Продолжая использовать наш сайт, вы даете согласие на обработку файлов cookie, которые обеспечивают правильную работу сайта. Благодаря им мы улучшаем сайт!
Принять и закрыть

Читать, слущать книги онлайн бесплатно!

Электронная Литература.

Бесплатная онлайн библиотека.

Читать: Семейный архив - Юрий Михайлович Герт на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит


Помоги проекту - поделись книгой:


Отечество мое — в моей душе, Вы поняли?Вхожу туда без визы.Марк Шагал  СОДЕРЖАНИЕОт автора Меньшевик Большевик ЧСИРЧеловек и война МятежВремя надежды, верыКараганда«Кто, если не ты?..»БезвременьеКатастрофаАмерикаЭмигрантские будни ЭмигрантыПисьма, письма, письма

ОТ АВТОРА

В наше время, когда многих манят остросюжетные детективы или описания сексуальных приключений, эта книга вряд ли привлечет внимание широкого читателя...

Дело в том, что в ней рассказана история весьма обыкновенной еврейской семьиначиная от преддверия XX века и до его конца. Эта книгане выдумка, не беллетристика, не фантазия автора. Это, по сути, документ, состоящий из воспоминаний, писем, протоколов, дневников, газетной информации, биографических данных.

Революция, тридцать седьмой, Отечественная война, «оттепель», застойные годы, «перестройка», эмиграция... Но когда «Семейный архив» был уже закончен, появилась книга Александра Солженицына «Двести лет вместе». К сожалению, известный русский писатель видит в евреях преимущественно жуликоватых дельцов, плутов, торгашей, шинкарей, спаивающих русский народ, банкиров, «членовредителей», увиливающих от армейской службы, а также владельцев огромных, нажитых нечестным трудом состояний...

Я не согласен с этой тенденцией. В «Семейном архиве» речь идет о еврейской семье, о шести ее поколениях. В ней не было, как и в большинстве еврейских семей, ни жуликов, ни шинкарей, ни торговцев, ни богачей-банкиров... Те, кто составлял эту семью, честно работали, а когда надожертвовали собой, даже жизньюради страны, которую считали своей... Обычные судьбы, обычная жизнь, обычные радости и печали...

Мне хотелось бы сердечно поблагодарить спонсоров этой книги. Прежде всего Софию и Марка Авербух, наградивших меня грантом в честь светлой памяти Анны Хавинсонза предшествующую мою книгу «Лазарь и Вера», а также спонсоровмоих друзей: супругов Веру Юдовину и Александра Богорада, Анну и Моисея Шнейдер, Виктора Снитковского, Ирину Бронзовубез их участия не было бы возможным издание этой книги.

Глава первая

МЕНЬШЕВИК

О моих предках известно мне крайне мало. Со слов моей бабушки Рахили я знаю, что ее отец, мой прадед Абрам Сокольский был кантонистом, затем николаевским солдатом, отслужил 25 лет, участвовал в обороне Севастополя, за что получил в награду медаль, в детстве я играл ею, она была большая, с мою тогдашнюю ладонь. Там же, под Севастополем, он познакомился с маркитанткой, впоследствии ставшей его женой. У них была большая семья, шестнадцать детей, из которых половина выжила, другая умерла, не выйдя из младенческого возраста.

Дядя Боря (на самом делемой двоюродный дедушка) был самым младшим шестнадцатым. В 1957 году, демобилизовавшись из армии, и приехал в Астрахань и застал его разбитым параличом. Астрахань была местом, где за чертой оседлостиразрешалось жить отслужившим смой срок николаевским солдатам, их детям и всему их потомству. Дядя Боря и три его сестры Рахиль, Муся и Гисяпрожили здесь всю свою жить.

Чтобы как то скрасить существование больного, я стал приходите к нему, присаживаться упостели и записывать его долгий, медленный рассказ о давнем прошлом. Правая сторона его тела была неподвижна, левая чуть чуть могла шевелишься, рот был перекошен, однако, хотя и не очень четко, он проговаривал слова, целые фразы. И постепенно речь его становилась все яснее, ход мыслей убыстрялся, он уже с нетерпением ждал моего прихода...

В те годы, впоследствии названные «оттепелью», много писали о революции, «старых большевиках», еще живых, чудом уцелевших в годы сталинских репрессий. Втайне я думал подготовить такой материал для местной газеты, полагая, что она ухватится за него с радостью и это как-то поддержит дядю Борю, укрепит его дух. Однако чем дальше, тем больше я убеждался, что ошибся. Дядя Боря, вопреки моим предположениям, оказался вовсе не «старым большевиком», а меньшевиком. Типичным, рядовым меньшевиком, вначале, как говорится, «с головой ушедшим в революцию», но затем понявшим справедливость слов Плеханова: «Большевики считают, что достаточно раскрыть зонтик, чтобы пошел дождь...»

Я записал рассказ дяди Бори. Вот он...

 1. Когда все впервые...

 Я начал помнить себя с пяти-шести лет. Когда и как мы попали в Бахмут, я не знаю. Городок этот находился в Екатеринославской губернии, вокруг было много шахт, в городе имелись мыловаренный завод, стекольный завод, а в самом центре — арестантская рота.

Мне запомнился одноэтажный домик, который мы снимали, в нем были маленькие уютные комнатки, позади находился небольшой дворик и в нем — другой домик, в котором жила хозяйка того дома, где мы жили.

Первое, что мне запомнилось, это строительство крепости... В таком возрасте мальчикам чаще всего хочется ломать, мне же хотелось строить. Для этого требовались коробки от спичек, мы накладывали в них глину, высушивали на солнце, вынимали получившиеся кирпичики — это был наш строительный материал. Я предпочитал играть с девчонками, они не дрались, бывали послушны, охотно повиновались. Скажешь: «Накладывай в коробочку!» — накладывают. Скажешь: «Сушить!» — сушат... Так мы строили во дворе крепости. Если получалось плохо, я брал лопату, срывал, расчищал место — и мы вновь начинали нашу работу.

Поблизости от нашего дома располагалась ярмарка. Туда пригоняли овец, лошадей, коров. Скот водили поить. Возле домов были колодцы, рядом стояли корыта, которые наполняли водой. Чтобы скотина не толпилась возле колодца, я поставил корыто в некотором отдалении, подвел к нему старую самоварную трубу и принялся качать из колодца воду и в эту трубу наливать. Вода в корыто поступала исправно. Когда скотину гнали на ярмарку, я стоял на улице и кричал: «Кому воды?..» Так я собирал копеек тридцать задень и в конце-концов у меня скопилось несколько рублей...

Хозяйка нашего дома часто зазывала меня к себе, называла Боренькой, целовала, не обходилось и без того, чтобы она не вручала мне какой-нибудь гостинчик. Сам я стеснялся заходить к ней, но ждал — вот она выйдет и возьмет меня. Однажды она спросила: «Ты меня любишь?..» Я сказал: «Да, а ты?..» И начал ее целовать, обнимать, да так крепко, что ей, наверное, было больно, но она только смеялась... Я так любил ее, что однажды, найдя спицу от корсета — ее корсета! — поцеловал ее и спрятал...

Улица, на которой мы жили, была узенькая, но чистенькая. По обе стороны стояли домики — все одноэтажные и очень похожие. Все выбеленные мелом, у каждого — лавочка. Я заметил, что напротив нашего дома, через дорогу, находится такой вот чистенький, выбеленный домик, из которого всегда выходят молоденькие, нарядные девушки в коротеньких платьицах, садятся вдвоем-втроем на лавочку, грызут семечки и смеются. Заметив, что я смотрю на них, они кричали мне:

— Что, хлопец, глядишь? Или в гости хочешь прийти? Приходи!..

Не знаю, что меня пугало в их голосах, но помню, что приглашения эти возбуждали во мне странную неловкость..

Я стал замечать, что в эти домики входят люди, а оттуда не выходят. И девушки — вместе с ними. Когда наставали сумерки, девушек вообще не было на скамейках. Случалось, приезжали какие-то пьяницы, они даже на извозчике не могли сидеть — их прямо втаскивали в дверь. И еще я заметил, что по вечерам у этих домиков зажигают красные фонари. Я спросил: «Почему они красные?» Мне ответили: «Так надо...»

У нашего дома была входная дверь, на которой был нарисован казак с плеткой, очень противный. Когда ты подходил к двери, казалось, не ты, а он идет тебе навстречу. Говорили, здесь жил когда-то раньше хозяин..

Получилось так, что однажды я пришел домой вместе с девочками, с которыми строил крепость. На нас не обратили внимания, здесь было несколько женщин, они продолжали разговор. Я навострил уши, когда услышал имя тети, которую так любил.

— Она была такой же девкой... (Я не понимал, что такое «девки»...) Залезала заместо своего кармана в чужой... Потом сама их набирала вот в эти домики... Вышла замуж, он за девками следил, она сама и нарисовала его таким страшным, чтоб они боялись... Потом и девок, и муженька своего прогнала, теперь живет, как святая... Только и жалуется на одно — что детей иметь не может...

Не знаю почему, но после подслушанного разговора у меня пропало желание ходить к нашей хозяйке, исчезла любовь к ней, а казак с ногайкой вызывал у меня страх и отвращение...

Одна из моих сестер сказала, что нам нужно сменить квартиру — к ней приходил молодой человек, ему кричали из соседних домиков:

«Давай к нам! У нас веселей!..»

Я заметил, что некоторые наши знакомые, прячась от меня, тихонько проскальзывали в те дома.

Мы вскоре перебрались на другую квартиру.

2. Детство 

Помню, в детстве мне все удавалось, за что бы я ни взялся.

Позади нашего дома, в который мы переехали, был большой двор, отделенный от других дворов забором, и я чувствовал себя здесь полным хозяином. Я подобрал на улице маленького щеночка и начал его кормить. Щенок рос не по дням, а по часам. И постепенно превратился в такого длинного псину на коротких лапах, какого я никогда в жизни больше не видывал. Я назвал собаку Разбоем. Была она злая, даже свирепая, но я ездил на ней, как на лошади.

Однажды вечером к нам в окна застучали, да так, что чуть стекла не выбили. У нас в то время, вместе с моими сестрами, работали девушки-белошвейки: шили наволочки, простыни и т.д. Все высыпали во двор, отворили калитку и я крикнул: «Разбой!..» Пес выскочил на улицу и остановился перед бочкой, которая стояла под окном и в которую прыгнул со страху тот, кто стучал. Разбой стоял перед бочкой, рычал и ждал моих приказаний...

Я начал играть в альчики, и бросал их так метко, так ловко, что всех обыгрывал, а у мальчишек с нашей улицы выигрывал даже две-три копейки в день. Как-то раз я выиграл десять копеек. Мне завидовали...

Неподалеку от нашего дома была будка, из которой все брали воду, полоскали ведра, выплескивали воду на землю — постепенно здесь образовывался настоящий каток для детей. Коньков у нас не было, мы их выстругивали из болванки, а катались на одной ноге. Было весело. Но как-то раз на меня накинулись, крича: «Жиденок! Пархатый!» — и здорово поколотили. Я узнал их — это были мальчишки, с которыми я играл и которых обыгрывал в альчики... После этого мне расхотелось ходить на наш «каток».

Вскоре мы переехали на третью квартиру. Это был особнячок, окруженный фруктовым садом. Больше всего здесь было вишен, и когда по весне вишни цвели, сад наш бывал похож на сказку... Но напротив нашего дома находилась арестантская рота. Ходили арестанты в брезентовых куртках и брюках, на спине у них был пришит бубновый туз. Г олова бывала выбрита и прикрыта круглой чеплашкой, разумеется — не бархатной, а простой. Арестантов выводили в город на работу, они мели улицы, чистили снег. Мы, дети, их боялись, но они никого не трогали. Взрослые говорили, что их часто наказывают розгами, начальник захочет — и накажет любого... В те времена я, конечно, и думать не думал, что когда-то и мне предстоит познакомиться с тюрьмой...

В городе существовали своего рода развлечения. Река Бахмутка делила его на две части. Каждое воскресенье здесь происходили кулачные драки. Мне было лет семь или восемь, когда я пришел на Бахмутку и своими глазами увидел, как «стенка идет на стенку»... Начинали всегда ребята— вперед посылали мальчиков лет по 14— 15, не старше. Когда одна из сторон дрейфила, на помощь ей откуда ни возьмись выходили старики-бородачи, шахтеры, и начинался такой бой, что иных приходилось откачивать водой, других калечили... Не было драки, чтоб она обходилась без крови...

Другим городским развлечением бывали слухи, передавались они по секрету. Так, например, я услышал, что один молодой человек по фамилии Зальцман ухаживал за девушками и потом бросал их, а работал он на мыловаренном заводе. Рабочие кинули его в котел, где варилось мыло.

— И его вытащили?

— Нет, только волосы собрали сверху, чтобы мыло не портилось...

Примерно в это время пришло письмо из Астрахани от одной из моих старших сестер. Она была замужем и просила мать приехать к ней в гости. Мать, вернувшись, рассказала, как богато ее дочка живет, чего у нее только нет, и вообще какой богатый город Астрахань... Но сама она привезла в качестве гостинца только десяток айвы. Мы видели айву впервые и не знали, что с нею следует делать. Она была очень ароматная, и мы положили ее в шкаф, среди белья—для запаха, и все, кто приходил к нам, нюхали воздух и говорили: «Какой хороший одеколон!..»

Потом к нам приехал один из моих старших братьев, звали его Ионя. Он был часовых дел мастер и любил читать стихи. Он читал их очень хорошо и, говорили, некоторые выдавал за свои собственные. Ионя был холост, а у нас, бывало, собиралось много девушек. Но он говорил, усмехаясь: «К ним ничего не прикладывается!..» Он уехал, погостив, обратно в Астрахань и вскоре известил нас письмом, что женился на дочери рыбопромышленника, который имеет свой дом и промысел. Дочери дали много приданного, даже бриллианты. А самое главное — пообещали ему тысячу рублей деньгами. Для нас это была невероятная сумма!.. Подробности сообщались в следующем письме. Родители невесты, а теперь жены, извинялись за то, что вовремя хупы не могли вручить ему этих денег, но Ионя сказал: «Не беспокойтесь, раз вы мне доверили свою дочь, я доверяю вам эти деньги!..»

С той поры у нас возникла тяга в Астрахань, она представлялась нам каким-то волшебным местом, где так легко разбогатеть!.. 

3. Отрочество

После того, как мы перебрались в Астрахань, я зашел к своей старшей сестре, у нее был сын-гимназист, но я и не мечтал о гимназии — дорогая форма и т.д. И сестра говорила: не всем же быть образованными, на это нужны деньги, средства... Однако брат Ионя посоветовал: «Пусть идет ко мне, я буду его учить часовому мастерству...»

Перво-наперво мне дали делать стрелки на стенные часы — из меди, потом из стали, этим я занимался чуть ли не полгода. «Нужно набить руку», — говорил Ионя. Полдня у меня уходило на стрелки, полдня — на качание в люльке наследника. Мальчик был беспокойный, качаешь его час, другой, а он все вертится, голосок подает... Не знаю, сколько бы продолжалась эта работа, но Ионя обанкротился. Два его конкурента покупали все из первых рук у фабриканта, а он у коммивояжеров, что обходилось гораздо дороже. И он вылетел в трубу. А с ним вылетел и я.

Решили отдать меня в переплетную мастерскую. Владелец переплетной брал еврейские книги, переплетал по 10 копеек за штуку, работали у него мастер, получавший 12 рублей в месяц, и я. Через месяц-другой я сказал дома, что я и сам тоже могу переплетать книги.

Но однажды хозяин дал мне 15 копеек, чтобы я купил стекло для лампы-молнии. «Зайди в первый магазин, тот, что самый близкий— там стекло стоит 13 копеек». Но я зашел в другой магазин — и у меня взяли не 13, а 15 копеек. Я принес его хозяину — все любовались, щелкали пальцем по стеклу, смотрели на свет.... Но не верили, что стоит оно 15 копеек. Тогда я повел хозяина в магазин, где покупал стекло, и он спросил: «Сколько у вас оно стоит?..» — «15 копеек». — «А рядом — 13!» — «Зато там вторые сорта, а у нас первые».

После того, как мы вернулись в переплетную, я взял принесенный из дома завтрак и сказал: «До свидания!»

Мой отец больше молился богу и в делах понимал мало, но его обидело, что хозяин так обошелся со мной. Он отвел меня в переплетную одесского мастера. Первые два года я должен был получать по 30 рублей в год, а последний, третий год — 40 рублей. Но только я пришел, как на следующий же день новый хозяин сказал: «Я буду тебя учить и переплету, и работе на машине — линовальном прессе».

Он подвел меня к машине. Я не доставал до рукоятки.

— Мойша, сделай ему подставку!

Мне сделали подставку, и я начал учиться работать на машине.

Кстати, машину сделал сам хозяин, и сделал очень удачно. Требовалось только следить за тем, как равномерно подаются чернила на перья, и наблюдать за всей машиной. Работа была довольно сложная, но я быстро ее освоил. Работать приходилось с 7 утра до 7 вечера. Иногда я запаздывал на несколько минут. Хозяин говорил: «О, пришел баран!..» вместо «барон». Когда ему говорили: «Не баран, а барон», он возражал: «А какая разница?..»

Так прошло два года.

4. Юность

 Как-то утром я пришел в мастерскую — нет ни трех сыновей хозяина, ни дочки, мастера как-то не так работают, как раньше... Что случилось?.. Хозяин умер... Меня попросили, чтобы я переночевал возле покойника.

Прошел месяц, я обратился к хозяйке:

— Как будем работать дальше?

— Так ведь договорились...

— Но кто меня станет учить?..

Хозяйка не хотела меня отпускать и назначила мне 8 рублей в месяц, потом 12, потом, спустя три месяца — 18. По тем временам — немалые деньги, но в городе уже знали, что я хорошо работаю.

Однажды я услышал, как в дверь квартиры, которую мы снимали, что-то стукнуло, выхожу и вижу — перед дверью лежит пакет с орехами и конфетами. Смотрю — какие-то девчонки убегают. Я догнал их — веселые, бедовые, хохочут — заливаются... Можно проводить? — Можно... — Где живете?.. — На Криуше... (Криушей назывался самый хулиганистый район города). А сзади ребята: «Руки-ноги ему повывертываем. ..» Довел я девчонок до их дома и решил, что больше ни провожать их, ни знакомиться с ними не буду.

Но я ошибся, вскоре знакомство мое с одной девушкой, и совсем неожиданное, состоялось... Когда-то Канава(или Варвациев канал, названный так в память о купце-греке Варвации, проложившем в прошлом веке этот канал через весь город) была полноводной, особенно в период весеннего половодья. На ней было много лодочных станций, молодежь считала лучшим развлечением и отдыхом лодочные прогулки по Канаве. Обычно брали с собой гитару, пели весь вечер до глубокой ночи, под яркими летними звездами. Как-то раз я познакомился тут с одной очень милой девушкой. Она сказала: «Хотите почитать хорошие книжки?» И отвела меня к своей подруге — ссыльной, в те годы в Астрахани было немало политических ссыльных. У нас образовался кружок, подруга моей знакомой рассказывала, как живут рабочие за границей. «Мы тоже, — говорила она, — должны действовать сообща, в России есть партия, которая добивается освобождения рабочего класса». У этой партии есть программа-минимум и программа-максимум... Она объясняла, мы слушали, обсуждали, вели рискованные разговоры и сходились по вечерам тайком, так как за ссыльной следили. Я не хотел казаться трусом, но когда шел на очередное наше собрание, холодок пробегал у меня по спине... Один раз меня пригласили на Новый год. Я купил бутылку вина, но мне стыдно было достать ее из кармана — и я оставил ее там, когда разделся... Лишь когда на столе появилась кое-какая закуска, я осмелился вытащить ее.

С тех пор мы собирались под Новый год, а 1 мая всегда участвовали в маевках в Балдинском лесу. Брали напрокат лодки, расставляли патрули, пели революционные песни...

Как в ту пору жилось нашей семье?.. Отец не мог найти подходящую работу и поступил к мужу своей дочери — мальчиком на побегушках. Моя сестра Рахиль работала в магазине Ганчера. До сих пор я удивляюсь, как удавалось ей все подсчитывать, сидя в кассе, ведь она даже счетами не пользовалась, а все делала в уме. Сестра Муся училась на фельдшерских курсах... Что же до меня, то я не испытывал удовлетворения от своей жизни.

Дни в мастерской текли уныло, однообразно. Рабочие много пили (чем лучше мастер, заметил я, тем он больше пьет). Каждую субботу хозяин выдавал получку. Пожилые рабочие отправлялись в трактир, брали водку, закусывали воблой. Сначала им наливали водку, потом — водку, разбавленную водой. Бывало, они пропивали все деньги, на утро пили снова — уже пропивая все с себя, вплоть до кальсон. Трактирщик давал им старье, чтобы хоть как-то прикрыть стыд... Хозяин являлся за ними в понедельник. Приносил «жулик», покупал кумачовую рубаху, брюки. На ноги ничего не покупал, не хотел много тратить... Молодежь вела себя иначе. По субботам она отправлялась к женщинам за город, в публичные дома.



Поделиться книгой:

На главную
Назад