночках, они не портятся… Я уже рассказывала вам, с этим свежим мясом одно беспокойство, оно ведь плохо хранится, понимаете? Тут как с цветами, в известном смысле берешь на себя ответственность, верно? То им мало воды, то много чересчур, не угадать.

— Да, не угадать. Но у вас здесь слишком жарко. А цветы не любят жары.

— Может быть, может быть, — неуверенно заметила Анна. — Не знаю почему, только все думают, будто у меня есть комнатные цветы…

— Понятно. Цветы, дети и собаки.

— Простите?

— Вам бы следовало любить цветы, детей и собак. А вы, надо полагать, их не любите.

Анна подняла голову, метнула на Катри испытующий взгляд, но широкое, равнодушное лицо гостьи было непроницаемо.

— Своеобразная мысль, фрёкен Клинг, — весьма твердо проговорила она. — Идемте в гостиную. Хоть вы и не поклонница кофе.

Они перешли в гостиную. Тот же мягкий свет, то же ощущение простора, и постоянства, и неестественной, как в кошмаре, медлительности. Анна молча опустилась на стул.

— Фрёкен Эмелин, — быстро сказала Катри, — вы слишком радушны, я этого не заслуживаю.

Без всякой причины ей вдруг захотелось поскорее уйти из «Кролика»; она выложила перед Анной письма и коротко сообщила, что надо подписать платежные документы. Водрузив на нос очки, Анна просмотрела бумаги.

— Все уже заверено, как я вижу. Но кем же это? Странная какая фамилия! Может, у нас в деревне иностранец объявился?

— Нет, это я придумала. А что, оригинальная фамилия, правда?

— Не понимаю, — сказала Анна. — Ведь так не делают.

— Я подписала, чтоб не тратить зря время.

— Но здесь несколько бланков, и везде то же самое диковинное имя, причем подписи совершенно одинаковые.

Катри усмехнулась, быстрая жутковатая улыбка сверкнула, как неоновая вспышка, и тотчас погасла.

— Я, фрёкен Эмелин, большая мастерица по части подписей. Люди ходят ко мне со всякими бумагами и иногда предпочитают, чтобы я подмахнула вместо них. Забавы ради могу и вашу подпись изобразить.

И Катри Клинг в точности повторила Аннин автограф, который получила в подарок прошлый раз.

— Невероятно, — сказала Анна. — Ловко-то как! Вы и рисовать умеете?

— Вряд ли. Я не пробовала.

Ветер крепчал. Снег бился в окна с тем яростным шорохом, который уже давно стоял в ушах у жителей деревни, вьюга налетала шквалами, а в промежутках наступала тишина.

— Мне пора, — сказала Катри.

Отворив кухонную дверь, Анна увидела пса, шерсть его была вся в снегу, из открытой пасти валил морозный пар. Анна вскрикнула и чуть было не захлопнула дверь.

— Не надо бояться, — сказала Катри. — Собака прекрасно воспитана.

— Слишком уж громадная! И пасть открыла…

— Не надо бояться. Это обыкновенная овчарка.

Женщина и собака зашагали вниз по косогору, та и другая в одинаковых серых мехах. Анна проводила их взглядом. Она еще дрожала от испуга, но к возбуждению уже примешивалась малая толика напряженного любопытства, а думала она вот о чем: ох эта Катри Клинг, отчаянная голова. Не как другие. Кого же она мне напоминает, особенно когда улыбается… Нет, не теперешних Анниных знакомых и не давних друзей-приятелей, нет, какую-то картинку, из книжки. И вдруг Анна тихонько рассмеялась — Катри в своей меховой шапке была вылитый Серый Волк.

Почти каждый год выходила книжка с рисунками Анны Эмелин, очень маленькая книжечка для очень маленьких детей. Текст сочиняли в издательстве. И вот теперь оттуда прислали расчетный документ, а заодно несколько прошлогодних рецензий: дескать, извините великодушно, они у нас, к сожалению, едва не затерялись. Анна развернула вырезку и надела очки.

«Эмелин вновь удивляет нас своим безыскусным, чуть ли не любовным отношением к тому крохотному мирку, который принадлежит ей одной, — к земле в лесу. Любая скрупулезно выписанная подробность узнаваема и все-таки наполняет нас изумлением; Анна Эмелин учит видеть, учит по-настоящему зорко наблюдать. Текст — это, скорее, комментарий, адресованный детям, которые только-только вступили в читающий возраст, и от книжки к книжке не слишком разнообразный. Зато акварели у Эмелин всякий раз новые. Избрав себе нехитрую, но весьма удачную „лягушачью“ перспективу, она ухватила самую суть леса, его безмолвие и сумрак, перед нами лес нехоженый, первозданный. Лишь совсем маленькие рискнут пройти по этим мхам. С кроликами или без оных — мы убеждены, что все дети…»

Когда рецензент добирался до кроликов, Анна всегда бросала читать. На второй вырезке был еще и рисунок, старый, набивший оскомину, как им только не надоест его мусолить. Даже не карикатура, а так, беззлобный шарж, но за работой художник думал больше о кролике, чем о ней, и с недюжинным старанием изобразил передние зубы, широкие, длинные и чуть редковатые, и вся она казалась беленькой, пушистой и, в общем, не от мира сего. Не глупи, сказала себе Анна, в газете не всякого рисуют. Только бы в другой раз вспомнить, что нельзя показывать зубы, а голову надо поднять повыше. И зачем это они вечно велят всем улыбаться…

«Практичные, с моющейся обложкой, книжицы Анны Эмелин неизменно встречают теплый прием и переведены на многие языки. В этом году читатель узнает, главным образом, о сборе черники и брусники. Но, отдавая должное убедительности и мастерству в изображении северного леса, мы с недоумением глядим на этих, откровенно говоря, стереотипных кроликов…»

— Н-да, — тихонько пробормотала Анна. — Пожалуй, в конце концов не так уж все и легко, с какого боку ни посмотри…

Ребячьи письма подождут до лучших времен. Надежно укрытая в стенах своей комнаты, Анна закуталась в одеяло, зажгла лампу в меркнущем свете дня и открыла книгу на заложенной странице. Читая об африканских приключениях Джимми, она, как и надеялась, мало-помалу отдохнула душой.

7

Холода стояли нешуточные. Лильеберг то и дело расчищал дорожку к Анниному дому, поэтому фру Сундблом вполне могла доковылять на своих больных ногах до «Большого Кролика» и заняться уборкой. Она убиралась только раз в неделю, да и верхний этаж давно уже был на замке, но для пожилого человека работы все равно хватало с лихвой, и фру Сундблом частенько плакалась на судьбу.

— Так ведь есть же у вас хороший доход — вязаные покрывала, — заметила хозяйка Нюгорда. — Сказали бы фрёкен Эмелин, что уборка вам не по силам, дескать, годы ваши не те. А замену подыскать недолго. Катри Клинг ушла от лавочника и носит почту в «Кролика», вот с ней и потолкуйте.