Прощай, Лир!

— Еще кто?

— Ну, я пойду, — отозвался железнодорожник.

— Еще?

Вызвались еще два или три пассажира.

— Так. Прошу за мной.

Сопровождаемые толпой зевак, все двинулись в отделение милиции. У Петра Ивановича был не совсем приличный вид, прохожие останавливались и провожали его любопытными взглядами. Никогда в жизни он не участвовал в подобной процессии и теперь испытывал стыд и неловкость. Небо было по-весеннему чистым, с крыш струилась капель, на мостовой оглушительно чирикали воробьи, а Мартынов шагал за милиционером—дюжим старшиной с пустой кобурой на синей шинели.

Свидетели, кроме железнодорожника, вскоре куда-то исчезли.

Всю дорогу парень норовил вырваться и поносил Мартынова самыми последними словами. Но старшина крепко держал его за руки.

— Не дури, слышишь, не дури...

В отделении парень все же вырвался и чуть было не пнул артиста в живот.

— Тихо! — крикнул дежурный. У него было неулыбающееся утомленное лицо.

Через пять минут парня отвели в вытрезвитель, и в комнате стало просторно и тихо.

— Черт знает что... Происшествие за происшествием,— устало сказал дежурный и опустился на стул. — Гм, пальто-то как разукрасил, — кивнул он на разорванную полу габардинового макинтоша Мартынова.

— Нет, вы только послушайте! — с жаром воскликнул Петр Иванович и стал пространно объяснять, что произошло в трамвае.

Дежурный слушал его с непроницаемым лицом, изредка кивая головой. Видимо, происшествия эти изрядно надоели ему, и он не испытывал того энтузиазма, который испытывал Мартынов.

— Вот вам бумага, ручка, напишите заявление. И вы тоже, — обратился он к железнодорожнику.

Описав все по порядку, Mартынов тщательно вывел свой титул "артист драмтеатра", немного подумал и указал домашний и служебный телефоны Но дежурный и глазом не моргнул, прочитан пнул, и это немного обидело Мартынова.

— Я, знаете ли, артист, — сказал, он. — Мне послезавтра в премьере играть.

— Знаем, знаем, — вдруг улыбнулся дежурный. —Желаем успеха, Петр Иванович.

— Так вы меня знаете? — приятно удивился Мартынов.

— Знаем, знаем, — снова повторил дежурный во множественном числе, словно артиста Мартынова знала вся милиция.

И Петру Ивановичу стало неловко за свою обиду.

— Ну, до свиданья. Спасибо вам...

— Это вам спасибо, товарищ Мартынов, — серьезно сказал дежурный и проводил артиста до дверей.

Петр Иванович взглянул на свое пальто и хотел попросить машину, чтобы доехать домой, но постеснялся и пошел пешком. Прощаясь в подъезде с железнодорожником — машинистом Сидором Артемьевичем Щербиной, — он . дружески похлопал его по плечу:

— Очень рад был с вами познакомиться. Очень.

— A-а, лучите бы не связываться с ним, — махнул рукой Щербина. — Теперь хлопот не оберешься...— И зашагал прочь.

3

Дома Петра Ивановича ждала знакомая картина: накрытый стол и Верочка, сидящая с грустным лицом. При виде мужа она ужаснулась:

— Боже мой! Что случилось?..

— Видишь ли... — смущенно проговорил Петр Иванович и рассказал все, что с ним случилось в трамвае и милиции.

— Так ему и надо! — решительно заявила Верочка.— Будет знать, как в следующий раз приставать к людям. А то распоясались, прямо на улицу не выходи и она впервые за всю жизнь посмотрела на мужа как на истинного героя.

В этот день Петр Иванович был окружен особенным вниманием и заботой. Верочка собственноручно сняла с него пальто, пиджак, галстук; поставила на стол заветный графинчик с вишневкой; потом долго и тщательно примачивала синяк какой-то припаркой и после этого принялась зашивать макинтош. И все говорила говорила, выражая свое возмущение хулиганами, а Петр Иванович возбужденно шагал по комнате и время от времени восклицал:

_ Это черт знает что!.. Нет, хулиганов нужно искоренять огнем и мечом! Огнем и мечом!...

Заглянувшая в комнату соседка, узнав о происшествии была другого мнения:

— А вот увидите, ему ничего не сделают. Подержат в вытрезвителе и выпустят.

Однако на следующий день, во время репетиции, Мартынов позвали к телефону.

— Товарищ Мартынов? — услышал он. — Это говорит упитан милиции Каримбаев. Просим зайти к нам по вашему Делу, — и он с военной точностью сообщил в какой кабинет и к какому часу должен явиться Мартынов.

Когда Петр Иванович отозвал в сторонку главного режиссера и смущенно сказал ему, что должен отлучиться в милицию, у того удивленно поднялись брови.

— В милицию?.. Зачем?

— Да так, по одному делу, свидетелем, — неопределенно ответил Мартынов.

— Ну идите, — разрешил режиссер, провожая Мартынова подозрительным и недоверчивым взглядом.

"Черт знает что, — бормотал Петр Иванович, шагая в отделение, — связался с этим типом, теперь хлопот не оберешься. Да и в театре бог знает что подумать". В одном месте надо было проходить по обочине дороги, мимо высокого забора, за которым строили дом, и ноги его увязали в липкой глине, так что он несколько раз оставлял в пей то правую, то левую галошу.

Входя в знакомый подъезд, Мартынов немного успокоился. Ему казалось, что стоит только появиться в коридоре, как взоры всех сотрудников обратятся к нему, и все почтительно укажут ему кабинет товарища Каримбаева и будут шептать друг другу: «Это он пришел... тот самый».

Но, странно, никто не обратил на него особого внимания: все были заняты своими делами, как будто вчера не произошло ничего значительного.

И сам товарищ Каримбаев произвел на Мартынова уж очень обычное впечатление: ни кобуры с пистолетом, ни жесткого взгляда, ни холодной предупредительности. Это был еще совсем молодой человек с рябым некрасивым лицом и крупным носом, очень добродушный и домашний. Он отстукивал на машинке какую-то бумажку, тыкая в клавиши одним пальцем и проверяя каждую букву.

За соседними столами сидели еще два милиционера, они просматривали толстые папки и время от времени что-то выписывали из них. Третий, юный я красивый лейтенант, разговаривал по телефону:

— Слушайте, что вы мне голову морочите?.. Какие такие пятые линии? Слушайте, вы дайте мне точный адрес...

Каримбаев кончил печатать, поставил машинку на сейф и вежливо попросил Мартынова рассказать все, что с ним произошло накануне, потом прочитал протокол и попросил в нескольких местах расписаться.

— Скажите, пожалуйста, он сидит? — опросил Мартынов, делая ударение на «он».

— Ну, а как же! — ответил Каримбаев весело.— И, чтобы не вызывать вас лишний раз, мы устроим очную ставку. Не возражаете?

Мартынов почувствовал жгучее любопытство, но высказался в том смысле, что ему будет не очень приятно снова выслушивать оскорбления хулигана.

— Не беспокойтесь, — заявил капитан. — Теперь он шелковый. И слова не пикнет.

Он поднял телефонную трубку и чуть-чуть ленивым голосом сказал в нее:

— Петров? Ну, давай сюда этого Васильева.

Когда ввели Васильева, никто в кабинете даже не

взглянул на него, только Каримбаев молча указал на стул, стоящий так близко к Мартынову, что тот хотел отодвинуться, но ему показалось это неудобным, и он, заложив ногу на ногу и забарабанив по столу пальцами, с холодным презрением уставился на вчерашнего громилу. Действительно, куда девались его наглость и красноречие! Парень сидел на стуле смирнехонько, тяжело вздыхая и посматривая на Мартынова исподлобья, порой заискивающе.

— Вы знаете этого гражданина? — спросил капитан Мартынова.

— Да, — ответил Петр Иванович и тотчас поправился, — то есть я его не знаю, но это он...

— А ты, Васильев, знаешь этого гражданина? — продолжал капитан, ничуть не вдаваясь в тонкости формулировок своих вопросов.

— Первый раз вижу,— буркнул парень.

Петр Иванович так и ахнул. Но на капитана заявление Васильева не произвело никакого впечатления.

— Имеете ли вы какие-нибудь личные счеты между собой? — спокойно спросил он.

— Нет, то есть да, — ответил Мартынов, — если иметь в виду вчерашнее происшествие...

— Так... — неопределенно сказал Каримбаев и вопросительно посмотрел на парня.

— Нет, — буркнул тот.

— Расскажите, товарищ Мартынов, как было дело.,

Петр Иванович снова принялся рассказывать все

по порядку, чувствуя, что ему уже начинает надоедать это, а капитан добросовестно записывал его слова в протокол.

— Васильев, правильно рассказал здесь товарищ Мартынов о твоем вчерашнем поступке?

— А я почем знаю? Пьяный был, ничего не помню.

— Не помнишь? — усмехнулся следователь. —

Между прочим, свидетель Щербина то же елмос по казал. Вот почитай.

Он протянул Васильеву лист бумаги. Парень ими-мательно прочитал его и вернул капитану.

— Мало ли что они мне пришивать будут? А только я не помню, и все тут. Может, и было что, так это все на радостях.

— На каких радостях? — не удержался Мартынов, хотя и испытывал нечто вроде разочарования: все получилось так просто и неинтересно: Васильев даже не пытался отрицать свою вину, но и не признавал ее.

Парень оживился.

— А как же? На днях из армии вернулся, надо же было выпить с дружками.

— Так вы служили в армии? — спросил Мартынов.

— В артиллерии, три года. Вот у товарища капитана и документы насчет этого.

— В артиллерии служил, а ума-разума не набрался,— процедил Каримбаев, поглаживая ладонью папку, в которой лежали отобранные у Васильева документы.

— Нехорошо, молодой человек, получилось, нехорошо,— не совсем уверенно сказал Мартынов, поднимаясь со стула. — Защитник Родины, а так ведете себя...

Парень горестно вздохнул и почесал затылок.

Мартынов раскланялся с капитаном и пошел домой в ожидании дальнейших событий.

4

Прошло недели две. Никто не звонил и не вызывал больше Петра Ивановича в милицию, и он понемногу стал забывать или, во всяком случае, старался забыть о трамвайном происшествии. Была середина мая, город одевался ослепительной зеленью. Петр Иванович каждое утро и каждый вечер, когда не был занят в спектаклях, гулял с Лиром по улицам.

Великан и красавец Лир выступал важно, неторопливо, выказывая полнейшее презрение ко всему окружающему. Старушки, подобрав подолы юбок, испуганно крестились, а мальчишки гурьбой валили за овчаркой, держась, впрочем, от нее на почтительном расстоянии.

— Пограничная, я знаю, — комментировали они ее достоинства.

— Шпионов, знаешь, как ловит — сила!

— У Карацупы такая же была, читал в «Огоньке»?

Именно в эти минуты Петр Иванович нет-нет да

и вспоминал о своем героическом поступке, и его подмывало позвонить в милицию и узнать о судьбе задержанного. Но он тут же отказывался от этой мысли, полагая, что парень давно выпущен на свободу и неуместные расспросы о нем могли бы только поставить его, Петра Ивановича, в неудобное положение.

И вдруг пришла повестка—бумажка серого казенного цвета, в которой категорическим образом предписывалось явиться в народный суд в такой-то день, к такому-то часу в качестве свидетеля по делу Васильева.

— Наконец-то! — воскликнула Верочка и зловеще добавила:—Ну, теперь этот прохвост получит по заслугам.

А Петру Ивановичу вдруг стало жалко Васильева, и он принялся рассуждать, что парню хватит и того, что он просидел две недели, что он уже все понял, раскаялся и т. д.

— Ты ненормальный, — сказала Верочка. — Тебе надо жить на Луне.

— Но пойми, Вера, — возражал Петр Иванович, — нельзя же быть таким бессердечным. Ну, выпил человек, ну, поругался, ударил... С кем не бывает этого? Нельзя же судить за такие вещи?

И все же в глубине души Мартынов понимал, что лицемерит, что Верочка права, и, чтобы успокоить свою совесть, возмущался жестокостью законов еще громче. Он даже тайком от жены отправился в народный суд и вежливо осведомился у секретарши:

— Скажите, пожалуйста, если я его прощу, это повлияет...

Но молоденькая секретарша сухо ответила: