Замок Саттон

В небесной синеве цветущего майского утра завел свою мелодичную трель черный дрозд, и красота звука, казалось, подчеркивала безобразную жестокость того, что происходило сейчас внизу, на земле. Рочфорд поднялся по ступеням на эшафот и повернулся к своим друзьям.

— Умрем мужественно, — прошептал он, а затем разразился речью о лицемерии изучавших Евангелие, устремив жестокий взгляд на церковников, присутствующих при казни. Фрэнсис тщетно пытался отыскать среди них отца Доминика. «Бедный старик, — подумал он, — я бы удивился, будь он здесь, но все-таки у него доброе лицо».

Теперь Джордж даровал прощение своим врагам и молил Бога ниспослать королю долгую и счастливую жизнь. Он умер, продолжая улыбаться. На эшафот взошел Норрис. Фрэнсис отвернулся и смотрел в небо, когда топор палача взмыл вверх и опустился.

Толчок в плечо сказал ему, что настал его черед подниматься на эшафот. «Прощай, замок Саттон, — теперь я уже никогда не унаследую тебя. Прощайте, старые друзья, вы все умираете вместе со мною. Прощай мой сын, тебе не суждено запомнить своего отца».

Он обратился к людям с кратким словом, обойдя вопрос о своей вине или невиновности. Даже сейчас он понимал, что плохо выбранное слово, оттенок интонации могут навлечь гнев короля и жестокие репрессии на его семейство.

Уже собираясь опуститься на колени, он увидел отца Доминика, выглядевшего ужасно — с позеленевшим лицом и всего в поту, — спешившего к ступеням эшафота. Священник поднял взгляд на Фрэнсиса и кротко улыбнулся. «Старик боится больше, чем я», — подумал Фрэнсис.

Священник молил Бога: «Господи, Отче наш, не допусти, чтобы меня опять стошнило, как ребенка. Я пришел специально, чтобы помочь молодому Вестону, умоляю Тебя, дай мне мужества и сил вынести это».

Вслух он прокричал:

— Ступай к Господу с миром, сэр Фрэнсис, — и перекрестил его.

Фрэнсис кивнул, опустился на колени и умер, даже не моргнув. В вышине черный дрозд пропел реквием по нему, а отец Доминик возблагодарил Господа за то, что избежал публичного позора, хотя и был вынужден все-таки отвести взгляд.

Наверху, на эшафоте, голову и тело Фрэнсиса положили в простой гроб; его похоронили в братской могиле с Генрихом Норрисом. Отец Доминик прочел заупокойную молитву по усопшим печальным тоном, но опасаясь в такие беспокойные времена выказывать свои эмоции.

В замке Саттон стояла невыносимая тишина. Весь день сэр Ричард, леди Вестон и Роза разговаривали только шепотом. Единственный веселый звук исходил от малыша Генри, агукавшего с самим собой в колыбели.

С тех пор как им наотрез отказали в разрешении навестить в Тауэре Фрэнсиса, из Лондона никаких вестей не было, а это даже тяжелее было выносить, чем если бы они точно знали день, когда ему предстояло умереть. Просыпаясь рано утром все находились под впечатлением ночных кошмаров. Каждый заход солнца сулил ужас следующего утра, а гонец так и не являлся.

В сумерках 17 мая такой ненавистный и такой долгожданный цокот копыт коня, вошедшего во внутренний дворик, принес едва ли не облегчение. Обхватив голову руками, сэр Ричард согбенно сидел в одиночестве в Большом зале, тут он резко выпрямился и понял: «Итак, он мертв, мой бедный, глупый, безобидный мальчик. Если бы только он послушался меня. Я предупреждал его: если уж король мог покарать Уолси, он может обратить свой гаев на любого. Но, Боже милосердный, я любил мальчика, несмотря на всю его глупость».

И он, не плакавший при самых суровых испытаниях судьбы, почувствовал забытую теплую влажность на глазах. Он смахнул слезы. Сейчас ему понадобится все самообладание, чтобы поддержать жену и невестку.

«О Боже, я боюсь этого», — подумал он. С момента ареста Фрэнсиса его собственные мучения дополнялись тем, что он наблюдал страдания этих двух женщин. Будь он хоть чуть-чуть менее неунывающим и менее стойким бойцом, то давно сломался бы, но долгие годы ловкого и безошибочного лавирования среди интриг и вероломства дали ему бесценные навыки и сообщили неколебимую твердость. Тот, кто знал его близко, считал сэра Ричарда Вестона одним из самых хладнокровных людей на свете.

В тот момент леди Вестон стояла у окна в одной из больших комнат в дальней части дома и глядела в сад. Она находилась слишком далеко от внутреннего дворика, чтобы слышать, что прибыл гонец, но внезапно ясно поняла, что в это утро умер Фрэнсис. Оглянувшись вокруг на удлинившиеся тени, она подумала: «Это — комната смерти. Люди и в грядущие века будут умирать именно здесь. Я это знаю». Она перекрестилась и пошла по короткому коридору к Большому залу.

Роза Вестон весь день провела у окна в конце Длинной галереи. Оттуда она могла видеть парк и всех, приближавшихся к сторожке у ворот. Она дежурила там безотлучно уже два дня и уходила поздним вечером, когда становилось совсем темно и ничего рассмотреть уже было нельзя. Тогда она ложилась в постель, в которой спала прежде с Фрэнсисом, и лежала в темноте с открытыми глазами или погружалась в беспокойные, безутешные сны.

Она почти ничего не ела, несмотря на все уговоры.

— Не изволите ли, моя госпожа, отведать пирога с жаворонками, который я испекла специально для вас?

Ей хотелось воскликнуть: «Бросьте этот пирог нищим, которым я раздаю милостыню. Единственный человек, которого я люблю, гниет в Тауэре». Но она только молчаливо улыбалась и отрицательно качала головой.

Леди Вестон все-таки настояла, чтобы Роза сделала несколько глотков вина. Та уступила и теперь, к концу вторых суток бодрствования, чувствовала, что в голове у нее легко, а мысли далеко. Потому сначала она не придала значения появившемуся вдали пятнышку, едва различимому среди деревьев, но уже через мгновение с нее слетела всякая эйфория: она совершенно протрезвела и вцепилась руками в подоконник. То был всадник из Лондона — человек сэра Ричарда. Роза откинула голову назад и открыла рот, чтобы закричать, но не издала ни звука. Она окаменела, превратилась в фантастическую фигуру — отвратительную карикатуру собственной красоты.

В Большом зале сэр Ричард и его жена стояли молча, поддерживая друг друга. Перед ними был гонец, и слезы, мешаясь с потом, ручьями по-детски стекали по запыленному лицу.

— Он умер храбро, — только и удалось произнести ему прежде, чем он разрыдался.

— Он что-нибудь сказал?

— Он сказал… он сказал: «Я никак не думал, что дойду до этого».

Возглас леди Вестон показался неуместно громким под сводчатым потолком Большого зала:

— Но я чувствовала, что так и будет. Поместье Саттон проклято, Ричард. Ты никогда не верил в это, но я знала. Замок построен на проклятой земле.

— Чепуха, — автоматически сорвалось с уст Ричарда.

— Значит, это — чепуха? Ты осознаешь, какая сегодня дата? Семнадцатое мая! Это тебе ни о чем не говорит?! Сегодня Фрэнсис стоял на том же самом месте, где герцог Букингемский был обезглавлен именно в этот же день пятнадцать лет назад. А день, когда тебе даровали поместье Саттон, Ричард? Тоже семнадцатое мая, не так ли?

— О Боже! — Сэр Ричард побледнел. Упоминание о Букингеме вытащило на свет мрачную тайну, которую он скрывал в самом укромном уголке своей памяти. Он принимал участие в низвержении герцога, активно готовил с Уолси заговор, чтобы отправить этого человека на плаху, а в награду получил поместье Саттон. А теперь его собственный сын умер именно в тот же день, на том же самом месте и таким же образом!

— Повторяю тебе, — хрипло произнесла леди Вестон, — поместью Саттон и его обитателям грозят бедствия из-за проклятия королевы Эдит.

Сэр Ричард Вестон молчал.

Сквозь густой саттонский лес галопом неслась кавалькада всадников в вымокшей от дождя одежде, их лица были решительными и целеустремленными. Среди них была молодая женщина в темно-серой накидке, мрачно смотревшая на загривок своего коня, ни разу не удостоившая свой эскорт взглядом. Дождь, хлеставший в лицо, струился по ее щекам, словно слезы, и скрывал то, что она плакала на самом деле.

При каждом неприятном толчке у нее вырывалось: «Я ненавижу его. Я ненавижу его». Но иногда ей становилось неловко, и она вдруг понимала, что повторяет вместо этого: «Я люблю его». В этом-то и заключалась вся правда: при своих странных отношениях с мужем — Эдуардом, королем Англии, коронованным в 1042 году и прозванном в народе Праведным, — она уже не понимала, что она чувствует в действительности, так все смешалось.

Когда он гладил ее по голове, угощал засахаренными фруктами, восхищался сделанными ею гобеленами или приносил ей в комнату звонкоголосых певчих птиц, все озарялось солнечным светом и она, подбегая, бросалась к нему на шею. Но затем, когда он, высвободившись из ее объятий, весь напрягался и быстро уходил прочь, ее охватывала тоска, и она ругала себя за то, что никак не может привыкнуть к этому; за свое постоянное стремление угодить ему, за то, что все еще надеется — вопреки постоянному отвержению, — что однажды он крепко прижмет ее к себе и будет любить ее как мужчина. Но все оставалось по-прежнему. Она — всегда полная страстного желания и любящая; он — по-своему добрый, но совершенно неспособный дать ей любовь, которую она ждала. Она давно уже превратилась из юной девушки в женщину, но для него так и оставалась ребенком. Он даже, не задумывался, когда, обращаясь, называл ее «дочь моя».

Эдит помнила свою брачную ночь. Ее отец, Его Высочество граф Годвин — друг и советник великого Кнута, воин-викинг, переплывавший моря, чтобы завоевать Англию, — сам взял ее руку и вложил в руку Эдуарда.

— Я отдаю Вам мой цветок, сир, — сказал он.

А затем в королевской спальне, преисполненная чистыми и нежными порывами, в новой белой ночной рубашке, сшитой ее матерью, Эдит легла в королевскую постель. Она расплела косы, и ее волосы цвета льна свободно рассыпались по плечам. Эдуард тронул одну из прядей и нежно погладил тонкими пальцами. Он посмотрел на нее, и его мрачное лицо со впалыми щеками на мгновение смягчилось.

— Прекрасное дитя, — произнес он, а затем, после долгой молитвы, встал с колен и задул свечу.

Эдит, лежа в темноте, ждала, что сейчас-то все и произойдет. То, что ему за сорок, а ей лишь девятнадцать, не беспокоило ее. Она была возбуждена. От родителей она знала, что любовь приносит радость; казалось, никто не помнит момента, чтобы Гита, ее мать, не вынашивала бы очередного ребенка. И ее отец не делал секретов из своего отношения к жене. Он целовал ее, ласкал ее груди, обнимал, гладил ее и делал все это на глазах своего все увеличивающегося семейства. Затем он увлекал ее в их спальню, откуда без стеснения доносился смех и радостные фыркающие звуки. Дети Годвина воспитывались в такой атмосфере, с таким неугомонным отцом, что сохранить застенчивость при этом было невозможно.

А теперь это. Эдуард неподвижно лежал рядом с ней, и дыхание его становилось все ровнее по мере погружения в сон. Эдит осторожно протянула руку и коснулась его руки. Он тотчас вздохнул и отвернулся. И так продолжалось всю неделю; каждую ночь она страдала от такого унижения.

В конце концов она набралась храбрости и заговорила с ним. «Помни, ты — королева Англии», — подбадривала она себя.

Она танцевала в саду под аккомпанемент одной из фрейлин, перебиравшей струны лиры. Эдуард, одарив ее одной из своих редких улыбок, подошел к ней, хлопая в ладоши.

— Я доставила Вам удовольствие, сир? — спросила она, почтительно сделав реверанс.

— Конечно, моя милая девочка.

— Но, муж мой, — произнесла Эдит, — я — Ваша жена и хочу быть ею во всех отношениях.

Ее лицо стало пунцовым, а король побледнел. Он повернулся и ушел прочь, и Эдит пришлось побежать за ним. Внезапно он остановился и бросил на нее такой взгляд, что ей стало жутко, и она задрожала от страха.

— Никогда больше не говорите об этом, — злобно прошипел он. — Целомудрие — это добродетель, а воздержание очищает душу. Вы никогда больше не должны говорить об этом.

Он поспешил прочь, и ее слова: «Но мы ведь женаты…» — повисли в воздухе. В эту ночь он не пришел в ее комнату, а на следующее утро она узнала от слуг, что он перебрался в другую спальню.

Спустя два отравленных отчаянием месяца Эдит поехала к своим родителям.

— Что? — прорычал ее отец. — Трусливый негодяй! Он даже не притронулся к тебе, девочка!?

— Да, отец.

— Клянусь богами, он просто неспособен.

— Он говорит, что оставаться чистой — это добродетель.

Глаза Годвина налились кровью, а лицо потемнело от гнева. Он сам устраивал этот брак, и уже в тот момент у него мелькнуло сомнение при виде этого тощего аскета, который собирался стать его зятем. Годвин было подумал, что тот, возможно, предпочитает женщинам мужчин, но что король импотент, или решил быть таковым, даже не могло прийти в голову! Когда король Эдуард надевал обручальное кольцо на пальчик Эдит, Годвин благодушно воображал, как станет дедом будущего короля Англии и основателем большой династии.

— Набожный глупец! — заорал он. — Для Англии было бы куда лучше, если бы он поменьше времени проводил стоя на коленях, а побольше в постели своей жены. — И он так крепко стукнул кулаком по стоявшему рядом столу, что тот раскололся надвое.

Это могло послужить дурным предзнаменованием странному союзу между набожным королем и графом с горячей кровью, благодаря которому в Англии сохранился мир. И действительно, с этого момента все изменилось. Годвин стал отпускать язвительные шуточки в адрес короля Эдуарда и намеренно появляться у него на пути. В его едких замечаниях постоянно сквозил намек на мужественность и половую мощь. В ответ король становился все раздражительнее и упрямее, а так как его слово было законом, он стал постоянно перечить графу. А между ними была Эдит, которую ужасно мучило такое положение, но она все еще надеялась, что однажды, после трех лет брака, Эдуард начнет исполнять свои супружеские обязанности. Потому ей хотелось, чтобы отец попридержал язык, а Бог хоть как-то помог бы ей.

Ей всегда было непросто согласовывать христианство со старыми языческими верованиями. Ее отец относился к религии с безразличием. Он был убежден, что жизнь на земле дана, чтобы наслаждаться ею, а загробная жизнь пусть сама позаботится о себе. Такие мысли могли только бросить тень на его семью и довести его набожного зятя, короля Эдуарда, до исступления. Но от своей матери Гиты, сестры воинствующего викинга, графа Ульфа, дети Годвина много раз слышали рассказы о древних божествах — о всемогущем Одине[1]; о Торе[2] с огненно-рыжей бородой и могучим молотом; о Фрейе — возлюбленной богов, ездившей на свидания к ним в карете, запряженной котами. Из них воображение Эдит больше всех будоражил именно Один: высокий, одноглазый, охотящийся по ночам, и в то же время — правитель мистического мира и душевных желаний, великий и грозный колдун. Иногда она про себя думала, что единственным, кто мог бы одержать верх над богом Эдуарда и вернуть ей ее мужа, был Один. Но такие мысли были греховными, и после них она долго выстаивала на коленях, моля христианского бога о прощении.

Впрочем, ни христианский бог, ни Один не слушали ее, и в конце концов, когда терпение Годвина истощилось, разразилась основательная ссора, имевшая самые разрушительные последствия.

Эдит присутствовала при этом и слышала, как король, утратив остатки самообладания и величия, дико кричал на ее отца:

— Убийца, убийца! Я обвиняю тебя в смерти моего брата!

— Ложь! — прогремел в ответ Годвин. — Обвинение в этом с меня сняли на суде двенадцать лет назад. Ты — бессильный дурак! Мне тошно от того, что моя бедная девочка должна жить с мужем, неспособным быть мужчиной. Я объявляю войну тебе.

И чрезвычайно театральным жестом граф бросил свои охотничьи перчатки к ногам короля. Глядя на это с таким видом, будто его вот-вот хватит удар, Эдуард угрожающе прошипел:

— Да будет так, граф Годвин.

В то время как два враждующих лагеря расположились на противоположных берегах Темзы, Эдит заточили в ее покоях, и она не знала о происходящем ничего. Но однажды ее дверь бесцеремонно распахнулась, и на пороге появился король Эдуард. Она не видела его уже несколько недель, и ей вдруг показалось, что он стал походить на сумасшедшего. Он еще больше осунулся, а глаза его с увеличенными зрачками безумно горели.

— Вон! — рявкнул он.

Эдит сделала реверанс, все еще готовая исполнять приказания, послушная и ждущая любви, несмотря на крушение всех надежд.

— Что случилось, сир?

Он злобно усмехнулся, и она в страхе подумала: «Они все мертвы: мой отец, брат… все, все. У меня больше нет никого!»

Она с трудом прошептала:

— Моя семья?

Но он то ли не расслышал, то ли не захотел услышать. Все с той же ужасающей усмешкой на лице он сказал уже спокойно:

— Давайте поговорим о вас, Эдит. Вам надлежит удалиться в монастырь. — Она молча посмотрела на него. — В монастырь… Чтобы провести оставшуюся жизнь, молясь и очищая душу от похотливых мыслей.

— Пусть Один простит вас, Эдуард. — Слова непроизвольно сорвались у нее с языка, но он тут же ухватился за них.

— Один! Пусть единственный истинный Господь Бог простит вас. Вы удалитесь в христианскую обитель и останетесь там до самой смерти. До конца жизни вы каждый день будете коленопреклоненно молиться.

— С вашей стороны было б милосерднее приговорить меня сразу же к смертной казни.

— Вы предпочитаете смерть молитве?! Это говорит истинное отродье Годвина.

Он повернулся, чтобы уйти, но она крикнула ему вслед:

— Да! И горжусь, что ношу это имя. По крайней мере, они — полноценные мужчины.

Она произнесла самые жестокие слова в своей безупречной жизни и увидела, как он вздрогнул. Эдуард развернулся, и она никогда не видела его таким напряженным. Он весь кипел от гнева, хотя внешне оставался холодным, но угрожающим.

— За это я еще сильнее накажу вас, — произнес он. — Вы будете лишены всего имущества, земель и титула. У вас не останется ничего, кроме одежды, которая на вас.

Он подошел к двери.

— Надеюсь, я больше никогда не увижу вас, — заявил он.

Через несколько минут пришли слуги и в сундуках унесли все ее украшения и одежду. Она умудрилась в прическе спрятать только два кольца — одно с большим драгоценным камнем, другое — «волшебное». Оно было подарено ей при рождении горячо любимой тетушкой Эстрит, сестрой короля Кнута. Оно выглядело весьма странно — отлитое из бронзы с зеленым камнем неправильной формы, и на нем еще оставались следы зубов Эдит (она кусала его, когда у нее резались зубки). Существовало фамильное предание, что оно было подарено их предку Свейну Форкабеарду королем эльфов и что оно наделено могущественными чарами. В детстве Эдит носила его на цепочке на шее, так как для пальца оно было слишком велико. Пряча его, она подумала: «Даже сейчас я совершаю поступок, который возмутил бы Эдуарда. Как ему была бы ненавистна мысль, что я храню талисман».

И вот теперь под проливным дождем она направляется в саттонский лес просить и умолять. Эдит не стала бы волноваться из-за себя, но от своих служанок она узнала, что битвы между королем и ее отцом не было: графы, не имевшие отношения к ссоре, просто отказались сражаться с другими англичанами. Никто не хотел гражданской войны, поэтому Эдуард и Годвин были вынуждены разойтись.

— Но что с моим отцом и братьями?

— Изгнание, госпожа. Они должны в течение двух дней покинуть Англию навсегда.

И одно кольцо Эдит ушло на подкуп. Первую часть пути они проплыли по Темзе, но теперь пересели на лошадей, и начальник эскорта, претендующий на королевское кольцо с рубином, возглавил отряд, направляясь к охотничьему домику короля в лесу Саттон в графстве Суррей.

Там обитали красивые рыжие олени, а Эдуарду ничто не доставляло такого удовольствия, как пребывать в окружении своры лающих гончих, пока несчастного преследуемого зверя не убивали. Эдит справедливо полагала, что охота являлась единственным средством вызвать у ее мужа хоть какое-то возбуждение. При одном только взгляде на коня или гончую он мгновенно преображался, почти замирал от восхищения, а при виде раздевающейся жены он торопился уйти молиться.

— Трогательное, необычное создание, — подумала она, поразившись, что еще может после всего, что он сделал, испытывать к нему жалость. Но это было так — любовь и ненависть переплелись навечно — колесо совершило полный оборот.

Между отяжелевшими от дождя деревьями показался просвет, и Эдит увидела поляну, на которой был построен охотничий домик. Она подумала, там ли ее муж, или он, застигнутый бурей, со своими егерями и собаками укрылся где-то в лесу. В любом случае она намеревалась дождаться, пока увидится с ним лицом к лицу. Ей больше нечего было терять. Эдуард не привык приговаривать к смертной казни — изгнание было у него крайней мерой наказания, так что хуже не будет ни ей, ни Годвину, ни братьям. Пусть настанет ночь, а затем утро: она может ждать годы.

Едва они приблизились к сводчатому каменному строению, начальник эскорта поднял руку, и отряд в беспорядке остановился. Начальник слез с коня и поклонился Эдит, при этом с его шляпы потекла вода, попав ему на лицо.

Эдит охватило нелепое, истерическое желание расхохотаться, но она подавила его.

— Госпожа, позвольте мне посмотреть, там ли король, — произнес он. — Постарайтесь укрыться под деревьями.

Когда он вошел в строение, дождь стал хлестать еще сильнее, и отряд с радостью поспешил укрыться под могучими кронами дубов. Взглянув вниз, Эдит увидела, что они остановились возле родника, который, очевидно, снабжал водой охотничий домик. Постоянные дожди переполнили маленький водоем, и земля вокруг была сырая и взрытая копытами лошадей. Едва она подумала, какой грязной и неприятной выглядит эта вода для питья, как один из солдат слез с коня и, зачерпнув, стал лить воду на бородавку на руке.

— Что ты делаешь, парень?

— Но это святая вода, госпожа. Вся вода, принадлежащая королю, может лечить от болезней. Это потому, что он такой праведный.