Южная пристань

— Имею представление, — сказал кузнец.

После злополучного землетрясения, когда в Южной Пристани начала твориться чертовщина, самая северная улица города, Каменный Тракт, замкнулась на южный Охотничий

Проезд по принципу этой самой ленты Мёбиуса. Что произошло с топологией пространства в окрестностях города, никто не знал, однако с тех пор попасть в Южную Пристань стало возможно только по морю. Одновременно с этим в городе стали происходить всякие странности, изрядно потрепавшие всем нервы.

— Так вот, если сшить друг с другом две ленты Мёбиуса, мы получим эту самую бутылку Клейна, — выдохнул Архивариус.

— Думаете, профессор затеял что-то нехорошее?

— Я боюсь этого.

***

Топологический эксперимент решили проводить в порту ровно в полночь. Сколько не пытался Павел убедить профессора, что порт и днём-то опасное место, а ночью туда здравомыслящий человек вообще не полезет, учёный был непреклонен. Заявив, что эксперимент имеет смысл только в фокусе аномалии, он продолжил изучать при помощи лупы изготовленную ювелиром модель, по ходу дела цепляя на медную оплетку какие-то миниатюрные прямоугольные пластинки с множеством лапок. Павлу ничего не оставалось делать, как положиться на мадам фортуну, которая вот уже двадцать лет отводила от него все напасти, и завалиться спать в ожидании полуночи.

Проснулся он уже ночью, когда большой багровый диск луны заглядывал в окно, а заунывный пронизывающий вой ветра пробирал до костей. Профессор уже собрал ранец и теперь курил трубку, наполняя апартаменты едким табачным дымом.

— Как спалось? — спросил он Павла, выбивая пепел в корзинку для мусора.

— Ещё не понял.

— Тогда собирайтесь, науку будем двигать.

Они шли по ночным улицам Южной Пристани, и по мере приближения к порту в душе

Павла рос беспричинный панический страх. Профессор Клейн был, напротив, весел, он насвистывал какой-то незатейливый мотивчик, не обращая внимания на клубящийся вокруг порта туман, да странные тени, скользящие в подворотнях. Профессор начал казаться Павлу демонической личностью, одним из прислужников Люцифера. В какой-то момент страх победил жадность, и юноша решил плюнуть на обещанное вознаграждение — своя-то жизнь дороже.

Профессор уловил настроение Павла и тут же достал из ранца пистолет — странный, приплюснутый, иностранного производства. Какая держава выпускает подобное оружие, юноша не знал, слишком необычны были его контуры. Как ни странно, с появлением пистолета страх отступил — налицо была не чертовщина, а всего лишь шпионские игры. Профессор пропустил

Павла вперёд, держа пистолет наготове. Юноша не сомневался, Клейн выстрелит при малейшей попытке к бегству, он знал этот тип твердолобых фанатиков, прочно закрепившихся в научных кругах и спецслужбах.

Они неспешно спустились к морю, справа в тумане величественно возвышалась громада порта, над водой висела зеленоватая дымка, вдали стрекотали цикады.

— Нехорошо праздновать труса, молодой человек, наука этого не любит, — буднично сказал профессор, всё же не выпуская пистолет из руки. — Иначе потом придётся долго жалеть, и не только об ассигнациях.

Профессор чуть отвернулся, и Павел прыгнул на него, вложив в свой прыжок всю свою ярость. Он не учёл одного — камни на берегу скрипели, и профессор успел повернуться, прервав прыжок рукояткой пистолета. Мириады искр вспыхнули в глазах у юноши, и он провалился в темноту.

Когда сознание вернулось к Павлу, он обнаружил что лежит на бетонной плите. Руки и неподалеку, он заканчивал монтаж установки, центром которой была сработанная ювелиром и модифицированная профессором бутылка. Из подсобного помещения, в котором хранились портовые инструменты, к установке тянулся шнур, Павел без труда определил в нём электрический кабель.

— Пришли в себя? — профессор наконец-то обратил внимание на Павла. — Сейчас мы будем проводить грандиозный научный эксперимент. Есть шанс, что эта бутылка вывернет пространство наизнанку, а мы станем почти богами, получив доступ во множество слаборазвитых миров.

Павел начал подозревать, что ничем хорошим для Южной Пристани этот эксперимент не кончится.

— А если вы получите доступ в сильноразвитый мир? — попытался урезонить он профессора.

— То тогда вашему городу конец, — улыбнулся профессор. — Но хочу успокоить вас, молодой человек, это сильно вряд ли. Во-первых, я сам не из этого мира, и некоторые технические средства у меня имеются. А во-вторых, если бы существовали более развитые миры, они сами пришли бы к нам.

— Вот даже как? — из тумана за спиной профессора Клейна появились три фигуры. Павел узнал Игоря Иванова, Михаила Стожарова и Архивариуса. Говорил, по всей видимости, Архивариус, но влажный морской воздух сильно искажал голос, так что поручиться за это юноша не мог. — И соответствующая теория у вас имеется?

— Вы когда-нибудь слышали про Гипотезу Пуанкаре?

— Всякое односвязное компактное трёхмерное многообразие без края гомеоморфно трёхмерной сфере, — не меняя интонации сообщил Архивариус. — Я слежу за достижениями современной науки.

— В процессе её доказательства выяснились интересные факты.

— Так её уже доказали? — удивился Архивариус.

— В вашем мире нет. В моём — доказали. Так вот, для её доказательства использовался так называемый поток Риччи. Нет-нет, не подходите, стойте где стоите, иначе я вынужден буду стрелять. Так вот, проблема доказательства заключалась в том, что при использовании потока Риччи возникали сингулярности — точки многообразия, кривизна которых стремится к бесконечности. Такие точки пришлось вырезать, выравнивая метрику полученного пространства.

Мы пока не располагаем инструментарием для более тщательного их анализа.

— И при чём здесь Южная Пристань? — не удержался кузнец.

— Я считаю, что ваш город — та самая сингулярность, невозможная в нашей метрике, но весьма допустимая в метриках большей размерности, — торжествующе заявил профессор.

Поэтому я и провожу эксперимент с бутылкой Клейна, в трехмерном пространстве она, как я уже говорил молодому человеку, гомеоморфна только другой бутылке Клейна, а вот чему она будет гомеоморфна в четырехмерном пространстве, мы сейчас увидим.

С этими словами профессор рванул рубильник, и установка окуталась зловещим рубиновым сиянием. А потом учёный просто исчез, растворившись во влажном морском воздухе.

Архивариус первым бросился к установке, переведя рубильник в положение «выкл.».

— Я же перерубил кабель, — сказал Михаил Стожаров, не отводя взгляда от оплавленной установки.

— Напряженности аномалии хватило, чтобы установка сработала и без электричества, — ответил Архивариус. — Давайте всё-таки посмотрим, чему оказалась гомеоморфна односторонняя поверхность, оказавшаяся в четырехмерном пространстве.

Ответ на этот вопрос был у всех перед глазами. Вместо бутылки Клейна установку венчала стальная скульптура, изображавшая фигу.

Нина Дьяченко

Фигурка твоей судьбы

Лёгкий шорох прозрачных хрустальных подвесок на двери. Ветер? Или кто-то пришёл?

Анжела с надеждой перегнулась через барную стойку и вытягивала голову, сосредоточившись на колеблющихся от ветерка, словно танцующие серебристые тени, подвесках, застилающих дверной проём.

Не каждый посетитель мог даже увидеть её заведение, не говоря уже о том, чтобы войти в него. Когда Анжела хотела тишины и покоя — она получала их.

Зачарованное кафе "Без названия" находилось настолько близко к порту, что по ночам, когда наступала тишина, были слышны крики портовых рабочих, занимающихся загрузкой корабельных трюмов, а также, конечно же, шум волн, накатывающих на берег. Впрочем, этот звук был слышен везде в городе, проникал во все окна, трубы, в каждую щель, звеня в ушах, словно колокольный звон. Навязчивый и привычный, застрявший в сознании.

Моложавый мужчина нерешительно оглядывался, словно только что родившийся младенец, который какими-то злыми чарами был превращён во взрослого человека — лишённого воспоминаний и жизненного опыта.

Девушка одним махом перескочила через стойку и с интересом уставилась на него, открыто, не скрываясь, машинально поправив задравшуюся юбку. Впрочем, Анжела подозревала, что белые чулки мужчина всё-таки видел в своей жизни.

— Здравствуйте, — мужчина вежливо улыбнулся. — Представляете, я не помню, откуда я тут взялся. Смешно, правда?

— А как вас зовут, помните? — полюбопытствовала она, ничуть не удивлённая. Значит, у неё появился новый постоялец, привлечённый её тайным желанием, огненно-ледяной жаждой всего существа, трепещущего в ночи, как одинокий болотный огонёк.

— Э… Кажется, Джон, — он нервно хихикнул.

— Ничего страшного, — она мягко улыбнулась. Такая улыбка предназначалась как раз для таких случаев, когда она "приманивала" новичков. Правда, последний раз это было настолько давно… Тем приятнее этот случай, да и мужчина был почти красивым. По крайней мере, она чувствовала, что с ним, как минимум, будет интересно, а это дорогого стоило.

— Где я? — растерянно покрутил головой незнакомец с непослушными каштановыми волосами и тёмно-серыми, как зимние небеса, глазами.

— Можно сказать, на юге. Наш городок называется Южная Пристань, — улыбнулась девушка.

— Я помню, что шёл словно в тумане, — мужчина с осоловевшим взглядом запустил пятерню в волосы и несильно рванул, словно пытаясь насильственно вытащить себя из сна-кошмара. Она только улыбнулась: это было невозможным, так как её работа всегда отличается стопроцентным результатом — и пути назад не было. Правда, сообщать ему об этом Анжела не спешила.

Ещё попытается прибить ненароком — и только себе навредит. Разве он виноват, что ей опять скучно по ночам? Да и днём сонная одурь и тоска собрались в кафе вместо посетителей и дразнятся, и даже кофе некому подать, так как остальные её "постояльцы" в основном бродят по городу, пытаясь найти выход. Может, кто-то и нашёл, но пока она недостачу не обнаружила.

— Я видел большой православный собор, гавань, какие-то фонтаны и клумбы… высокие платаны. Я шёл, не зная куда, а вокруг меня клубился туман, и я вскоре вообще перестал что-либо замечать, слышал только чужие шаги, шум воды и мне казалось, что я схожу с ума.

— Не переживай, — белокурая красавица с глубокими синими глазами подбадривающе подмигнула ему. — Тебе здесь понравится. Хочешь кофе?

Это был важный момент. Если б незнакомец отказался… то мог бы и вернуться обратно в свой сон, а потом — в свой мир.

— Да, не откажусь, — ответил он, обмякая и почти падая на высокий стул у стойки, замирая и глядя впереди себя так, словно всё ещё видел сон.

Раздался мелодичный звон, который услышала только она.

— Сейчас, — девушка поправила беленький фартучек, надетый поверх серого платья, и направилась не на кухню, а совсем в другую сторону. — где находился хрустальный шкаф. Открыв дверцу, Анжела бросила взгляд на полку с фигурками: так и есть, у неё появилась новая игрушка.

— Теперь ты сможешь спокойно гулять по городу, тебе от меня не уйти, так как ты всё равно будешь стоять в шкафу, — пробормотала она. Взяв тряпку, она начала осторожно протирать остальные фигурки от пыли, улыбаясь им с нежностью матери, разглядывающей своего новорожденного ребёнка.

Вскоре она принесла ему кофе на хрустальном подносе.

— У меня есть свободная комната, — сообщила Анжела. — Ты будешь там жить.

***

Сначала всё было прекрасно. Новая жизнь сквозь хрустальную завесу тумана, причудливыми узорами скрывающего прошлое, застилающего мысли и чувства. Прошлое… его словно бы и не было. Иногда Джону казалось, что он вообще не жил до этой реальности, что именно эта девушка с длинными, словно бы рано поседевшими волосами и синими, словно беззвёздное небо, глазами вытащила его из небытия, возможно, из своей фантазии, произвела на свет, как мать рожает ребёнка.

А иногда ему казалось, что вот-вот, и он ухватит воспоминания за тоненький хвостик, как клубок за выбившуюся из него нить. Потянет — и увидит всю картину целиком.

Всё было хорошо, пока он просто наслаждался жизнью, такими тёплыми объятиями красавицы, неспешными чае- и кофепитиями. Свежей выпечкой и обильными обедами, ужинами, проведенными на балкончике второго этажа, почти на крыше этого маленького домика, где так много солёного ветра, а весь горизонт залит голубыми волнами с белыми барашками.

Иногда в кафе приходил кто-то ещё, и уходил спать в одну из комнат второго этажа, почти не здороваясь с ними, словно не замечая их. Как обычный постоялец, который платит за гостиницу, и поэтому никогда не отчитывается, где он был и когда вернётся в следующий раз.

Джон замечал, что эти незнакомцы косились на Анжелу практически с ненавистью — так смотрит собака на цепи и в наморднике, которая мечтает укусить — но боится палки. Однако же, эти мужчины казались смирившимися с тем, что "укусить" свою "хозяйку" нет никакой возможности. В их глазах было поровну равнодушия, затаившейся боли и усталости.

То, что Анжела — не человек, он догадался практически сразу. Даже в постели она казалась лишь куклой, которая неумело притворяется живым человеком. Все его прикосновения и страстные объятия ей казались… интересными. Словно маленький ребёнок смотрит на что-то невиданное, вроде воздушного змея, и следит за ним немигающим взором, пытаясь понять, как и почему он летает и не падает.

Часто Джону казалось, что Анжела вообще ничего не чувствует, что у неё даже нервных окончаний нет, как у обычного, живого человека. Это в те дни, когда он позволял себе считать себя живым.

… В одну из ночей он отправился на берег и неподвижно сидел на мелком крошеве гальки, устало и с тоской глядя, как чайки бело-серыми вспышками чертят небеса, улетая по своим делам, вылавливая мелкую рыбёшку. Корабли манили его, хотелось попроситься на борт, умолять, чтобы его забрали отсюда, увезли куда-нибудь… всё равно куда, только подальше отсюда.

Он заночевал на берегу, практически всю ночь провёл, любуясь игрой лунного света, танцующего на гребнях волн, с отяжелевшей от бессонницы и тяжёлых мыслей головой и затёкшим телом.

… Теперь он уходил всё чаще, благо, Анжела не препятствовала, только давала ему с собой еду, и грустно смотрела, словно пытаясь понять, в чём она, демиург местного значения, ошиблась при создании "очередной ошибки природы".

***

Дни утекали, как морская вода сквозь пальцы. Теперь Джон практически поселился на берегу, так как другие здания города казались ему такими же заколдованными, как и кафе "Без названия", где всем повелевала Анжела. Впрочем, в последнее время и повелевать-то было некем.

Мало кто появлялся, чтобы нарушать покой хозяйки. Небольшой домик застыл в молчании, отражая только внешние звуки.

Несколько раз, когда он ночевал в своей спальне, иногда просыпаясь, то видел Анжелу, сидящую на стуле неподалеку от его постели. Она неподвижно сидела, уставившись на него тяжёлым взором, но в постель к нему больше не ложилась.

Тогда Джон демонстративно поворачивался к ней спиной и засыпал, таким образом выражая свой протест.

Однажды на берегу, он встретил старого пирата. По мнению Джона, мужчина был немного не в себе: пытался разузнать, нет ли у него какой-то карты, где крестиком обозначены сокровища. Но в основном ему понравилось беседовать с незнакомцем: тот словно бы пропах морем, и весь состоял из ветра, рвущегося наружу.

Тогда Джон ещё больше заинтересовался кораблями, и направился в порт, где часами гулял, наблюдая, как разгружаются и загружаются разномастные корабли, выглядевшие более чем странно. Ему почудилось, что в этом порту собрали коллекцию кораблей многих эпох, устроив импровизированный музей, только этот "музей" был живым, а коллекция — действующей.

С каждый кораблём, который отправлялся навстречу приключениям, Джон ощущал кусочек своей души, пытающейся отделиться и последовать за ним, полететь в виде чайки или альбатроса.

Тоска усиливалась с каждым днём, чем больше он понимал, что находится в клетке, как редкая и дорогая птица, которую скорее доведут до смерти, чем отпустят.

Джону вспоминались прочитанные произведения, где скряги так и умирали на грудах золота, но не тратили его.

Постепенно, кроме тоски, в нём начала созревать ярость. И однажды

Джон почти решился пойти на всё, даже если пресловутое "всё" означало смерть, то есть, по сути, "ничего".

В этот день, когда солнце почти скрылась за тучами, и он неподвижно сидел на гальке, застыв как изваяние, практически медитируя, решаясь на, возможно, самый безумный поступок в своей жизни, после которого нельзя будет всё вернуть, как прежде, он увидел Анжелу.

Та легко и быстро перемещалась по берегу, словно практически не касалась земли белыми туфельками. Белое платье казалось созданным из морской пены и белоснежных облаков.

Девушка села рядом, прямо на берег, вытянув ноги — при этом туфельки методично заливали волны, но она на это совершенно не обращала внимания.

— Ты хочешь меня убить? — спросила она. И тут же, без перехода, добавила:

— Кстати, я принесла тебе поесть, а то умрешь с голоду.

— Не знаю, — тихо ответил он, неожиданно ощущая себя с ней подругому, гораздо свободнее, чем раньше. И желание удавить её прямо тут немного уменьшилось, хотя и не исчезло совсем.

— Пойми, я никому не хотела причинить боль! — горячо воскликнула девушка, поправляя волосы, которые ветер задувал её в лицо. — Я лишь хотела сохранить… и защитить.

— Коллекцию рабов? — язвительно переспросил он.

— Да, коллекцию, — воскликнула она. — Но коллекцию любимых…

— Кукол? — любезно подсказал он.

Она резко замотала головой.

— Я просто хотела спасти… Вы, люди, такие странные: чтобы наполнить свой сосуд, совершаете ужасные вещи, даже жестоко убиваете друг друга, сначала духовно, а потом физически. Вы так же пожираете друг друга, как и животные, но не ради пропитания, а ради развлечения! И я сделала из тебя… из вас сосуды. Пустые — за это прости. Теперь вы ощущаете такую же тоску, как и я. Мы никогда не сможем наполнить свой "сосуд" смыслом и даже чувствами. Зато вы можете жить чувствами других, ощущая их гораздо ярче, чем когда-то свои… поэтому вам надо общаться с другими. И на этот раз поглощение людьми станет для вас безопасным — я об это позаботилась. Мне было легко на душе, когда я знала, что в этом городке, полном тёмных тайн и крови, а также нелёгких воспоминаний, вы можете ходить где угодно, и с вами никогда ничего не случится… никогда-никогда. Разве это плохо — знать, что никто и никогда не сможет поиграть с вами против вашей воли, только потому, что оказался сильнее?

Они немного помолчали. Она рисовала кончиком туфли узоры на мелкой гальке, он размышлял, только так и не мог придти к какому-либо выводу, ненавидя себя за мягкотелость. Он словно бы ждал, когда она опять всё решит за него. Но апатия вновь покрывала лёгкий налёт ярости — он вновь ощущал себя пустым… Как она и говорила: сосудом с дырой, который ничем невозможно наполнить. Хотя, возможно, это действительно небольшая цена за боль и возможность никогда и ничего не бояться: ни людей, ни смерти?

— Держи, — неожиданно она вложила в его руку странную хрустальную фигурку. — Это твоя судьба и твоя жизнь. Теперь ты будешь хранить её, если тебе так уж неприятно, что я сохраняю её за тебя.