Помоги проекту - поделись книгой:
VIII
Ночь. В ущелье темным-темно. Над горами кучками роятся звезды, словно угольки, подернутые пеплом. А внизу все так же ревет неутомимый Байдамтал.
Когда Нурбек вышел из дверей, ветер, сквозивший по ущелью с верховьев гор, сорвал с него шапку. Он поднял ее, нахлобучил покрепче и быстро зашагал к переправе.
Там он остановился, молча постоял и, оглянувшись, тихонько промолвил:
— До свиданья, Асия! Не сердись, что ушел молчком. Так лучше.
Нурбек забрался в люльку.
В разговорах с Асылбаем он узнал, что если перебраться на тот берег реки и идти вниз по течению, а затем свернуть в ущелье, преодолеть перевал, то через двое суток можно выбраться на шоссе. А оттуда прямое сообщение с городом.
Нурбек сел поудобнее и начал вращать лебедку. Заскрипели ролики, люлька тронулась с моста. Двигать ее оказалось не очень легко: лебедка была рассчитана на двух человек. Нурбек скоро почувствовал усталость. Он перевел дыхание и глянул вниз, за борт люльки, от страха зажмурил глаза и крепче уцепился за рукоятку лебедки. Внизу творилось что-то невообразимое. Там ночь и вспененные, косматые буруны с алчным ревом уносящиеся по стремнине. Казалось, что река борется с ночном тьмой, они барахтаются, наседая друг на друга, и никто никого не может осилить. Нурбек решил больше не смотреть вниз и принялся с удвоенном энергией крутить лебедку. Вот уже пройдено полпути. Яснее начал вырисовываться тот берег. Нурбек не давал себе отдыха, хотя уже изрядно вымотался. Еще приналечь и… Что-то заскрежетало и хрустнуло. Лебедку застопорило, и люлька тут же остановилась. Нурбек привстал, пощупал ролики, не соскочили ли они с троса, однако все было в порядке. Нурбек посветил фонариком, и, осмотрев лебедку, бессильно опустился на сидение.
— Что делать? — простонал он.
Оказывается, поломалась ось барабана, на который наматывался трос. Это могло произойти от одностороннего вращения. Если бы были инструменты, поломку поправить нетрудно. Но где их взять? Люлька застряла почти посредине беснующейся реки. Что делать? Ведь так можно просидеть, болтаясь в воздухе, до самого рассвета, а утром… Утром сюда придут Асия с Бектемиром. Это же стыд, позор! Лучше умереть, чем показаться на глаза. Во что бы то ни стало надо перебраться на тот берег и быстрей скрыться.
Нурбек решил оставить люльку и, держась руками за верхний подвесной трос, дойти до берега. Да, да, он так и поступит, только бы высота между нижним и верхним тросом не оказалась больше его роста, иначе, он повиснет на верхнем тросе без опоры под ногами. Но семь раз не умирать!..
Нурбек встал, схватился обеими руками за трос и шагнул за борт люльки.
В ушах стоял гул реки, и все же он очень отчетливо слышал, как напряженно бьется сердце. К счастью, расстояние между тросами как раз впору. Только бы выдержать, только бы не сорваться! Осталось совсем мало — метра четыре! Хотя исколотые проволокой ладони кровоточат и горят, словно обожженные, не спеши, двигайся осторожней!
Вот и берег. Нурбек спрыгнул и припал к земле.
— Прошел! Прошел! — крикнул он от радости и, вдыхая запах земли, с умилением прошептал: — Земля, земля! Теперь я дойду, куда угодно!..
Нурбек вскочил на ноги и зашагал размашистым шагом. Он только на миг приостановился, чтобы глянуть на переправу, и тут же остолбенел, дыхание перехватило от страшной мысли. Казалось бы ничего такого не произошло, разве только люлька сиротливо темнела не на своем месте и жалобно поскрипывала, раскачиваясь над рекой.
— Как же так? — сдавленно прошептал Нурбек и порывисто подался вперед, — напряженно оглядываясь в темноту. — Как же так, поломал лебедку и ухожу? Они меня от смерти спасли, вылечили, а я вместо благодарности навредил и убегаю!
Нурбек сел на землю, обхватил голову руками и закрыл глаза. Он представил себе, что будет завтра…
…Утром гидрологи придут к переправе и увидят, что люлька очутилась посредине реки. Значит, ночью кто-то пользовался ею, угнал и ушел. Но кто же это может быть? Свои все налицо. Ах, да, где же Нурбек?.. Понятно!.. Ну что же, туда ему и дорога… Но работу задерживать нельзя ни в коем случае, ни на одну минуту!.. Они попытаются подтянуть люльку с помощью береговой лебедки. Но она не сдвинется с места, потому что двигающий трос крепко зажат поломанным барабаном. Они будут в отчаянии, переправа выведена из строя! Кто это сделал? Подлый Нурбек!
— Я никогда не ожидала от него такого! — негромко скажет Асия, прикусив губу.
— Ах, чтоб тебе несдобровать, негодный выродок плохого отца! Что же ты натворил, а? — тяжело вздохнет Асылбай.
— Я убью эту бродячую собаку! — рванется Бектемир, схватив с земли камень.
Ну, а потом, а дальше что будет? Асия никогда не остановит своей работы. Однако что она может сделать? Есть только один выход. Надо взять инструмент и добраться к люльке по тросу. Но это сказать просто, а вряд ли кто сможет преодолеть такое расстояние по тросу, ведь от того берега до люльки не менее тридцати метров, если сорвешься, то неминуема смерть: Байдамтал мигом расшибет человека о камин, да и кто из них пойдет на такое опасное дело? Асия! Она ни перед чем не остановится, она не позволит задержать работу ни на одну минуту!..
— Нет, я не могу толкнуть ее на гибель! — Нурбек встал и стремглав побежал назад к переправе. Он еще точно не представлял, что предпримет, как исправит положение, но чувствовал, что уйти не может.
Нурбек подбежал к мосту и, тяжело дыша, приник разгоряченным лбом к металлической стоике. В мозгу колотилась только одна мысль: «Что делать? Как исправить лебедку? Как? Никто не ответит и никто не откликнется! Байдамтал, река неуемная, скажи же хоть одно слово? Нет, ты не слышишь, ты оглушена своим диким ревом!.. Что делать?.. Но я же человек, мое имя — Человек!.. И я должен добиться, я должен найти!»
— Нашел! — воскликнул Нурбек. — Нашел!..
Да, Нурбек нашел способ! Он сейчас пойдет по тросу через реку. На той стороне он видел ящик с инструментами. Надо взять нужный инструмент, привязать его за спину и снова по тросу вернуться к люльке, отремонтировать ее и вернуть на тот берег. Больше он к ней не притронется, лучше пойдет, куда глаза глядят, может, в низовьях реки где-нибудь найдется брод… Ай, да это не важно, главное-то не он, главное сейчас — выполнить задуманное дело, главное — не помешать Асие в ее большой работе!
— Я не отступлюсь! — твердо сказал Нурбек и неуверенно добавил: — Только не знаю, хватит ли у меня сил, вынесу ли я такое напряжение?.. Отсюда до люльки шесть — семь метров, я уже проходил здесь и сейчас пройду, но дальше от люльки до той стороны метров тридцать надо идти по тросу! Это очень долгий путь!.. Очень долгий! Ну что ж, я готов на все, Асия!
Нурбек взобрался на стойку, ухватился за верхний трос. Нижний он нащупал ногой. Первый шаг с правой ноги, борьба началась!
Когда он сделал первый шаг, гул и шум реки, бушующей внизу, почудился ему барабанным боем, звуками гортанных карнаев и сурнаев[3], которыми сопровождают на базарной площади выступление канатоходцев.
Нурбек видел бродячих канатоходцев еще в детстве. Высоко над запрокинутыми головами людей, почти вровень с тополями, ходил канатоходец-узбек. Каждое мгновение ему грозила смерть или увечье, и он, этот бесстрашный человек, взывая к небу, громко звал своего покровителя: «Яа, пирим, Яа, алла!..»
«Апа![4] — перепугался тогда Нурбек, прячась за подол матери. Идем, апа, идем отсюда!» Он не смог далее смотреть на это зрелище.
А теперь Нурбек сам канатоходец. Он тоже идет высоко в воздухе по тросу не толще того каната.
Добравшись до люльки, Нурбек обессиленно перевалился за борт. Часть пути уже пройдена. Но как дорого обошлась эта маленькая победа! Кровоточат растертые, исколотые проволокой троса ладони, легкие не вмещаются в груди, распирают ребра, как у запаленной в скачке лошади. А впереди еще долгий путь, во сто крат труднее и мучительнее.
«Вернись, несчастный, пока не поздно, погибнешь!»— сказал внутренний голос.
— Нет, я до конца буду держаться! — ответил Нурбек вслух.
Он встал, оторвал подкладку пиджака и обмотал руки. И снова началась борьба.
И снова, с первым же шагом, раздался барабанный бой, неистово затрубили карнаи.
На этот раз Нурбек начал быстро терять силы. Он испугался, и, позабыв, что нельзя смотреть вниз, случайно глянул под ноги. Стремительное течение реки, кажется, приостановилось, голова пошла кругом, и все начало переворачиваться — и горы, и ночь, и река, все поплыло, вращаясь в огромном водовороте, увлекая туда и его самого. Все-таки Нурбек удержался. Он поднял голову, но ветер будто подстерегал его. Он неожиданно накинулся, напирая на грудь, опрокидывая Нурбека навзничь. Нога соскользнула с троса. И только невероятным напряжением ему удалось поставить ногу на место. Горячий пот выступил на спине. Нурбек зажмурил глаза, надеясь, что головокружение пройдет, но когда открыл их, то почти ничего не увидел — по-прежнему все шло кругом, к горлу подкатывалась тошнота. Он впал в какое-то полузабытье. Ему казалось, что он перенесся в удивительный мир видений и призраков. В этом новом мире он как бы сызнова начинал свою жизнь. Все, что было в прошлом и в настоящем, переплелось и вереницей потянулось перед взором. Однако и глубине сознания упорно работала мысль, что нельзя останавливаться, а надо идти и идти, иначе — смерть. И он шел, медленно, с перебоями, но шел.
Соленый пот стекал с лица в рот. Давно уже изорвались тряпицы, намотанные на руки. Ладони взбухли, пальцы деревенеют, тело неимоверно отяжелело и тянет вниз. «А что, если я брошусь в реку? — подумал Нурбек. — Все равно я пропащий человек, что мне стоит! А как же переправа? Кто ее исправит? Значит, завтра Асия не сможет добраться к истокам Байдамтала? Значит, то, что она делала для народа, будет сорвано?»
Нурбек выпрямился, сделал еще несколько шагов.
«Асия! — мысленно обратился он к девушке, — ты не сердись, не обижайся, я, конечно, не достоин, я преступник, малодушный беглец, но я люблю тебя! Поверь мне, честное слово, я люблю тебя! Да! Признаюсь в том, что скрывал даже от себя!..»
На середине реки Нурбек уже не мог дальше двигаться. Руки обессилели, потеряли чувствительность, ноги стали подкашиваться. К тому же нижний трос начал почему-то ослабевать. Он был заклинен, а теперь, видимо, под тяжестью человека, выскочил. Чувствуя что опора под ногами постепенно опускается, он встрепенулся, вдохнул большой глоток воздуха и вдруг разразился страшным кашлем. Кашель потрясал его. Нурбек задыхался, корежился от раздирающей боли в груди. Руки, налитые кровью, все слабели, а трос под ногами опускался все ниже и ниже. Нурбек зашатался, раскачиваясь из стороны в сторону.
«Ажал! Ажал!»[5] — торжествующе всплеснулся Байдамтал и заходил ходуном, ожидая свою жертву. Пальцы Нурбека начали разжиматься.
«Ажал! Ажал!» — свирепел в нетерпении Байдамтал.
— Воды, один глоток воды! — просил Нурбек, сгорая от жажды.
«Наклонись, зачерпни воду в реке! Воды много, хватит утолить твою жажду, наклонись!» — словно кто-то вкрадчиво шептал ему на ухо.
Из последних сил сжал Нурбек пальцы. В этот момент он услышал, как тикают на руках часы. Это было невероятно, но это было так. Среди оглушительного грохота и гула реки ясно слышалось размеренное, четкое, звонкое: «тик, тик, тик!» С каждой этой секундой уходила жизнь! Жизнь! Жизнь человека! В этот короткий миг он словно познал, что такое жизнь…
Огромным усилием воли он вскинул голову и торжествующе крикнул на все ущелье:
— Я буду жить!
…Когда Нурбек добрался до берега, он свалился на землю и около часа лежал плашмя, как мертвый, не шевелясь. Неизвестно, добрался бы он назад с инструментом или нет, но надобность в этом отпала. Зажатый трос освободился. С помощью береговой лебедки Нурбек вернул люльку на место. К рассвету он кончил ремонт.
Нурбек спустился к реке, в сапогах вошел в воду и только теперь позволил себе вдоволь напиться.
Он пил воду большими глотками и тихо, по-детски смеялся. Сегодня он первый раз в жизни со всей полнотой понял сладость подлинной борьбы и победы. В этот раз он совершил подвиг не только ради себя, не ради славы и кичливого показного геройства, а ради большой мечты, ради Асии, которая борется за исполнение высокой цели.
— Да, я счастлив! — сказал Нурбек. — Утром Асия отправится к истокам Байдамтала, путь открыт, переправа исправлена!..
Нурбек с наслаждением бежал по песчаной, сырой отмели. Он пришел домой, схватил карандаш и написал на листке бумаги прыгающим, размашистым почерком:
«Асия, я ухожу туда, откуда пришел. Может быть, мы больше никогда не встретимся, но я всю жизнь буду беречь в сердце тебя — такой чудесной, какая ты есть. Не сердись, не смейся, Асия, ты для меня… До свиданья, береги себя… Да, чуть не забыл сказать, я не успел прочитать книгу Герцена, извини, и беру ее с собой, ведь это же твоя любимая книга о человеке-борце… Моя случайная встреча с тобой была самым трудным и самым счастливым днем моей жизни. Спасибо тебе, Асия, за все… Ты меня многому научила… Считай меня другом, который больше всех на свете желает тебе победы над Байдамталом… Я верю, Асия, Байдамтал будет покорен!..»
IX
Рано утром Асылбай встал, прошелся по двору, сводил к водопою лошадь и принялся ее купать, окатывая из ведра. За горами подымалось солнце. Асылбай глянул туда, настороженно приставил руку к бровям. Вздрогнуло забрызганное речной водой лицо, он выронил ведро. Асылбай подбежал к окну Асии и затарабанил что есть силы:
— Асия, вставай, быстрей, он ушел!
Ничего не понимая, Асия выбежала во двор:
— Что случилось, папаша?
— Посмотри-ка, доченька, вон туда! — с гордостью сказал Асылбай и показал рукой на удаляющегося человека. Человек шел к перевалу. — Это Нурбек! — пояснил Асылбай.
— Нурбек! Нурбек! — громко, изо всех сил, крикнула Асия. Кажется, она хотела побежать, но остановилась и замерла — радостная, счастливая, взволнованная, в точности такая, какой она бывает по утрам, взбегая на утес и любуясь красотой Байдамтала. — Я так и знала! — прошептала она.
Нурбек скрылся за большой скалой. Асия была рада за него, но в то же время, какая-то щемящая тоска сжала ее сердце. Она отвернулась, чтобы не выдать слез, и спросила:
— Отец, а далеко отсюда до совхоза?
— Порядочно, за перевалом, но дойти всегда можно.
СОПЕРНИКИ
1
Канымгуль держала на руках двухлетнего сына Токона, и оба они смотрели в дальний конец улицы. Оттуда по вечерам возвращалось стадо.
Улица уходила к подножию голых, выжженных до желтизны холмов, напоминающих бараньи головы. Солнце посылало из-за них свои последние рдеющие лучи, и макушки тополей, освещенные закатом, горели, как свечи. Оттуда же, со склонов холмов, наползали на землю синие сумерки, незаметно сливаясь с вечерними тенями.
Коровы брели медленно, из-под копыт вздымались серые облака дорожной пыли.
Толстощекий Токон чувствовал себя превосходно. Он улыбался во весь рот, размахивая хворостиной, подпрыгивал на руках матери и, подражая ей, звал черную корову: «Оуу, оуу, оуу!» Однако корову нисколько не тронула такая приветливая встреча. Она подошла невозмутимо, даже не глянув на Токона, и ринулась было на соседний огород, но окрик хозяйки остановил ее.
— А ну, гони ее во двор, Токон, а ну гони! — ласково проговорила Канымгуль, словно сынишка ее и в самом деле загонял скотину во двор, а не сидел у нее на руках.
Но ей, видно, достаточно было того, что малышу это занятие доставляло истинное удовольствие. Канымгуль смеялась, слегка откинув голову. Белая косынка красиво оттеняла ее загорелую шею и смуглое лицо с удивительно милыми ямочками на щеках. Она шла, чуть выгнув спину, стройная в длинном пестром платье.
— Ах ты мои пастушок! — смеялась Канымгуль и вдруг начинала так неистово целовать сына, как умеют целовать только матери своих детей. Ее черные глаза блестели от неудержимого прилива нежности.
— Ну гони, сынок, гони ее хворостинкой. А ну пошла, ненасытная, так и норовит в огороды. Хочешь молочка, Токон?
Из-за облака пыли, поднятого стадом, появился всадник. Вид у него был безучастный, пыли он не замечал, да и вообще, казалось, не замечал ничего вокруг. Он сидел в седле нахохлившись, точно сыч на дувале. Несмотря на жару, на нем был прорезиненный плащ какого-то непонятного грязно-серого цвета, давно, видно, поблекший от солнца и воды. Из-под мятой войлочной шляпы, надвинутой на самые брови, тоже по-сычиному выглядывали угрюмые, с поволокой глаза.
— Гляди, Токон, отец приехал! — заулыбалась Канымгуль мужу.
Кряжистый, скуластый Каратай, смуглый до черноты, казался намного старше своей жены. Правда, сегодня он выглядел особенно неприглядно. От грязных подтеков его вспотевшее лицо приобрело смолистый оттенок. Он, видно, давно не брился, и густая выгоревшая щетина покрывала его сильные челюсти, а выгоревшие усы походили на пожухлую степную траву, обожженную жгучим азиатским ветром — керимсалом.
Не придержав лошади, Каратай холодно глянул на жену и сына, а поравнявшись с коровой, которая принялась вдруг чесаться об ворота, он привстал на стременах и сплеча вытянул ее камчой по спине.
— Па-па, па-па, — залепетал маленький Токон, просясь покататься на лошади.
— Каратай, возьми его! — крикнула Канымгуль.
Каратай придержал было лошадь, обернулся и будто хотел улыбнуться, но улыбка не получилась. Губы его обиженно вздрогнули, в уголках рта залегли твердые складки, и он досадливо отмахнулся от сына: не до тебя, мол, отстань!
Такого Канымгуль никак не ожидала. Что-что, а в сыне он души не чаял. Она стояла ошеломленная, прижав ребенка к груди. Обычно, когда Каратай по вечерам возвращался с поля домой, а Канымгуль с Токоном на руках выходила его встречать, он, не слезая с коня, кричал: «А ну, жена, подсади сына!» И всякий раз, когда Каратай пригибался к луке седла, чтобы взять ребенка, его угрюмые усталые глаза выражали несвойственную ему нежность и ласковость. И лицо его, большое и скуластое, с вечно нахмуренным лбом, приобретало вдруг мягкость, озаряясь довольной улыбкой. И сразу он становился вроде бы новым, добрым человеком.
Каратай усаживал Токона впереди себя в седло и катал его взад-вперед по улице, тихонечко напевая при этом какую-то свою, никому неведомую песенку. А довольный Токон, важно надув губы, подгонял лошадь толстыми, короткими ножками и, гордый от сознания собственного достоинства, покровительственно поглядывал по сторонам.
Соседи умилялись, глядя на них: «Ах, наш Токон настоящий джигит!» Эти, казалось бы, простые слова были для Канымгуль самыми желанными, будто именно в них заключался светлый смысл ее материнской гордости. И Канымгуль думала, что нет на земле такой счастливой женщины, как она, и нет нигде такой дружной семьи, как ее семья.
Так было до сегодняшнего дня.
Токон плакал. Мальчик обиделся на отца.
— Не плачь, Токон, мы сейчас с тобой к бабушке пойдем, — старалась утешить малыша Канымгуль.
Когда Канымгуль вошла в дом, Каратай стоял в углу комнаты, возле полки с посудой, и, держа обеими руками большую кастрюлю, пил из нее кислое молоко. Он пил жадно, большими, громкими глотками, как запаленная лошадь. Канымгуль молча смотрела на него. При каждом глотке на его волосатой шее то опускался, то подымался кадык.
Она не понимала, чем вызвано странное поведение мужа. Он и всегда, конечно, был немногословен, но никогда она не видела его таким злобно-отчужденным, как сегодня.
Каратай, наконец, поставил на полку кастрюлю, задумчиво вытер губы своей большой, заскорузлой ладонью, искоса бросил взгляд на жену и, повернувшись к ней спиной, молча прошел к кровати.
— Принеси ребенка, — сиплым голосом приказал он, глядя куда-то мимо жены.
Канымгуль возмутилась. Ее душу жгла обида и за себя и за сына. Она готова была крикнуть ему прямо в лицо, в это ставшее чужим злое лицо: «А зачем он тебе? Больно ты соскучился по сыну. Явился, точно с похорон… Я тоже день-деньской на работе… Да разве ты отец! Волк нелюдимый!..»
Опускаясь на кошму, разостланную подле кровати, Каратай сморщился и даже застонал, будто от боли. И Канымгуль испугалась. В сердце проник холодок смутной тревоги. Может, что-нибудь случилось? А может, он просто устал? Ведь целый день мотается в седле по такой жаре. Нет, не просто устал, вид у него исстрадавшегося человека, он даже постарел за этот день. А она еще хотела попрекать его.
— Токон у бабушки, — мягко ответила она. — Что с тобой, Каратай? — Голос ее выражал и сочувствие и тревогу.
— Ничего… Ступай отсюда…
Поделиться книгой: