Помоги проекту - поделись книгой:
Представление английских пленников Наполеону в Асторге в январе 1809 г. (Lecomte)
Наиболее важной частью работ была работа над выработкой конституции. Конституция была составлена почти всецело по образцу той, общий абрис которой был выработан Кинтаной. Испания была признана наследственной монархией, но монарх был объявлен монархом ограниченным. Никакой закон не мог воспринять силу без согласия кортесов, которым принадлежат, на правах представителя верховенства народа, права законодателя. Утверждает законы король, но если закон дважды, в течение 2 легислатур, будет отвергнут, то принятый в третью легислатуру тот же законопроект становится ео ipso законом страны. Страна представлена только одним собранием — кортесами. Двухпалатная система была отвергнута, и то было постановление, всецело навеянное конституантой и революционным законодательством французов. Постановление было бесспорно демократическим, но далеко не отвечало тому, чем была Испания с ее обособленными областями, жившими и привыкшими жить самостоятельной жизнью. Защиты их прав, их нужд и потребностей организовано не было, и их лишали, во имя абстрактных начал единства, крупнейшей и важнейшей гарантии — их местной свободы и местного развития. Еще хуже было с постановкой вопроса о министрах и министерской власти. Принцип разделения властей, излюбленный принцип XVIII в., революции конституанты, нашел полное выражение и в конституции кортесов 1812 г. Закон воспрещал депутатам принимать портфели, и назначение министров предоставлялось исключительно одной короне, при чем даже не затрагивали вопроса об организации совета министров. Правительство, в лице министров, являлось не исполнительной комиссией кортесов, назначаемой при посредстве вотума порицания или признания действий министров правильными или неправильными, а комиссией, представлявшей короля перед палатой, что являлось полным отрицанием парламентского строя, который один, при тогдашних условиях испанской действительности, вскоре проявившейся во всем блеске, мог обеспечивать до некоторой степени сохранение и прочность конституции.
19 марта 1812 г., в день отречения Карла IV от престола, давно ожидаемая конституция была, наконец, опубликована.
Те гарантии, которые создавали кортесы для сохранения конституции, были более теоретическими, чем практическими. Прочность ее зависела от других факторов, наличность которых в Испании того времени была такова, что делала всю работу кортесов эфемерной.
Конституцию приняли не без протестов и споров, как не без протестов и споров приняли ряд законов, выработанных в кортесах. В рядах депутатов, не говоря о стране, для которой законы о народном просвещении еще были только в перспективе и приняты в принципе, было не мало таких, которые смотрели со злобой и ненавистью на дело либеральной части кортесов, — части, не имевшей сильных и прочных связей с народной массой. То была солидная и все более и более увеличивавшаяся группа, образовавшая партию serviles — защитников и приверженцев старого строя и старого абсолютизма. Им удалось ввести представителя «черной банды», герцога Инфантадо, в совет регентства и заполучить в свою пользу места нескольких советников (в январе 1820 г.), а затем они стали пользоваться каждым удобным случаем, чтобы возбуждать толпы против кортесов. Попытались они создать настоящий бунт монахов в видах проведения закона о восстановлении инквизиции. В тот день, когда комиссия должна была представить законопроект об отмене инквизиции и организации епископского суда, ложи публики были битком набиты монахами и эмиссарами, посланными serviles. Либеральная партия спасла кортесы лишь тем, что отложила обсуждение на другое заседание. Тогда прибегли к другому способу. Главные работы кортесов были закончены, важнейшая из них — конституционный акт — опубликована. Началась усиленная агитация в пользу распуска кортесов и созыва новых. Тактика оказалась на этот раз успешной, и кортесы были распущены и новые назначены на октябрь месяц. А между тем почва у либералов исчезла из-под ног. Единственный оставшийся у них приверженец в регентстве, О'Доннель, подал в отставку, а прибытие депутатов из Америки, пропитанных реакционными тенденциями, уже сказалось в последних заседаниях, когда их голосами провалилась реформа монастырей и под их влиянием издан декрет, объявлявший св. Терезу патронессой Испании. Правда, кортесы в последнюю минуту обнаружили и проявили энергию в борьбе с надвигающейся реакцией: они потребовали опубликования с церковных кафедр закона об уничтожении инквизиции, и когда регенты отказались исполнить это, объявили их смещенными. Но было уже поздно. Полномочия кортесов кончались.
Новые уже были не тем, чем являлись старые. Выборы дали большинство защитникам и приверженцам старого порядка, и если старый дух еще жил и в новых, то только потому, что, пока не явились и не были избраны депутаты от занятых еще французами провинций, заседали вместо них старые депутаты.
Но война закончилась, французы были прогнаны, Мадрид был свободен. Пришлось оставить Кадикс и переселиться в Мадрид.
То был как раз тот самый момент, когда Наполеон, отчаявшись удержать Испанию в своих руках, заключил договор с Фердинандом в декабре 1813 г., — договор, известный под именем Валенсийского договора. В силу этого договора Наполеон отказывался от Испании в пользу Фердинанда, возвращал ему корону, под обязательством ничего не уступать Англии, очистить немедленно свою страну от англичан, заключить выгодный для Франции торговый договор, восстановить всех приверженцев Иосифа в их должностях и имуществах и уплачивать Карлу IV ежегодно 30 миллионов.
Фердинанд, этот мученик в глазах веривших в него испанцев и видевших в нем идеал национального короля, беспрекословно подписал предложенный ему договор.
Все мыслящее в стране было возмущено. Кортесы в лице либералов протестовали против столь унизительного для народа-победителя договора, они объявили его изменой делу народа. Раболепные, составлявшие большинство, вынуждены были молчать. Но говорить и спорить им было более нечего. Час их торжества был близок. Фердинанд приближался к границам Испании.
Напрасно кортесы прибавляли к принятым гарантиям новые. В Кадиксе они издали закон, грозивший смертной казнью всякому, кто прикоснется к созданной конституции или исполнит приказ короля, направленный против кортесов. Напрасно позже в Мадриде вырабатывали они целый ряд инструкций относительно путешествия короля и его распоряжений относительно войск. Все было тщетно. 22 марта 1814 г. Фердинанд явился в Испанию, и ликованию народа по пути его не было конца. Со всех сторон сбежались толпы крестьян. То было триумфальное шествие, среди криков восторга опьяневшего от радости народа.
Фердинанд подвигался вперед, но хранил упорно молчание. Испания не знала его. Наполеон не дал ему возможности проявить все его качества, как правителя, и все были уверены в патриотизме и высоких его качествах.
Правда, позже Наполеон приказал напечатать и разослать во все уголки Испании раболепные письма к нему, Наполеону, где Фердинанд просил униженно руки одной из принцесс императорского дома, и это, когда судьба Испании почти была решена, и она считала себя освободившейся от врага. Но народная масса не верила тому, что исходило от Наполеона.
В Валенсии, наконец, он заговорил открыто впервые. Страна прочла новый Валенсийский манифест короля: дни кортесов были сочтены, как и существование конституции. Испания объявлена была вновь абсолютной монархией, какой она была до 1808 г.
Страна освободилась от врага, но для того, чтобы вернуться к старине и на этот раз в наиболее мрачной и ужасающей форме, — форме неслыханной в Испании реакции.
Переправа армии Наполеона через Дунай 1809 г. (Л. Гардет)
V. Австро-французская война 1809 года
Франц I, император Австрии
Неудачные действия Наполеона в Испании, потребовавшие страшного напряжения военных сил, показались австрийцам самым благоприятным моментом для формального объявления войны. Но Наполеон, внимание которого всецело было поглощено Испанией, не упускал из вида и Австрии. Он заметил ее подозрительные приготовления и потребовал немедленной приостановки их. Австрия отвечала в неопределенных выражениях, которые сразу были поняты Наполеоном в их настоящем смысле. Австро-французская война 1809 года началась. В начале войны положение австрийцев было гораздо более выгодным, чем положение Наполеона, уже по одному тому, что австрийская армия была сосредоточена в одном месте, тогда как силы Наполеона были разбросаны на далекое расстояние. Эта причина и была основанием плана войны австрийцев, состоящего в том, чтобы разбить каждую из французских армий в отдельности, направив первый и главный удар на так называемую «рейнскую армию» маршала Даву, численностью ок. 60 тысяч человек, имевшую главную квартиру в Эрфурте. Боями под Абенсбергом, Ландсгутом, Экмюллем и штурмом Регенсбурга Наполеон сразу повернул выгоды положения в свою сторону, сконцентрировав свою армию и разобщив австрийскую.
Эрцгерцог Карл (портр. Зееле)
Последствием этих боев было занятие Наполеоном Вены, уступленной ему почти без сопротивления, если не считать Эберсбергский бой, довольно упорный, но не давший ни той ни другой стороне никаких видимых результатов. По занятии Вены, Наполеону, привыкшему кончать свои походы одним-двумя решительными ударами, оставалось еще разбить главную армию эрцгерцога Карла, стоявшую на противоположном берегу Дуная. Для этого необходимо было перейти реку. Местом переправы через Дунай после неудачной попытки у с. Нусдорфа был избран остров Лобау, находящийся между селениями Асперн и Эсслинген, где Дунай образует выгнутую к острову дугу. Хотя вода в Дунае сильно прибывала и наводимые мосты несколько раз ломало и уносило, но настойчивость и железное упорство Наполеона победило даже самую стихию. Мосты были, наконец, устроены, и 21 и 22 мая разразился упорный бой при Асперне за обладание переправой через Дунай. Так как и Наполеон и эрцгерцог Карл — оба прекрасно понимали важность овладения Асперном, ибо оно давало возможность победителю спокойно переправиться через Дунай, то и сражение это, ничтожное по результатам, было, тем не менее, замечательно по упорству и героизму, проявленному обеими сторонами. Несчастный Асперн, превращенный канонадою в развалины к концу первого дня боя, несколько раз переходил из рук в руки. В 10 часов вечера 21 мая темнота прекратила упорное кровопролитие. И австрийцы, и французы остались на своих позициях, хотя французы и потеряли почти половину людей. На рассвете следующего дня австрийцы вновь начали свои стремительные атаки. Счастье, переходившее несколько раз поочередно на обе стороны, к 8 часам утра совсем было уже на стороне Наполеона, и победа была почти уже у него в руках, как вдруг он получает известие, что брандеры в двух местах разрушили мост, соединявший остров Лобау с правым берегом Дуная, вследствие чего он рисковал потерять сообщение с резервами маршала Даву и парками. Это обстоятельство заставило его сначала остановить наступление и затем отступить. Маршал Ланн медленно и в совершенном порядке начал отходить, удерживая все-таки за собою Асперн и отбивая непрерывно повторяющиеся атаки австрийцев. Под конец отступления он был смертельно ранен. Снова развалины Асперна несколько раз переходили из рук в руки, пока, наконец, эрцгерцог Карл, убедясь в бесполезности этих атак, не приказал выдвинуть всю артиллерию и открыть канонаду, продолжавшуюся до наступления совершенной темноты. Ночью Наполеон приказал отступить на остров Лобау, что и было исполнено благодаря блистательному прикрытию этого отступления маршалом Массеной.
План сражения при Ваграме
После боя при Асперне наступил шестинедельный перерыв. Неудача не обескуражила Наполеона; он снова возвратился на остров Лобау и первым долгом позаботился о восстановлении мостов, снесенных поднятием вод в Дунае. Затем, не зная хорошенько дальнейших намерений эрцгерцога Карла и опасаясь, как бы он не ударил ему во фланги со стороны Кремса и Пресбурга, Наполеон тщательно следил за всеми действиями австрийцев, и когда убедился в том, что эрцгерцог Карл принял оборонительную систему действий, спешно начал делать приготовления для второго перехода через Дунай, имея в виду прежнюю же цель: нанести решительный удар австрийцам на левом берегу Дуная и разом покончить войну.
Наполеон при Ваграме (Адам)
Что касается эрцгерцога Карла, то он, ободренный случайным успехом при Асперне, решил и на будущее время держаться того же образа действий, т. е. или напасть на французов при самой переправе, или же, в худшем случае, принять бой на выгодной оборонительной позиции, занимаемой им теперь. Армия его была расположена: часть на высотах реки Руссбиха, часть — близ Бизамберга; корпус Кленау был между Асперном и Энценсдорфом, эрцгерцогу Иоанну с армией было приказано стать у Пресбурга; корпусу Колловрата — на правом фланге армии. Наполеон выбрал местом переправы через Дунай восточный берег острова Лобау, но чтобы обмануть внимание австрийцев, 30 июня и 2 июля им были произведены демонстрации переправы на северной стороне острова. Эти демонстрации достигли своей цели и дали возможность Наполеону убедиться, что австрийцы ждут его именно с этой стороны. Переправа была назначена на 4 число. В 9 часов вечера, когда умолкли австрийские орудия, было приказано начать переправу. Передовые части корпуса Удино первыми переправились на остров Гетс-Грунд и сразу заняли выгодное положение, так как отсюда могли поражать анфиладным огнем левый берег Дуная. Как только австрийцы заметили переправу, Наполеон сейчас же открыл по ним огонь из ста орудий, а Леграну приказал произвести демонстрацию наступления на прежнюю переправу, т. е. на северную сторону о-ва Лобау, откуда ждали его австрийцы. Хитрость удалась вполне; австрийцы все свое внимание обратили исключительно на демонстрирующего Леграна, а в это время на настоящей переправе на лодках и паромах уже отчаливали корпуса маршалов Массены и Даву. Пока головные части этих корпусов под прикрытием канонады из ста орудий переплывали через Дунай, в тылу их сейчас же наводились пять заготовленных заранее мостов. По этим мостам в течение ночи успела перейти кавалерия и артиллерия этих же корпусов. По мере переправы корпуса занимали места: Массена против Энценсдорфа; Удино подходил к замку Саксенганг; Даву в промежутке между ними. На рассвете были наведены еще 3 моста, прикрытых большими мостовыми укреплениями. Вслед за передовыми корпусами по всем этим мостам в бурную, сопровождаемую ливнем, ночь с необыкновенной быстротой переправились: гвардия, армия принца Евгения Богарне; корпуса Мармона, Бернадота, баварский корпус Вреде, так что на острове Лобау осталось всего лишь семь батальонов Ренье. И когда после бурной дождливой ночи, наконец, взошло солнце, французы уже развертывались в боевой порядок на Мархфельдской равнине. В 9 часов утра был взят Энценсдорф, где Наполеоном было назначено переменить фронт. К полудню этот сложный маневр полуторастатысячной армии был блестяще исполнен, и она выстроилась в три линии между Энценсдорфом и Руценсдорфом. В первом часу дня французская армия двинулась вперед и к 6 часам вечера расположилась так: Даву — между Глинцендорфом и Гросгофеном, вправо от него — кавалерия Груши и Монбрена; левее — Даву; Удино против Баумерсдорфа; левым флангом он примыкал к принцу Евгению, который, в свою очередь, соприкасался с корпусом Бернадота в Адерклаа; остальное пространство до Дуная занял Массена. Гвардия, баварцы Вреде и три кирасирские дивизии составляли резерв, расположенный впереди Рансдорфа. Корпус Мармона оставался пока для охраны мостов и лишь 6 июля был введен в линию огня. Эрцгерцог Карл не думал, что французы нападут на него в тот же день и не особенно торопился сосредоточением своей армии, да к тому же он и надеялся на крепость позиции. А позиция была действительно великолепна в смысле обороны. Возвышенное плато, омываемое с двух сторон р. Руссбах, меняющей у Ваграма направление под прямым углом, причем левый берег ручья, покрытый крутыми скатами, представлял из себя как бы природное сильное укрепление с водяным рвом, командующее притом над всею Мархфельдской равниной. Позиция усиливалась еще расположением у подножия высот селений Ваграма и Нейзиделя в исходящих углах плато и Баумерсдорфа посредине. Линия Ваграм — Нейзидель, протяжением в пять верст, была занята корпусами Розенберга, Гогенцоллерна и Белльгарда и пехотою Нордмана. Гренадеры, прикрытые с фронта кавалерией Лихтенштейна и отрядом Кленау, стояли на восточном склоне Бизамберга; корпус Колловрата стоял за ними в резерве. Около 7 часов вечера Наполеон приказал начать наступление: Даву — на Нейзидель; Удино — на Баумерсдорф; вице-королю Евгению вместе с дивизией Дюппа — между Блумерсдорфом и Ваграмом и, наконец, Бернадоту — на Ваграм. Все эти атаки пока были неудачны для французов, несмотря на превосходство их сил. Удино после второй атаки был отброшен за Руссбах с большими потерями. Макдональд (из корпуса вице-короля Евгения) и Дюппа, своевременно подкрепленный дивизиями Серраса и Дюрата и кавалерией Сапока, сначала имели некоторый успех и потеснили корпус Белльгарда, но его поддержали эрцгерцог и Гогенцоллерн, и французы принуждены были отступить. В ночной тьме отступавшие части французов приняли свои же войска, бывшие перед ними, за неприятеля; считая себя обойденными, они поддались паническому страху и стройное отступление сменили беспорядочным. В других местах боя успех был такой же плачевный: Розенберг удержался против Даву и Бернадот ворвался было в Ваграм, но и у него повторилась та же история, что и у Макдональда, т. е. в ночной темноте свои не узнавали своих и даже открыли по ним огонь. Быстро распространившейся вследствие этого паникой моментально воспользовались австрийцы, ударили на Бернадота и заставили его отступить.
Наполеон при Ваграме (Деварре)
Ваграм (Bellangi)
В 11 часов бой умолк, и войска ночевали на прежних позициях. Ободренный успехами дня, эрцгерцог Карл на следующее утро решил сам атаковать французов, предполагая всеми корпусами двинуться вперед, при чем демонстрировать наступление левым флангом, а правым — отрезать французов от переправы.
Прибытие Наполеона в Шенбрунн (Делоборда)
Он приказал Кленау и Колловрату следовать: первому на Упрштетен, опираясь правым флангом на Дунай, а второму — через Леопольдау на Брейтенлее, причем иметь связь с гренадерским корпусом Аспра, направленным на Зюссенбрунн. Кавалерия Лихтенштейна была послана между Адерклаа и Зюссенбрунном, поддерживая связь направо с гренадерами, налево — с корпусом Белльгарда, двинутым, в свою очередь, на Адерклаа и упиравшим левым флангом в Руссбах. Гогенцоллерну было приказано держаться за Руссбахом и атаковать французовъ с фронта. Розенбергу и эрцгерцогу Иоанну назначено было атаковать правый фланг французов. Что касается Наполеона, то планы его на 6 июля состояли в следующем: обратить главные усилия на высоты у Нейзиделя и, овладев ими с фланга, заставить австрийцев очистить руссбахскую позицию и отрезать их таким образом от эрцгерцога Иоанна. С этою целью Наполеон приказал Даву атаковать угол высот у Нейзиделя; Удино и корпусу вице-короля Евгения — атаковать с фронта; корпусу Массены — стянуться к Адерклаа. На рассвете 6 июля под орудийный гром Розенберг атаковал Гросгофен и Глинцендорф, занятые корпусом Даву. Наполеон, предполагая по грохоту орудий, что подоспел эрцгерцог Иоанн, поспешил на помощь к Даву с двумя кирасирскими дивизиями Арроги и Нансути и Розенберг был отброшен за Руссбах. Между тем Белльгард наступал на Ардерклаа, откуда самовольно ушел Бернадот, бросив этот важный опорный пункт для обеих сторон, и войска Белльгарда заняли Адерклаа. Массена, успевший стянуться к Адерклаа и заменивший таким образом здесь Бернадота, сразу сообразил всю важность обладания этим пунктом и решил овладеть им во что бы то ни стало. Дивизия Сен-Сира исполнила эту задачу, но, вновь атакованная Белльгардом и подоспевшими к нему гренадерами, отступила под прикрытием Молитора, которому удалось все-таки еще раз занять Адерклаа, но, в свою очередь, атакованный с фронта и с тыла угрожаемый кавалерией Лихтенштейна, Молитор отступил. Левый фланг французов был атакован корпусом Колловрата, при чем Кленау оттеснил дивизию Буде, оставленную Массеной около развалин Асперна. Марюля, заметив опасность, угрожавшую тылу, атаковал артиллерию Кленау, и здесь произошло несколько жестоких схваток с кавалерией Вальмодена. Узнав о происшествиях на левом фланге, Наполеон оставил Даву и поспешил к Адерклаа. Быстро оценив своим гениальным умом настоящее положение дел, он предпринял решение: удержать наступление австрийцев по линии Адерклаа — Эсслинген и, сосредоточив как можно более войск в Адерклаа, прорвать таким образом центр неприятеля; иначе говоря — во время самого боя Наполеон переменил пункт главной атаки. С этою целью он приказал Массене, при поддержке кавалерии Лассаля и Сен-Сюльписа спешить по направлению к Эсслингену, чтобы остановить там Кленау, Макдональду же с тремя дивизиями заместить Массену; остальная часть корпуса вице-короля Евгения, корпус Мармона и баварская дивизия Вреде должны были поддержать Макдональда.
Иоахим Гаспингер призывает к восстанию (Gabh)
Чтобы скрыть от неприятеля до прибытия Макдональда пустое место, образовавшееся от ухода Массены, Наполеон бросил в образовавшийся промежуток кавалерию Бессиера. Произведя несколько блестящих атак, она должна была отступить, но все-таки тем временем дала возможность прибыть резервной артиллерии. Пока устраивал свой отряд Макдональд, Наполеон из стоорудийной батареи под начальством Лористона поражал Колловрата и гренадер, но поджидал лишь успешного окончания действий Даву для того, чтобы корпусом Макдональда нанести последний, роковой удар австрийцам. Около часа дня после страшных усилий и нескольких отбитых атак Даву, наконец, сбил Розенберга с позиции и завладел Нейзидельской башней — тактическим ключом ее. Розенберг отступил на Бокфлис. Удино оттеснил Гогенцоллерна и заставил его также отступать. Наполеон, заметив успехи Даву и Удино, приказал Макдональду начать атаку.
Ваграм (Вернэ)
Передовая восьмитысячная колонна его под перекрестным огнем австрийских орудий в короткое время потеряла почти половину людей, но все-таки с замечательной храбростью и самоотвержением шла вперед. Кроме австрийских орудий, массы кавалерии напирали на фланги и тыл Макдональда, который, в свою очередь, приказал своей кавалерии отбить австрийскую, но кавалерия Макдональда была смята и опрокинута, и с оставшимися всего 1,5 тыс. человек он остановился. Наступала решительная минута боя. Наполеон послал на подкрепление Макдональда остальные дивизии вице-короля Евгения и молодую гвардию. После упорного и кровопролитного боя Пакто овладел Адерклаа, Дюрютт — Брейтенлее, Макдональд атаковал Зюссенбрунн. Этот момент решил бой при Ваграме. Эрцгерцог Карл, не имея более резервов, приказал отступать по всей линии. На левом фланге Массена под прикрытием кирасиров Сен-Сюльписа произвел энергичный фланговый марш к Эсслингену, уже занятому войсками Кленау, и выбил их оттуда. Около 4 часов дня, когда французская армия была уже в полном наступлении, показались передовые разъезды эрцгерцога Иоанна, но было уже поздно: участь сражения при Ваграме была решена. Эрцгерцог Карл приказал отступать. Итак, Ваграмский бой, вначале неудачный, гением Наполеона, сумевшего во время самого сражения переменить сообразно с обстоятельствами пункт главной атаки, был выигран, и судьба кампании была решена. Но и австрийцы Ваграмским боем внесли славную страницу в свою военную историю; их отступление было совершено в образцовом порядке. Переправа же французов через Дунай — безусловно один из самых блестящих военных подвигов. Вскоре был заключен с Австрией мир в Шенбрунне.
Триумфальные арки на площади «Carrousel» и «Etoile»
Открытие сейма в Борго 29 марта 1809 г. (Экмана)
VI. Россия и Швеция. Финляндские дела
Сама судьба влекла Швецию в сторону английского соглашения; Густав всем своим существом ненавидел Наполеона, считая его политику гибельной для европейской цивилизации; он с грустью и страхом видел, как один за другим падали под ударами европейские троны; но были и другие, гораздо более важные причины, склонявшие Швецию к союзу с Англией; во всей Европе вряд ли имелось второе государство, которое могло бы столь существенно пострадать от присоединения к континентальной системе, как Швеция[7]; весь ее экспорт шел морским путем и, следовательно, в любой момент мог быть совершенно отрезан и уничтожен могущественным английским флотом; а кроме того, железо и дерево, занимавшие первое место в экспорте Швеции (около 59 %), шли непосредственно в Англию; все это ставило Швецию в полную зависимость от великобританского флота. Последняя к тому же помогала Швеции и денежными субсидиями, что составляло немаловажную статью дохода для правительства Густава. Наконец бомбардировка англичанами Копенгагена, имевшая место в сентябре 1807 г., явилась для Швеции своего рода memento mori.
Итак, не одна близорукость короля, а многие другие, гораздо более веские, причины толкали маленькую Швецию на борьбу с французским великаном. Но теперь обстоятельство это имело одно очень важное для нас следствие: Швеция неминуемо должна была прийти в столкновение и с Россией. Уже с 1806 г. Александр должен был чувствовать ту опасность, которая угрожала его столице с севера; до его слуха доходили известия, что в декабре этого года шведские войска, расположенные в Финляндии, мобилизовались, а в Россию были посланы шпионы для ознакомления с численностью русских военных сил, передвинутых на польскую границу; да и сам Наполеон не раз указывал царю на угрожавшую его тылу опасность; оба монарха правильно считали Швецию географическим врагом России, а Финляндию — как бы нарочито созданную для неприятельского десанта, предназначаемого для действий против Петербурга[8]; насколько опасность такого положения хорошо сознавалась в Петербурге, свидетельствуют нам записки Н. И. Греча («Записки о моей жизни», СПБ. 1886, стр. 267), в которых можно прочесть следующее:
«На войну со Швецией надобно смотреть с иной стороны. Правительство наше имело к России обязанности обеспечить северо-западную ее границу. Владения Швеции начинались в небольшом отдалении от Петербурга. Крепости ее владычествовали над северными берегами Финского залива. Финляндия, огромная гранитная стена, давила плоскую Ингерманландию». Нельзя более красноречиво описать господствовавшее в те дни настроение столичного общества.
Граф Ф. Ф. Буксгевден (Боровиковский)
Ко всему этому следует еще прибавить некоторый осадок горечи в душе Александра по отношению к Густаву; уже в прежние русские войны шведский король показал себя не вполне надежным соседом, иногда даже позволявшим себе третировать царя; последний же, как известно, очень чуткий на удары по его самолюбию, должен был легко поддаваться чувству предубеждения против шведского правительства и Густава. Наполеон же, со своей стороны, искусно пользовался этой конъюнктурой, хитро науськивая Александра на Швецию, иногда обещая ему поддержку, иногда угрожая или просто льстя ему; император, рассчитывая отвлечь этим внимание царя от турецкого вопроса, предлагал ему в виде компенсации отнять у Швеции Финляндию. Чем большее нетерпенье выражал Александр в восточном вопросе, тем усиленнее толкал его Наполеон на борьбу со Швецией; так, в Эрфурте, осенью 1808 г., император предлагал царю в виде «вознаграждения» не только Молдавию и Валахию, но и Финляндию (см. проект ст. 5 договора); впоследствии это дало ему право говорить, что именно он «дал» Финляндию Александру[9].
Не сразу, однако, решился государь на войну со Швецией; сначала он пробовал убеждать Густава добровольно присоединиться к континентальной системе; все усилия, однако, оказывались тщетными, и поздней осенью 1807 г. Россия уже начала стягивать войска к своей северо-западной границе; первоначальным предлогом такого передвижения войск была выставлена необходимость обеспечения Балтийского побережья от нападения Англии; Россия боялась повторения чего-либо вроде копенгагенской бомбардировки.
С начала 1808 г. события приняли более определенный оборот; на угрожающие ноты России шведское правительство не давало ответа, вследствие чего Александр решил действовать энергично; под прикрытием миролюбивых разговоров со шведским посланником в Петербурге, русское правительство стало стягивать свою армию, желая предупредить соседа; 5 февраля было послано в Париж извещение о готовившейся войне, а 15-го был выдан паспорт шведскому посланнику; государь торопился, так как хорошо знал, что Швеция была еще совершенно не подготовлена к войне; к тому же, зимняя кампания, благодаря льду, облегчала наступательные действия на шведские крепости, в роде Свеаборга. Последовавший в марте 1808 г. арест шведами русского посланника Алопеуса страшно возмутил Александра, написавшего Наполеону, что «шведы поступили как истые варвары, хуже турок»; впрочем, и в самой Швеции многие были недовольны этим бессмысленным поступком.
Нам необходимо отметить здесь, что с самого начала кампании русское правительство задалось мыслью восстановить население Финляндии против Швеции; избранный для этого путь был следующий: русский главнокомандующий издал прокламации (февраль и март 1808 г.), в которых обещал финляндцам сохранение их прав, законов и привилегий, при условии перехода на русскую сторону (таково, напр., было обещание 31 марта, касавшееся избавления финляндцев от воинской повинности); с другой стороны, есть основания предполагать, что русское правительство обнадеживало подобными же обещаниями шведских аристократов, владевших большими имениями, расположенными в Финляндии; для России было чрезвычайно выгодно получить на свою сторону земельную аристократию.
Нельзя сказать однако, чтобы первоначально эта политика имела большой успех; только позднее принесла она свои плоды.
Движение русских войск в Финляндии шло сначала очень успешно; слабые шведские войска отступали все дальше на север; сильно помогла русским при этом изменническая сдача адмиралом Кронштедтом крепости Свеаборг, благодаря чему для них оказалась обеспеченной хорошая стратегическая база. С течением времени обстоятельства, однако, начали принимать другой характер. Чем дальше вглубь двигались русские войска, тем большее они встречали сопротивление со стороны местных жителей; со многих концов таким образом возгорелась настоящая партизанская война, сильно тревожившая нашу армию. Да и шведы понемногу стали приходить в себя и оказывать все более успешное сопротивление русским генералам; отдельные шведские отряды даже начали наступательные действия. Немудрено поэтому, что русские вновь обратились к мысли приобрести на свою сторону финляндское население.
На этот раз русское правительство возбудило вопрос о будущем положении занятой нашими войсками финляндской территории; финляндцам было предложено высказать свое мнение посредством особой «депутации»; население Финляндии отнеслось к этому предложению скептически, боясь, что русское правительство имело в виду таким способом заменить старинные сеймовые собрания края; петербургское правительство разъяснило им, что таковой цели не имелось в виду, после чего финляндцы согласились на избрание депутации, прибывшей, наконец, в Петербург поздней осенью 1808 г., т. е. в то время, когда русские войска уже успели обеспечить себе окончательный перевес над неприятелем.
7 (19) ноября была подписана в Олькииоки конвенция менаду Каменским и Адлеркрейцем, согласно которой шведская армия должна была отступить за реку Кемь, что и было ею исполнено к 1 декабря.
Россия, однако, не могла довольствоваться этим; важное стратегическое значение Аландских островов не могло долго остаться незамеченным; уже осенью 1808 г. созрел в Петербурге план занятия этих островов, располагая которыми можно было угрожать самому Стокгольму; зимой 1808–1809 г., благодаря суровым холодам, сковавшим море прочным покровом льда, осуществление подобного плана было довольно легко. Главнокомандующий Буксгевден, однако, считал его все же рискованным; принужденный уступить настояниям из Петербурга, он подал в отставку. Его заменил генерал Кнорринг, а к февралю прибыл в действующую армию и сам Аракчеев; по приезде последнего сразу началось движение русских по льду на Аландские острова. Шведы настолько растерялись, что, отступив, обнажили самое сердце своего отечества. Еще один шаг, казалось, и русские будут в Стокгольме. Но тут случилось совершенно непредвиденное событие: дворцовая революция низложила короля Густава, передав бразды правления его дяде, герцогу Зюдерманландскому, принявшему титул Карла XIII.
Историческая литература минувшего века видела в Густаве IV лишь полусумасшедшего, упрямого, нелюдимого и взбалмошного монарха, который своими личными недостатками навлек на Швецию все невзгоды 1807–1809 годов[10]; в этом отношении взгляды современных историков, однако, сильно изменились. Не столько личные недостатки короля Густава, которые, впрочем, трудно умалить, привели Швецию к страшному кризису этой эпохи, сколько целый ряд других, гораздо более важных, обстоятельств; мы уже упомянули об экономических факторах, принуждавших Швецию к союзу с Англией; затем, и с точки зрения военной не одни ошибки Густава были причиной поражений шведских войск; дезорганизация военного начальствования и бездарность шведских генералов сыграли в этом отношении более крупную роль; измена Кронштедта и все растущее недовольство среди гвардии одни чего стоят! А рядом с этим мы имеем тяжелый финансовый кризис, оставлявший Густава без денег для уплаты содержания армии, и все растущую деморализацию как правительства, так и высших слоев шведского общества. Земельная аристократия боялась потерять свои имения, расположенные в Финляндии, и некоторые из ее представителей уже заискивали у русского правительства. Такой раздор и разложение в момент, когда государству приходилось напрягать все силы в неравной борьбе с русскими, не мог тяжело не отзываться на результатах военной кампании; деморализация и вырождение высших социальных слоев, а главное — и оппозиция, делаемая королю его собственным правительством, не могли не привести к фридрихсгамскому поражению.
Будучи, несомненно, осведомлен о тех затруднениях, в которых находилась его соседка, Александр очень удачно воспользовался этим несчастным для Швеции моментом для достижения своих собственных целей.
Сам акт низложения короля Густава был делом военных; свергнув его, каждый из отдельных военачальников желал воспользоваться положением в своих личных честолюбивых целях; так, одна из борющихся партий послала даже эмиссара к Кноррингу с просьбой приостановить военные действия, дабы тем дать шведским войскам возможность уйти с военных позиций в Стокгольм и принять там участие в государственном перевороте; а защищавший от надвигавшегося врага западную границу Адлерспарре поступил еще проще: оставив врага на норвежской границе и повернув ему спину, пошел на Стокгольм. Есть также основания предполагать, что в эту безумную минуту существовала целая партия в Швеции, рассчитывавшая на помощь Наполеона, который будто бы «не допустит завоевания шведского государства»; этот ошибочный расчет некоторых шведов, однако, легко объясним, если принять во внимание тот аттестат, которым тогда пользовался император французов; нам ниже еще придется отмечать, как долго в Швеции жила подобная надежда на помощь Франции[11].
Наполеон, однако, в это самое время, начав новую войну с Австрией, менее всего расположен был заниматься малоинтересной для него Швецией; дружба Александра ему была особенно нужна, а между тем последний стал от него отворачиваться, готовя себе пути отступления.
В расчеты Александра должно было входить стремление использовать свою победу над Швецией в полной мере, избегая вместе с тем окончательного подавления последней; переворот в Стокгольме несколько облегчил эту задачу, так как новое правительство Карла XIII с первых же месяцев обнаруживало желание заключить мир с Россией, а одновременно несколько раз посылало уполномоченных к Наполеону с просьбой о посредничестве; ни с той ни с другой стороны не получалось, однако, удовлетворительного ответа; Наполеон даже просто не отвечал на шведские запросы, условия же Александра казались для Швеции слишком тяжелыми. Русские войска тем временем начали готовиться к новой наступательной кампании; в особенности активно действовали войска на севере; они перешли реку Торнео и повернули на юг, к Стокгольму; 23 июня они одержали победу при Гернефорсе; путь к столице был теперь очень слабо защищен. При таких условиях немудрено, что Швеция пошла на уступки; 9 (21) июня ее правительство согласилось, наконец, на первоначальные требования Александра, а таковые заключали в себе следующие три условия: 1) признание Ботнического залива и реки Каликс границами между Россией и Швецией, 2) присоединение Швеции к континентальной системе и 3) союз Швеции с союзниками России. Уступчивость Швеции, основанная, как мы видели, на ее чрезвычайных внутренних затруднениях, теперь была поддержана еще в большей мере зародившимися летом 1809 г. планами о возможности получить возмещение за потерянную Финляндию на западе присоединением Норвегии. Все эти обстоятельства не могли остаться без влияния на работу шведских уполномоченных при заключении мира с Россией.
Бернадот (Муз. П. И. Щукина)
Переговоры о мире велись в Фридрихсгаме в августе месяце; с русской стороны уполномоченными были граф Румянцев и Алопеус, со шведской же — барон Стединг и Шельдебранд; первым был поставлен на очередь вопрос возвращения Швеции Аландских островов; Румянцев, однако, наотрез отказался обсуждать его, правильно заметив, что «уступить Финляндию без Аландских островов значит отдать сундук, оставив у себя ключи от него»; да и сам Стединг называл острова «караульней» Стокгольма, «сигнальным постом шведской столицы»… «Без него жители последней, — говорил он, — не могли бы спать спокойно ни единой ночи»[12]. Получив такой резкий отказ, шведы стали просить, чтобы Россия, по крайней мере, обещала не строить укреплений на этих островах; но и на эту просьбу они получили также отказ[13]. Вторым спорным вопросом была пограничная сухопутная линия; Россия считала таковой реку Каликс, шведы же предлагали реку Кемь; в виде компромисса Александр решил предложить реку Торнео, на что Швеции пришлось согласиться. Труднее дался России третий вопрос, касавшийся принуждения Швеции присоединиться к континентальной системе и вступить в союзнические отношения с Францией и с Данией; мы уже отметили значение этого требования для Швеции и те опасности, которые в таком случае стали бы угрожать ей со стороны Англии; не даром ее уполномоченные страшно противились этому требованию; в конце концов, им, однако, и здесь пришлось уступить; есть, впрочем, указания, что одновременно шведское правительство вошло в своего рода неформальное соглашение с Англией по поводу этого вопроса, обещав последней, что его присоединение к континентальной системе останется чисто номинальной сделкой без каких-либо дурных для Англии последствий, так как Швеция обещалась ничего против Англии и ее торговли не предпринимать. Внешним свидетельством этому служит тот факт, что английский посол не покинул Стокгольма после подписания упомянутых условий, а шведский посланник продолжал оставаться в Лондоне; факты эти уже тогда обратили на себя внимание Наполеона, который ими был очень рассержен.
5 (17) сентября был, наконец, подписан Фридрихсгамский мирный договор, явившийся одним из важнейших актов той политики, которую вел Александр, обеспечивая себе стратегический тыл, для приобретения полной свободы действий на Западе. В данный момент это было тем важнее, что западные горизонты России уже заволакивались черными тучами. Александр с каждым днем все далее отдалялся от своего тильзитского друга; пропасть между Францией и Россией все более увеличивалась; Наполеон не мог не чувствовать этого и сильно нервничал, не будучи в состоянии простить Александру в особенности нежелание помочь активно Франции против Австрии.
Немудрено поэтому, что Александр постарался воспользоваться слабостью Швеции и покончить со своим северным врагом. Но совершенно очевидно было, что одного мира было недостаточно; следовало создать такое положение, при котором и впредь не грозила бы опасность России с севера; Фридрихсгамский договор являлся только внешним миром, который теперь требовалось закрепить более прочным соглашением, завязав дружественные переговоры со Швецией. Для достижения этой цели, т. е. для обеспечения стратегического тыла России и окончательного устранения военной опасности с северной границы, Александру следовало удовлетворить следующие два условия: с одной стороны, ему необходимо было обеспечить себе не только мир, по и дружбу Швеции, а с другой — примирить местное население Финляндии с его новым положением в Российской империи. События войны 1808 г. ясно доказали царю всю опасность партизанской войны финляндцев. Вследствие этого первой заботой государя было достижение второго из названных двух условий.
Мы уже упомянули, что первым серьезным шагом в этом направлении был призыв «финской депутации» в Петербург для обсуждения создавшегося завоеванием Финляндии положения, что дало финляндцам возможность подчеркнуть, что судьбой всего их народа мог распоряжаться только сейм, а не подобная депутация. Александр учел этот намек и решился на шаг первостепенной важности, постановив о созыве знаменитого Боргоского сейма, на котором суждено было закрепить финляндскую конституцию. 15 (27) подписан был манифест, в котором государь обещал торжественно «сохранить вашу (финляндскую) конституцию, ваши основные законы; собрание ваше здесь (в Борго) будет служить ручательством моего обещания»; несколько раз и в разных формах повторял царь свое обещание обеспечить Финляндии конституцию.
Здесь следует заметить, что на психологию Александра в этом отношении воздействовало весьма много факторов, не только одно желание примирить финляндцев с их новым положением и сделать из них друзей России, хотя таковое соображение играло также видную роль в его политике. Для правильного понимания последней приходится принять во внимание и личное влияние Сперанского и проявившуюся тогда некоторую долю либеральной искренности Александра. С одной стороны, русской, не существовало каких-либо препятствий к дарованию финляндцам конституции; в Финляндии, кроме стратегических, не были замешаны какие бы то ни было русские интересы, не имелось прочных торговых связей, не было и чиновничьих интересов; служилый Петербург, например, оставался совершенно равнодушным к судьбе завоеванного края; в этом отношении Финляндия являлась прямой противоположностью Польше, уже крепко привязанной русскими чиновничьими и другими интересами; в финляндском вопросе, таким образом, Александр чувствовал свои руки совершенно развязанными. А с другой стороны, он этим самым получил блестящую возможность, ничем не рискуя, проявить свой либерализм, которым так гордился, но так мало пользовался; он мог теперь дать Европе и России доказательство своего конституционного настроения. Вполне искренно и всею душой воспользовался всем этим положением вещей Сперанский. В ту пору Сперанский еще полон был конституционных идеалов и еще твердо верил в возможность их практического осуществления и в самой России; не трудно понять поэтому его воодушевление в финляндском вопросе и его открытые заявления, что «Финляндия не провинция, а государство». А ко всему этому следует прибавить и вышеуказанные стратегические соображения; обеспечивая финляндцам полную самостоятельность в внутреннем управлении их отечества, государь создал России мирного союзника и друга, в чем можно справедливо усматривать дальновидную государственную мудрость Александра.
Таким образом, государственно-правовое положение Финляндии было определено актами весны 1809 г., в числе коих Боргоский сейм и обещания, данные Александром, стоят, конечно, на первом месте. Ее же международно-правовое положение окончательно определилось подписанием Фридрихсгамского трактата в сентябре того же года, согласно которому Финляндия вошла в состав Российской империи. Последствием первого обстоятельства явилась государственная автономия Финляндии, согласно которой в ее пределах законом могла стать лишь та правовая норма, которая проведена была порядком, установленным финляндскими основными законами; а таковыми являются утвержденные Александром шведские законы: Форма Правления 1772 г. и Акт Соединения и Безопасности 1789 г. Последствием второго обстоятельства было лишение Финляндии международного статуса: у нее нет представителей за границей, нет международного договорного права, нет и самостоятельности в вопросах права войны и мира; русский монарх, кроме того, является одновременно и великим князем Финляндии.
С конца 1808 г. Александр стал предпринимать меры к организации новой системы управления в завоеванных финляндских провинциях. 1 декабря во главе управления был поставлен генерал Спренгтпортен с титулом генерал-губернатора; при нем состоял особый правительственный комитет; в Петербурге же, в качестве Высочайшего докладчика, состоял особый статс-секретарь, каковую должность первым занял Сперанский, получивший, таким образом, прекрасную возможность оформить и определить институты финляндского государственного права; его уму и его перу обязана Финляндия закреплением ее конституционной свободы.
В первых мерах, предложенных русским правительством на обсуждение Боргоского сейма, уже явно звучит откровенное признание государственной автономии Финляндии; так, в проекте организации военных сил края говорилось, что национальная армия всегда является лучшим средством охраны народа и менее всего его обременяет, а потому, будучи уверенным в храбрости финляндцев, государь решил сохранить им их военную силу на защиту общего отечества от внешних врагов; немного позднее однако, в 1810 г., были изданы два новых манифеста, которыми в виде милости финляндцам упразднялось их национальное войско[14].
В 1809 г. был учрежден правительственный совет, переименованный 9 (21) февраля 1816 г. в императорский финляндский сенат, стоящий и по сей день во главе гражданского управления Финляндии; в Петербурге же, в помощь Сперанскому, был назначен помощник статс-секретаря, каковую должность первым занял финляндец Р. Ребиндер; наконец 18 (30) октября 1809 г. была учреждена особая комиссия по финляндским делам, преобразованная в 1811 г. (окт. м.) в комитет, который получил своего особого председателя, статс-секретарь же стал его членом ex officio.
Первое время управления Финляндии ознаменовалось весьма частыми сменами высших ее должностных лиц; так, уже в июне мес. ушел в отставку Спренгтпортен, замененный Барклаем-де-Толли; последний, в свою очередь, был в 1810 г. назначен военным министром и заменен в Финляндии генералом Ф. Стейнгейлем; падение Сперанского вызвало назначение на пост статс-секретаря Р. Ребиндера, а граф Армфельт, ставший теперь ближайшим советником Александра по финляндским делам, был назначен председателем финляндского комитета; после его смерти (в 1814 г.) это место занял К. Троиль.
11 (23) декабря 1811 г. был издан манифест, согласно которому присоединялась к великому княжеству Финляндская (Выборгская) губерния, отошедшая к России по Ништадтскому миру 1721 г. Этот акт, опубликованный почти накануне смертельной борьбы Александра с Наполеоном, свидетельствует нам, насколько к этому времени царь был уже уверен в дружбе финляндцев; придвигать столь близко к Петербургу финляндскую границу можно было, только будучи абсолютно уверенным в лояльности финляндских соседей. Александр лично мог убедиться в этом во время своей поездки по Финляндии, предпринятой им после открытия Боргоского сейма; между прочим он посетил тогда и Або, где расположена была русская военная главная квартира; главнокомандующему Кноррингу он выразил свое глубокое недовольство и заменил его вскоре Барклаем-де-Толли; наоборот, к Абоскому университету (ныне Александровскому университету в Гельсингфорсе) он отнесся чрезвычайно благосклонно, назначив канцлером его Сперанского; тогда же университету было обеспечено особопривилегированное положение (в смысле автономии и независимости от правительства), сохраняемое им и поныне. На своем обратном пути Александр закрыл сейм в Борго и вернулся в свою столицу, воочию убедившись в хороших результатах, достигнутых его примирительной и либеральной политикой по отношению к финляндцам; он сознал, что впредь ему нечего было их бояться; управление страны было поставлено на рельсы, народ вполне удовлетворен данными ему конституционными гарантиями, северная же граница русского государства защищена присутствием нового друга и союзника, финляндского народа.
Гр. П. А. Шувалов.
Итак, Александр мог считать второе из названных нами двух условий его северной политики выполненным. Оставалось уладить первое, т. е. обеспечить России дружбу или, по крайней мере, добрые отношения Швеции. Тайно, подземными путями и с величайшей осторожностью подготовлял себе Александр свободу действий против Наполеона[15]; в начале 1810 г. отношения между ними стали принимать уже явно враждебную окраску; если царь готовил скорее дипломатическую борьбу, то Наполеон, наоборот, стал подумывать о возможности «военного воздействия»; отношения между ними стояли как будто на наклонной плоскости и уже катились вниз по направлению к темной пропасти 1812 г. Россия начала шевелиться; на западной границе мобилизовались войска, появились подкрепления, стали закладываться интендантские магазины и склады, подготовлялись провиант и запасы и т. д., и т. д. При такой обстановке, необходимость обеспечения тыла, т. е. северной границы, являлась условием первейшей важности.
Переворот в отношениях России к Швеции был теперь тем более возможен, что новое шведское правительство не чувствовало твердой почвы под ногами; социальные элементы находились в разброде, военные же и финансовые силы находились в сильном расстройстве. Затруднения правительства усиливал к тому же вопрос о престолонаследии; Карл XIII был стар и дряхл и не имел потомства, вследствие чего необходимо было озаботиться избранием преемника; первоначально выбор пал на Карла-Августа (Августенбургского), зятя датского короля (июнь 1809 г.); 28 мая 1810 г., однако, принц Карл упал на параде с лошади и умер. Шведское правительство вновь оказалось поставленным лицом к лицу с неприятным вопросом выбора наследника престола. Теперь случилось нечто совсем непредвиденное. Мы уже упоминали, что в Швеции существовала, хотя количественно, может быть, и незначительная партия, идеализировавшая Францию вообще и политику Наполеона в частности; представители ее теперь обратились к Наполеону за советом и содействием; последний не прочь был принять участие в шведской политике, учитывая возможность дружбы со Швецией в противовес России; для него была, однако, полной неожиданностью весть о кандидатуре… одного из его маршалов; одумавшись, он отнесся к этой новости благосклонно; хотя лично он недолюбливал и не особенно доверял лояльности Бернадота, князя Понте-Корво, которого держал за последнее время немного в загоне; ему теперь показалось выгодным иметь в Швеции такого своего ставленника, к тому же бывшего видным военачальником; в глубине души он надеялся воспользоваться в своих целях еще не зажившей «финляндской раной» Швеции.
В самой Швеции кандидатура Бернадота была встречена в широких слоях населения в общем симпатично; сопротивлялись ей лишь престарелый король и стокгольмские придворные, не желавшие примириться с мыслью перехода гордого престола Вазы к одному из французских генералов, выходцев из простого народа, имевшего одно лишь достоинство — военную славу и поддержку Бонапарта; к тому же при прежних порядках двор имел большое влияние на политику, которое он боялся потерять.
В июле 1810 г. государственные штаты, собравшиеся в городе Эребру (Orebro), избрали Бернадота наследником престола. В Петербурге известие это вызвало целую бурю негодования; русское общество усмотрело в подобном акте новую интригу ненавистного Наполеона; хладнокровным оставался один Александр; он лучше оценил значение Бернадотовского избрания для России, почувствовав, что оно не только прямо не грозит ему, но может стать даже выгодным; нет сомнения, что он учел лучше Наполеона как сложившуюся политическую конъюнктуру, так и значение личности нового шведского наследного принца; присутствие в Стокгольме недовольного маршала должно было рано или поздно быть использовано против Наполеона. Последний, между тем, сделал новую тактическую ошибку, пожелав теперь же воспользоваться своим влиянием в Швеции для принуждения ее присоединиться к континентальной системе; в октябре 1810 г., как будто забыв свои нелады с Александром, он пошел даже так далеко, что просил царя также оказать давление на Швецию в том же направлении. Государь же, конечно, нимало не предполагал пользоваться своим влиянием в этом отношении; настояния Наполеона явились только хорошим предлогом для того, чтобы завязать сношения с Бернадотом, т. е. имели как раз обратное желаемому императором действие.
Кн. Д. В. Голицын (С.-Обен)
Сразу по прибытии Бернадота в Стокгольм (октября 1810), Александр вошел с ним в сношения через посредство особого уполномоченного, полковника Чернышева[16]; последний с первого свиданья заметил, что Бернадот был вполне готов принять авансы Александра и даже более того, он сам настаивал на значении для Швеции дружбы России; свиданья между принцем и русским полковником носили демонстративно дружеский характер, причем в течение переговоров Бернадот не раз повторял «клятвенное обещание действовать только с согласия и по указаниям Александра»; а в декабре того же года он просил Чернышева передать государю, что, если последнему нужно будет вывести свои войска из Финляндии для войны с Наполеоном, он может это сделать без каких-либо опасений Швеции. Таким образом, Наполеон ошибся вдвойне: Александр пользовался своим влиянием в Стокгольме не за Францию, а против нее, а во-вторых, новый шведский наследник играл также скорее в руку России, чем Франции.
Бернадот, как человек очень умный, с первого дня своего пребывания в Швеции, назвав себя «настоящим гражданином Севера», хорошо оценил существовавшее там положение вещей, т. е., с одной стороны, великое значение для Швеции союза с Англией, а с другой — возможность залечить «финляндскую рану» приобретением Норвегии. Прямым последствием переговоров Чернышева была дружеская и оживленная переписка между Александром и Бернадотом[17]. Первые шаги последнего в его новом положении облегчались в значительной мере его природным умом, любезностью, предупредительностью, а в особенности его внимательным отношением к престарелому королю; чем более король дряхлел, тем чаще приходилось Бернадоту выступать в качестве правителя государства.
Наполеон, между тем, все еще находился под влиянием ошибочного расчета, что стоит ему захотеть и Швеция, как один человек, поднимется против России для обратного завоевания Финляндии; он знал о существовании шведской партии, еще жившей надеждой на возвращение Финляндии, но сильно ошибался в оценке ее значения; другой ошибкой его были расчеты, положенные на Бернадота; последний, впрочем, «клялся» и французскому уполномоченному в Стокгольме, что закроет шведские порты для английских товаров, и даже намекал на возможность действий против России[18]; и все это происходило одновременно с секретными переговорами с Чернышевым! Для Бернадота это было, однако, только политической диверсией, обманувшей Наполеона. Наследный принц строил свои планы в другом направлении; все его расчеты были основаны на приобретении Норвегии, в чем, он уверен был, поможет ему Александр.
Поделиться книгой: