Помоги проекту - поделись книгой:
Н.А. Орлов. Предисловие
Поход Суворова в Италию и Швейцарию в 1799 г. представляет огромный интерес, а между тем многое, относящееся к этому замечательному событию, остается до сих пор мало разработанным; иностранные архивы (напр., Парижский) почти не тронуты. Давно уже занимаясь исследованием боевых подвигов Суворова, я с крайним любопытством принялся за чтение случайно попавшейся мне старинной рукописи Грязева, служившего в Московском гренадерском полку при Екатерине II и Павле I.
Рукопись, в четвертку, переплетена в 2 тома, носит название «Мой журнал» и заключает подробный дневник с 1793 по 1800 г.
Грязев родился в 1772 г. в Калуге, в 1774 г. (ему было всего один год и 5 месяцев) записан в армейскую службу (по обычаю того времени, «якобы под Браиловым») в Московский гренадерский полк, в 1781 г. переведен в Преображенский полк подпрапорщиком, в 1787 г. в Семеновский – каптенармусом, в 1791 г. произведен в сержанты и поступил на действительную службу так называемым «уборным». 1 января 1793 г. произведен в поручики армии в Белозерский мушкетерский полк, а в сентябре переведен в Московский гренадерский полк, с которым отправился в 1799 г. уже в чине капитана.
Грязев – весьма образованный по тому времени и наблюдательный человек, а потому его записки имеют значение ценного исторического документа. Следовало бы напечатать их целиком, но тогда книга послужила бы только специалистам или любителям старины; масса подробностей («купил рыжую кобылу», «променял рыжую кобылу на серого мерина»), длинных сантиментальных рассуждений и возгласов, отсутствие общего описания исторических событий сделали бы сочинение скучным и малопонятным для массы читателей. Вот почему я переработал «журнал» Грязева в ряд очерков о походе 1799 года с объяснением общей обстановки; выдержки из «журнала» приведены без всяких изменений, в кавычках.
Генерального Штаба полковник Н.А. Орлов. СПб., 1898
Суворов перед прибытием в Италию. Город Вильно. Фанагорийский гренадерский полк
Александр Васильевич в начале 1799 года, проезжая из Петербурга в Вену, для начальствования в Италии соединенною армиею, прибыл в Вильно; остановился пред гауптвахтою и, не выходя из экипажа своего, принял рапорт от полкового начальника Фанагорийского гренадерского полка, квартировавшего в городе, полковника Языкова. С ним были все наличные штаб- и обер-офицеры, был военный генерал-губернатор, все гражданские чиновники; было много стариков гренадер этого полка и множество жителей всякого звания. Всякий желал видеть великого, и всякий по-своему приветствовал его. Александр Васильевич спросил Языкова:
Сущность этого былого слышал я от штабс-капитана И.Г. Клеменки, служившего в 1799 году прапорщиком в Фанагорийском гренадерском полку.
Но не сбылось жаркое желание полка Фанагорийского; они не были в Италии, а поступили в корпус генерала Германа, и в Голландии, вместе с англичанами, были разбиты французами. Единственно оттого только понес поражение весь корпус, что командовавший оным не имел способностей быть вождем русских сил, даром что служил во времена великих русских полководцев. Так говорили тогда, и после, старики, люди звания высокого, люди русские, с душою русскою и умом-разумом.
Город Вена
Александр Васильевич, 1799 года, в марте месяце, въезжая в столицу Австрийского императора (в былое время, город Славян), как ни желал скромно и без шуму прибыть, но множество народа встретило его с восторгом и толпою провожало до дома посланника нашего, графа Разумовского, где великий и остановился. Он предстал к Австрийскому императору Францу II; был им принят отлично; и в кабинете был просим сказать свое мнение, все свои предположения, какие он находит нужными к изгнанию французов из Италии и к подавлению гидры – революции во Франции, и пр. и пр. Александр Васильевич, по обычаю, откровенно сказал все и все объяснил ясно, кратко по-своему, по-русски. Но императору Францу II угодно было изъявить свое желание, чтобы единственный в мире, наш полководец объяснил все это и в Гоф-Кригзрате (Военном Совете), для того, будто бы, чтобы можно было дать ему все способы к исполнению его предположений и чтобы прочие армии в Швейцарии и других местах могли действовать сообразно с его мнением.
Александр Васильевич прибыл в полное собрание Палаты разумников, тактически велемудрых дейчерских голов, выслушал их высокопарное приветствие и потом слушал объяснение их военных планов, настоящих и будущих. Александр Васильевич рассматривал карты военного театра, ему предположенные, углубился в мысли, и вдруг был спрошен,
Александр Васильевич, видивши, с каким пунктуально-методически восторженным школьным народом должен иметь свои сношения по делам, просил лично Его Величество Императора Франца II позволения:
Александр Васильевич ясно видел трудные дела, ему предлежащие, не те, чтобы бить врага, — это было в его расчете верным, а хлопоты с Австрийскою дипломатикою, — с ее эгоизмом, гордоcтию, самоуверенностию в уме-разуме, — и самовластием над военными главнокомандующими. О! Как жалел Александр Васильевич, что армия Русская, им в 60 тысяч богатырей приготовленная и в 1796 году к походу снаряженная, во всей своей Суворовской силе и могуте, — за нечаянною смертию матушки нашей Царицы, Великой Екатерины, — не двинулась в поход!
Граф Разумовский, раз будучи один с Александром Васильевичем, говорил между прочим, что нужно бы побывать запросто и у Тугута, как у министра и главы Гоф-Кригзрата. Александр Васильевич на это отвечал ему:
«Андрей Кирилович! Ведь я не дипломат, а солдат; Русский!.. Куда мне с ним сговорить?., да и зачем??. Он моего дела не знает; а я его дела не ведаю!.. Знаете ли вы, Андрей Кирилович, первый Псалом в святом нашем Псалтыре?.. Блажен муж!».
Рассуждая о предстоящих делах, Александр Васильевич, почти угадывая будущее, сказал: «Если Тугут будет хитрить, я буду писать к императору Францу и к вам, Андрей Кирилович; и вы, зная уже все мои намерения, по воле нашего Всемилостивейшего Государя, будете действовать тут настоятельно, для того, что нужно для общего блага, к цели нам Высочайше повеленной. Но если бы и тогда Австрийское правительство, по непоколебимому своему с древних времен правилу присвоения, стало действовать в свою пользу, более чем в пользу общую, для спокойствия Европы – и целого Света – то труды наши будут тщетны, даром прольется кровь людей Русских; и все пожертвования России будут напрасны: немцы за все это и спасибо нам не скажут».
Все это слышал я в разное время, и давно, от многих стариков высокого звания, людей Русских, не простого ума-разума, и из разговоров князя Петра Ивановича Багратиона с людьми значительными. Тут может быть одно не полно; в другом есть лишнее, — и это вина уже моей ослабевшей памяти. А мне и теперь кажется, что все это верно.
Отъезд Суворова из Вены в Италию
Александр Васильевич получил от Австрийского императора звание Римской Империи фельдмаршала, и вместе власть начальствовать в Италии армиею Австрийскою, соединенно с силою Русских. Ему дана была инструкция на действие против врага, но так двусмысленно и загадочно написанная, что с первого взгляда можно сказать: полная воля, и нет.
Оставляя Вену, Александр Васильевич дал повеление Русским войскам ускорить свой поход в Италию и переменил немецкий маршрут на свой русский, Суворовский. Войска, получив его повеление, с радостию шли, зная, что ускорить поход повелел
Александр Васильевич прибыл в Италию в самом начале апреля, осмотрел Русские и Австрийские войска. В строю первых было выше 20 тысяч, а последних 40. Русские с душевною радостию встретили отца своего, непобедимого полководца; да и в Австрийской армии была большая часть старых солдат, которые, под командою принца Кобургского противу турок, были спасены двукратно Александром Васильевичем от турецких ятаганов. Они тогда считали его ангелом своим хранителем и любили, как своего Лаудона. Любовь эта разлилась полным потоком между их рядами, и ратники обеих союзных армий оживились духом; всякий считал себя непобедимым, под властию непобедимого.
Приезд Суворова в Италию 1799 года
Вспомогательная австрийцам Русская армия, под временным начальством генерала от инфантерии Розенберга, отступила в Италию и, собравшись при городе Вероне, остановилась лагерем. С часу на час ожидали прибытия из Вены непобедимого русского полководца Суворова.
Это было, кажется, в исходе марта или в самом начале апреля.
Вдруг разнеслась весть: Суворов едет! И в русских войсках раздался гул веселый, радостный; все ожило, засуетилось; солдаты хватались за ружья, становились во фронт, расходились, собирались в кружки. У всех сердце играло радостию и жилки трепетали; всяк рассказывал о нем анекдоты во время былых турецких и польских войн.
Так длилось несколько часов.
Вдруг по шоссе пронеслись вершники в город, и вмиг стены его покрылись народом. Тьма людей лезла из городских ворот; все бежали навстречу непобедимого.
И вот явилась на дороге коляска, похожая на русскую кибитку; ее окружили и почти на руках понесли в город, оглашая воздух кликами: «Да здравствует русский император! Да здравствует Суворов!»
Суворов остановился у приготовленного для него дома, в котором наперед все зеркала были завешаны; выскочивши из повозки, он откланялся и шибко пошел по мраморной лестнице вверх.
Когда фельдмаршал скрылся, в мгновение приемная зала и комнаты наполнились русскими и австрийскими генералами, городскими чиновниками, духовенством и знатными вельможами.
Чрез несколько минут из смежной комнаты вышел Суворов в мундире, поклонился всем, подошел к католическому архиепископу и, наклонившись, принял благословение. Выслушавши речь его и речь представителя города, он твердым голосом сказал: «Милосердый мой Государь, Павел Петрович, Император большой Русской земли, и Австрийский Император Франц I прислали меня с своими войсками выгнать из Италии безбожных, сумасбродных, ветреных французов; восстановить у вас и во Франции тишину; поддержать колеблющиеся троны государей и веру христианскую; защитить нравы и искоренить нечестивых. Прошу вас, Ваше Высокопреосвященство! Молитесь Господу Богу за Царей-Государей, за нас и за все Христолюбивое воинство. А вы (сказал он, обращаясь к чиновникам города и знатным людям) будьте верны и Богу и государевым законам; душою помогайте нам!» Сказавши это, Суворов немного помедлил и, уклонив голову в виде поклона, вышел в свою комнату.
Все утихло, и мало-помалу многие вышли из комнаты; остались одни русские генералы и несколько австрийцев. Чрез несколько минут дверь комнаты отворилась, и Суворов быстро вышел. Остановившись, он поклонился и, зажмурив глаза, сказал: «Ваше Высокопревосходительство, Андрей Григорьевич! Познакомьте ж меня с гг. генералами!»
Розенберг представлял всех, называя каждого чин и фамилию. Батюшка наш Александр Васильевич навытяжку стоял с закрытыми глазами, и кого не знал, открывши глаза, говорил с поклоном: «Помилуй Бог! Не слыхал! Познакомимся!» Которых фамилия была известна, видимо, принимал лучше, припоминал им былое, воинскую славу прошлых времен. Наконец, когда последние, младшие, начали представляться, Розенберг говорил: «Генерал-майор Меллер-Закомельский!» – «А! Помню! — сказал Суворов. — Не Иван ли?» – «Точно так, Ваше сиятельство». Суворов открыл глаза, ласково поклонился и сказал: «Послужим, побьем французов! Нам честь и слава!» – «Генерал-майор Милорадович!» – продолжал Розенберг. «А! А! Это Миша! Михаиле!» – «Я, Ваше сиятельство!» – «Я знал вас вот таким, — сказал Суворов, показывая рукою на аршин от пола, — и едал у вашего батюшки Андрея пироги. О! Да какие были сладкие. Как теперь помню. Помню и вас, Михаиле Андреевич! Вы хорошо тогда ездили верхом на палочке! О! Да как же вы тогда рубили деревянною саблею! Поцелуемся, Михаиле Андреевич! Ты будешь герой! Ура!..» «Все мое усилие употреблю оправдать доверенность Вашего сиятельства», — сказал сквозь слезы Милорадович. «Генерал-майор князь Багратион!» – проговорил Розенберг. Тут отец наш Александр Васильевич встрепенулся, открыл глаза, вытянулся и спросил: «Князь Петр? Это ты, Петр? Помнишь ли ты… под Очаковом!.. С турками!.. В Польше!»… И с распростертыми руками подвинулся к Багратиону, обнял его и, поцеловавши в глаза, в лоб, в уста, сказал: «Господь Бог с тобою, князь Петр!.. Помнишь ли? А?..» «Нельзя не помнить, Ваше сиятельство! — отвечал Багратион со слезами на глазах, — нельзя не помнить того счастливого времени, в которое служил под командою вашею». — «Помнишь ли походы?» – «Не забыл и не забуду, Ваше сиятельство!»
Тут Александр Васильевич повернулся и широкими шагами стал ходить. Потом остановился, вытянулся и, зажмуря глаза, начал говорить: «Субординация! Экзерциция! Военный шаг – аршин; в захождении – полтора; голова хвоста не ждет; внезапно как снег на голову; пуля бьет в полчеловека; стреляй редко, да метко; штыком коли крепко; трое наскочат: одного заколи, другого застрели, а третьему карачун! Пуля – дура, штык – молодец! Пуля обмишу-лится, а штык не обмишулится! Береги пулю на три дня, а иногда на целую кампанию. Мы пришли бить безбожных, ветреных, сумасбродных французишков; они воюют колоннами, и мы их будем бить колоннами! Жителей не обижай! Просящего пощади, помилуй!» Тут, как бы уставши, Суворов склонил голову, наморщил брови и, казалось, углубился в себя. Мускулы лица показывали быстрое движение мысли, лоб покрылся морщинами, руки опустились, и лицо покрылось румянцем.
Чрез несколько секунд он встрепенулся, приподнялся на носки, живо повернулся к Андрею Григорьевичу и сказал: «Ваше Высокопревосходительство! Пожалуйте мне два полчка пехоты и два полчка казачков!» – «В воле Вашего сиятельства все войско; которых прикажете?» – отвечал Розенберг. Быстро взглянул на него батюшка Суворов и закрыл глаза.
Розенберг ни с самим Суворовым, ни под его командою никогда не служил и потому не понимал его слов. Светлейший повторил: «Помилуй Бог! Надо два полчка пехоты и два полчка казачков». Сказавши это, замолчал. А затем спрашивал: «А далеко ли французы? Кто у них командует? Хорошо ли кормят солдат наших? Есть ли у нас боевые запасы? Востры ли штыки? Здоровы ли русские?» и пр. и пр. Розенберг отвечал, как мог; но, казалось, не по-суворовски. Александр Васильевич часто переменялся в лице; наконец отвернулся, шибко сделал несколько шагов по комнате, стал и начал говорить: «Намека, догадка, лживка, лукавка, краткомолвка, крас-нословка, немогузнайка! От немогузнайки много, много беды!» Уклонивши голову в виде поклона, ушел в свою комнату.
Казалось, что Андрей Григорьевич не понимал этого выговора, прямо к нему относящегося, и не думал о назначении четырех полков, требуемых фельдмаршалом.
На другой день рано утром все генералы собрались к фельдмаршалу, который объехал уже весь лагерь. Войска при обратном только пути, узнавши своего начальника, окружили его, кто в чем попал, и проводили с радостным кликом: ура! Наш батюшка Александр Васильевич!
По возвращении фельдмаршал вошел в залу, по-своему раскланялся генералам и между прочим опять напомнил Розенбергу о полках тем же тоном, и получил от него прежний ответ. Тогда князь П.И. Багратион, увидевши, что Розенберг, незнакомый с суворовским лаконизмом, не понимает воли фельдмаршала, вышел вперед и сказал: «Мой полк готов, Ваше сиятельство!» Фельдмаршал живо обернулся к нему и сказал: «Так ты понял меня, князь Петр? Понял!.. Иди! Приготовь и приготовься!»
Багратион тотчас вышел из квартиры и тут же встретил Ломоносова и Дендригина, командиров сводных гренадерских батальонов. Объявивши им волю графа, спросил, желают ли они под его командою быть первыми в деле? С радостию, с душевною радостию торопились они приготовиться, между тем как князь П. И. послал за знакомыми ему двух казачьих полков полковыми командирами. Не прошло часа времени, и с лишком две тысячи храбрых русских воинов стояли в готовности к походу.
— Все готово, Ваше сиятельство! — сказал, вошедши, Багратион фельдмаршалу. «Спасибо, князь Петр! Спасибо! Ступай вперед!» – сказал фельдмаршал. Принимая от Багратиона строевую записку, обнял его, благословил и сказал: «Господь с тобою, князь Петр! Помни: голова хвоста не ждет; внезапно, как снег на голову!» Князь Петр Иванович понял, что должно идти быстро, без отдыхов, и ожидать либо самого фельдмаршала или особого приказания от него.
Часу в десятом утра князь П.И. двинулся с отрядом. Летели, а не шли. Песни северных воинов разливались по окрестностям. Радость неизъяснимая, безотчетная гостила у каждого в душе. Сердца старых служак трепетали от непостижимого блаженства. Казалось, что великий Суворов влил в состав каждого воина жизнь новую, светлую, непобедимую. Не чувствовали, как под ногами промелькнуло верст сорок без отдыха; во всю дорогу встречало отряд воинов и провожало множество италианского народа, всякого состояния, пешком, в колясках, в фаэтонах, на таратайках. Приветствовали, рассматривали, удивлялись и кричали друг другу: «Русские! Русские!» Многие вмешивались в ряды солдат, здоровались, жали руки, потчевали вином, хлебом, табаком; а устававших везли. О!., это было торжественное шествие спасителей Италии!..
Итальянский поход Суворова в 1799 году
I. Завоевание Ломбардии
В 1799 году коалиция из Англии, Австрии, Неаполя, России и Турции вела войну против Франции. Каждый из членов коалиции имел свои материальные, осязательные интересы: Турция и Неаполь отстаивали свои владения (Бонапарт напал на Египет, а в Неаполе французы провозгласили Парфенопейскую республику, причем король неаполитанский бежал на остров Сицилию), Австрия хотела сохранить от захватов французов имевшиеся земли и приобрести новые, Англия хлопотала о своем морском могуществе (ослабление Франции, уничтожение ее флота, а также голландского – на первом плане); одна Россия не имела подобных интересов и бескорыстно формулировала в договоре с Англией следующими словами общую цель союза: «Действительнейшими мерами положить предел успехам французского оружия и распространению правил анархических; принудить Францию войти в прежние границы и тем восстановить в Европе прочный мир и политическое равновесие».
Уже в июле 1798 года император Павел приказал приготовиться 20-тысячному отряду русских войск к походу на помощь Австрии. Отряд этот должен был собраться на границе России и Австрии у г. Бреста-Литовского под начальством генерала от инфантерии Андрея Григорьевича Розенберга, старого заслуженного воина. В состав войск Розенберга входил и гренадерский Московский полк, в котором служил капитан Грязев, оставивший замечательные записки о походе Суворова в 1799 году. Записки эти представляют важный исторический документ и, вместе с тем, ценны для восстановления некоторых характерных бытовых черт русской армии того времени; мемуары Грязева мы полагаем в основание наших очерков.
Помощь со стороны России не ограничивалась только корпусом Розенберга, впоследствии на западной русской границе сосредоточивались и направлялись против французов и еще весьма значительные силы (более 100 тысяч).
В начале сентября войска Розенберга расположились на квартирах в окрестностях Бреста и были готовы к заграничному походу, но выступление надолго замедлилось по вине самих австрийцев, которые, с одной стороны, неоднократно просили императора Павла ускорить движение вспомогательного корпуса, а с другой – возбудили бесконечные пререкания относительно довольствия русских войск. Дело в том, что Австрия приняла это довольствие на себя и обязалась отпускать русским частям войск провиант и фураж наравне с австрийскими; но затем при переговорах о подробностях австрийский комиссар, полковник Сен-Венсан, заявил Розенбер-гу, что австрийскому солдату полагается в натуре только два фунта печеного хлеба и в добавок, во время заграничного похода, 5 крейцеров в день и особые деньги на мясо; а так как австрийское правительство обязалось выдавать русским продовольствие исключительно натурою, то и предполагается давать только по два фунта хлеба без всяких добавок. Розенберг возражал, что русский солдат и по мирному положению получает три фунта хлеба в день и по полтора гарнца круп в месяц и, следовательно, не имеет физической возможности довольствоваться в походе только двумя фунтами хлеба. Сен-Венсан упорно стоял на своем, а Розенберг объявил, что не перейдет границу, пока его справедливые требования не будут удовлетворены, о чем и донес императору Павлу, который не только одобрил поведение Розенберга, но даже приказал особой нотой представить венскому Двору всю неуместность подобных мелочных расчетов, в виду бескорыстного усердия России для общего блага. Только тогда дело было улажено, однако на переписку пошло шесть недель.
Во время стоянки под Брестом полкам сделал смотр известный барон Аракчеев и нашел все в отличном порядке. Тогда же получено повеление, чтобы всем полкам именоваться по фамилиям своих шефов, а ротам по фамилии своих командиров, почему, например, гренадерский Московский полк начал называться полком Розенберга, так как последний был шефом Московского полка. Конечно, такая реформа вела ко многим неудобствам: между шефами встречались однофамильцы; шефы часто менялись, менялось и название полка; а главное – были уничтожены имена, с которыми тесно связывалась слава полка: название «гренадерский Жеребцова полк» ничего не напоминает, а между тем это известный своими подвигами Фанагорийский гренадерский полк.
С 13 по 20 октября русские войска перешли по мосту в Бресте пограничную реку Западный Буг и вступили в пределы Австрии. Чрезвычайно любопытно выражает Грязев чувства, волновавшие при этом русских, не имевших в предстоявшем походе народного интереса и вряд ли отчетливо представлявших себе, за что именно идут они сражаться. «Прощай, милая родина, в тебе оставил я все, что есть в мире для меня драгоценнейшего. Дела бранные ведут в земли чуждые, далекие». «Мы все одно чувствовали, — добавляет Грязев, — и все поклялись отмстить врагу общего спокойствия».
В начале марш по австрийским владениям совершался легко и с большими удобствами: войска разделились на небольшие эшелоны, переходы были не велики: 2–3 и редко 4 мили, дневки назначались после трех и после двух переходов, продовольствие и подводы доставлялись с немецкой аккуратностью, жители встречали войска весьма радушно, устраивали угощение и вечеринки, но когда в половине ноября прошли Краков, наступила зима, ранняя, суровая и бесснежная, дороги сделались скользки, артиллерия и обозы ломались, а хорошо починить их на коротких дневках не успевали, то Розенберг послал в Вену просьбу об остановке на несколько дней для отдыха. Император Франц рескриптом разрешил остановиться на две недели (в декабре 1798 г.) в окрестностях Брюна, и даже сам приехал сюда произвести смотр своим союзникам. Смотр (17 и 18 декабря) вышел удачный. Затем император потребовал к себе по солдату от каждого рода войск: гренадера, мушкетера, егеря, артиллериста и казака. С особенным вниманием осматривал он их одежду и вооружение, расспрашивал о цене каждой вещи и сроке службы и нашел, что русские войска были одеты удобнее и теплее, чем австрийские. Быть может, сравнительно с австрийскими войсками это было и так, но вообще одежда и снаряжение войск того времени были не особенно практичны. Во времена Екатерины II обмундирование, введенное по почину Потемкина, было просто, удобно, соображено с русскими национальными особенностями и нравилось войскам. По мнению Потемкина, «туалет солдата должен быть таков, что встал, то и готов». Он состоял из легкой каски или картуза, кафтана, наподобие куртки, и суконных шаровар; летом надевали короткие кители с шароварами из фламского белого полотна, а у егерей – серого; сверху носился плащ; волосы острижены в кружок. Однако с воцарением императора Павла введен был прусский образец. Грязев описывает новое обмундирование так: «Из темно-зеленого толстого мундира с лацканами, отложным воротником и разрезными обшлагами кирпичного цвета и белыми пуговицами; длинного камзола и короткого нижнего платья самого желтого цвета; головы наши спереди остригли под гребенку, облили вонючим салом; к вискам привесили огромные пукли, аршинную косу прикрутили вплоть к затылку и осыпали мукою; шляпу дали с широким городами серебряным галуном, такою же большою петлицею и с черным бантом; но эта шляпа была чудесной формы и едва прикрывала наши головы; фланелевый черный галстук, в два пальца шириною, перетягивал наши шеи до невозможности; ноги наши обули в курносые смазные башмаки и стянули за коленами черными суконными штиблетами с красными вдоль всей ноги пуговицами». В походе надевали плащ. Все снаряжение войск было тяжело и обременительно. И в мирное время оказывались важные неудобства: паразиты*, заведение особых парикмахеров; на походе же оно доставляло солдату истинное мучение; и башмаки, и штиблеты («гной ногам», по выражению Суворова) весьма скоро пришли в негодность. Унтер-офицерам вместо ружей даны алебарды, длиною в четыре аршина**, т. е. уменьшено число стрелков человек на 100 в полку.
Австрийский император Франц на все изъявлял свое удовольствие, пригласил начальников (до полковых командиров) к себе на бал, одарил перстнями, табакерками и другими подарками, «не слишком, однако же, драгоценными, т. е. не императорскими, а нижним чинам пожаловал по одному гульдену – шестьдесят коп. на человека»***.
На русских солдат император Франц произвел неблагоприятное впечатление, они говорили: «Ну, братцы, он хуже бабы, какой-то слюняй».
19 декабря Франц отбыл в Вену, а на другой день назначено выступление в дальнейший поход. Напрасно Розенберг просил повременить хоть до 8 января, чтобы основательно исправить материальную часть, — австрийские власти требовали немедленного движения.
Правду сказать, продолжительные квартиры на одном месте имеют вредную сторону: солдат обленивается, сильно обживается, так сказать, пускает корни; например, капитан Грязев чуть было не женился на одной барышне в Брюне.
Корпус Розенберга двинулся к Дунаю и достиг его в первых числах января 1799 года, когда получил внезапное приказание остановиться на широких квартирах в окрестностях городов Креме и С.-Пельтен. Здесь войска простояли два месяца, вследствие невозможности, как выставлял всесильный австрийский министр барон Тугут, идти в Италию зимой через Альпийские горы; в сущности же вследствие колебаний австрийской политики, которая как бы хотела только запугать Францию войной и достигнуть своих целей при помощи одних угроз.
_____________________________________
В течение января и февраля войска приводили в порядок материальную часть, «которая от беспрерывных маршей начинала уже терять свою благопристойную наружность». Офицеры развлекались, как могли. Характерна простота нравов в походной жизни офицеров того времени, привычки чисто помещичьи: Грязев имел с собой для услуг не денщика из солдат, а своего крепостного человека, свору борзых собак для охоты, многие офицеры взяли с собой своих жен, вообще обоз был весьма велик. Так как Грязев не имел билета на право охоты, то часто получал «напоминовение о сих законах через их приставников», «но, наконец, я нашел средство уклоняться от их докучливости, и средство сие было самое вернейшее, ибо оно не только простых егерей, но и вельмож и самые весы правосудия наклоняет в противоположную сторону, — и я беспрепятственно продолжал охотиться».
Наконец, 4 марта корпус Розенберга двинулся в северную Италию по маршруту (присланному из Вены) через Брук, Юденбург, Виллах и Верону.
На пути, в Виллахе, 28 марта русские войска догнал вновь назначенный главнокомандующий союзными австрийскими и русскими силами в Италии фельдмаршал граф Александр Васильевич Суворов-Рымникский. Каким же образом состоялось его назначение? Как решилась Австрия вверить свое дело и свои войска в руки иностранца, да еще русского?
Когда император Павел I согласился на посылку в Италию русских корпусов, то для Австрии возник вопрос о назначении главнокомандующего союзных сил. Талантливый эрцгерцог Карл уже получил назначение на дунайский театр; избрали эрцгерцога Иосифа; но этот юноша никогда не бывал на войне, а потому сочли нужным дать ему помощником и руководителем генерала. Старшие австрийские генералы или приобрели известность своими неудачами, или оказывались неугодными всемогущему австрийскому министру Тугуту, опасавшемуся с их стороны козней. Тогда император Франц обратился с письмом к Павлу I, прося о назначении «знаменитого подвигами» Суворова. Он уже был известен в Австрии как победитель турок в 1789 году под Фокшанами и Рымни-ком, когда действовал совместно с австрийскими войсками; за победу под Рымником он награжден Иосифом II титулом графа Священной Римской империи; императрица Екатерина II тоже предназначала его командовать вспомогательным корпусом; кроме того, есть известия, что Англия, снабжавшая коалицию деньгами и влиятельный ее член, желая обеспечить, по возможности, успешный исход войны, настояла, по указанию русского посла в Лондоне, графа С.Р. Воронцова, на вызове Суворова; мало того, вероятно, по ее же требованию эрцгерцога Иосифа вовсе устранили и Суворова назначили прямо главнокомандующим.
Император Павел призвал Суворова из ссылки в его селе Кон-чанском, определил вновь на службу, обласкал и простер доверие до того, что сказал: «Веди войну по-своему, как умеешь», — это было верхом снисходительности, потому что Павел I любил сам вникать во все подробности и никому не позволял отступать от существующих положений, даже в какой-нибудь мелочи.
Из всех генералов того времени (разумеется, исключая Бонапарта) граф Суворов-Рымникский был наиболее подходящим к должности главнокомандующего. Если современники не могли вполне сознательно оценить великий талант Суворова как полководца, то, во всяком случае, гром его побед разносился по всей Европе, все верили в его счастье: прошло уже 40 лет, как он выступил на боевое поприще, воевал много, но ни разу не был побежден. Отважный партизан в 1760–1761 годах, во время Семилетней войны, победитель поляков под Столовичами в 1771 году, победитель турок при Козлуджи в 1774 году, под Кинбурном в 1787 году, при Фокшанах и Рымнике в 1789 году, Суворов прославился изумительным подвигом взятия кровопролитным штурмом турецкой крепости Измаил в 1790 году, победами над поляками в 1794 году и умиротворением Польши после ужасного штурма Праги. Причуды Суворова, простота в обращении, близость к солдату и глубокое понимание его делали 70-летнего тщедушного старика идолом войск, имевшим на них магическое влияние. В то время он уже сделался легендарным народным героем. Правда, герой Рымникский был стар, но он имел пылкую душу юноши и представлял в этом отношении удивительно счастливую комбинацию опыта старости и порыва молодости.
Уже давно Суворов лелеял мечту о предводительстве русскими в войне с французами. Мечта его исполнилась даже в больших размерах, нежели он предполагал. Понятно, с какой радостью принял он повеление (13 февраля 1799 года) императора Павла и выехал в Вену, куда и прибыл 14 марта. Император Франц принял Суворова весьма благосклонно, а население Вены – даже с восторгом. Дабы австрийские войска подчинялись иностранному генералу, Суворов возведен в звание фельдмаршала австрийской службы с назначением и соответствующего жалованья. Подобный шаг австрийского министерства был весьма важен, он давал полководцу большую власть, т. е. удовлетворял принципу Суворова: «полная мочь главнокомандующему»; это являлось как бы подтверждением неоднократно сказанного Францем и Тугутом, что Суворову дана будет полная свобода действий.
На самом деле вышло иначе. Уже несколько раз посылали к русскому генералу членов гофкригсрата* спросить о предполагаемом плане кампании, но он каждый раз избегал ответа, говоря, что решит план на месте. Однажды пришли 4 члена гофкригсрата и подали Суворову письменный план наступательных действий до реки Адды, прося сделать в нем какие угодно исправления и дополнения. Фельдмаршал зачеркнул всю записку и написал: «Я начну действия переходом через Адду, а кончу кампанию, где Богу угодно будет». При прощальной аудиенции Франц все-таки вручил Суворову инструкцию для предстоявших действий, где между прочим было сказано, что хозяйственная часть армии вверяется генералу от кавалерии барону Меласу, дабы внимание Суворова не было отвлекаемо от главных соображений. Это отделение хозяйственной части из непосредственной власти главнокомандующего впоследствии отразилось гибельно на ходе всей войны; полководец должен быть полновластен, он ни с кем не должен делиться хотя бы частицею своей власти.
Мог ли Суворов не взять от Франца инструкции, отказаться от нее? Вряд ли.
Отношения между императорами в то время еще не обострились; в инструкции не было ничего, резко бьющего в глаза. Император Павел в то время не понял бы всего значения этой инструкции и, вероятно, признал бы за Францем право ее дать, а Суворова счел бы ослушником, строптивым человеком, проявляющим свои чудачества чрез меру, и тогда трудно даже себе представить исход столкновения, — можно было ожидать всего. Если Суворов мог давать отпор членам гофкригсрата, то он весьма был затруднен борьбою с самим императором Францем, в особенности на первых порах, когда получал только милости и обещания полной самостоятельности. Представим даже, что в этом столкновении верх остался бы за Суворовым, то разве австрийцы для достижения своих целей не употребили бы впоследствии тысячи способов, чтобы стеснить Суворова?
24 марта фельдмаршал выехал из Вены на театр военных действий, и с этого дня начались форсированные марши русских войск. Насколько велика была форсировка движения русских, показывает следующее. Норма движения пехоты считается 20–25 верст в день и 100 верст в неделю, так как обыкновенно полагается в неделю давать две дневки. Между тем одним из эшелонов I колонны генерал-лейтенанта Повало-Швейковского расстояние от Леобена до Виллаха – 150 верст – пройдено в 7 дней без дневок, причем опередили данный в Вене маршрут на 3 дня; в Виллахе тоже не было дневки, которая дана в Конельяно; пройдено в 4 дня 175 верст; затем до Виченцы в 2 дня пройдено 90 верст. После дневки войска этого эшелона в
Форсировка досталась нелегко; на некоторых переходах ночлега достигали из полка человек сто, остальные растягивались по всей дороге: вновь введенные курносые башмаки развалились, люди шли босиком; в пище оказался недостаток, ибо австрийские комиссары не успевали заготовлять провиант для русских войск, совершавших такой непостижимый для наших союзников марш; здесь нашло полное подтверждение изречение Суворова: «Голова хвоста не ждет, и солдат не объедается». Изнемогавших от усталости людей, — а таковых было множество, — везли на больших дрогах, запряженных волами. Большие переходы действовали на войска не столь губительно, как недостаток дневок; но лишь только удавалось сделать дневку, как люди чинили обувь, раздобывали новую (в городах Виченце и Вероне), отдыхали и могли снова продолжать свой быстрый марш.
В Италии встретили русских с распростертыми объятиями, как своих освободителей от французского ига. В городах жители устраивали войскам изобильное и роскошное угощение, а дорога от Виченцы до Вероны казалась непрерывным садом, изобилующим виноградниками и плодовыми деревьями.
7 апреля вся колонна генерал-лейтенанта Повало-Швейковского (11 тысяч) соединилась у деревень Вилла-Франка и Валеджио на реке Минчио, близ которой располагалась и австрийская армия (55 тысяч) под начальством Меласа.
Между тем военные действия в северной Италии уже открылись: 26 марта французы атаковали австрийцев при деревне Мань-яно, но неудачно, так что после кровопролитного, но нерешительного сражения отступили за реку Минчио, чем как бы и признали себя побежденными. Австрийцы не воспользовались своим положением, не преследовали французов, и только 3 апреля нерешительный и неспособный 70-летний старик Мелас перевел свои войска через реку Минчио. В это время французы, оставив гарнизоны в крепостях Мантуе и Пескиере (на реке Минчио), отступали на запад за оборонительную линию реки Адды, вытекающей из озера Комо и впадающей в реку По.
__________________________________________
На рассвете 8 апреля союзная армия (52 тысячи) начала наступление против французов, оставив 14 1/2 тысячи для наблюдения за Мантуей и Пескиерой. Так как Суворов прибыл к австрийской армии еще 4 апреля, а начал наступление только 8, то некоторые историки упрекают его за потерю трех дней, за напрасное поджидание русских войск, тогда как он мог преследовать неприятеля и с одними австрийцами. Если бы речь шла о преследовании только что разбитого противника, то можно с уверенностью сказать, что фельдмаршал не потерял бы ни одного часа; но ведь сомнительная победа над французами была одержана еще 25 марта, они отступили спокойно, и теперь предстояло не преследование, а наступление, начало кампании под начальством нового главнокомандующего, который, понимая важное значение первых впечатлений, конечно, должен был постараться обеспечить успех первых столкновений. Для этого Суворов с нетерпением ожидает прибытия русских войск, торопит их следование и сосредоточивает половину корпуса Розенберга – колонну Повало-Швейковского.
10 апреля войска Суворова подошли к крепости Брешиа (40 тысяч жителей), занятой французским гарнизоном (1100 человек); предстояло первое дело под начальством русского главнокомандующего. Фельдмаршал приказал штурмовать крепость, а не заключать с комендантом почетной капитуляции. «Иначе, — говорил Суворов, — неприятель будет держаться в каждом блокгаузе, и мы будем терять и время, и людей».
Суворов оказался прав: после безвредной перестрелки комендант, устрашенный приготовлениями к штурму, согласился на посланное ему твердое предложение о безусловной сдаче; взято 46 орудий, потерь убитыми и ранеными не было. Взятие Брешии произвело сильное нравственное впечатление на войска: «войско требовало, чтоб его вели к новым победам». Суворов доносил, что войска действовали «под жестокими пушечными выстрелами» и что неприятель сдался «по упорном сопротивлении». Эти невинные натяжки в донесении легко объясняются желанием Суворова произвести благоприятное впечатление на союзные правительства (так и было), что, без сомнения, повело бы к успеху общего дела, но они, между прочим, дают характеристику многим реляциям.
Хорошо зная человеческую душу, Суворов пользовался с выгодою подобными приемами; например, он особенно выхвалял австрийцев за взятие Брешии, хотя участие в деле было одинаковое и со стороны русских, но похвала Суворова нужна была для хороших отношений с союзниками, ибо, как показывает история, они постоянно нарушаются, рождается зависть, а дело страдает.
13 апреля 1 1/2 полка казаков с налета овладели укрепленным городом Бергамо и его цитаделью, взяли 130 человек французов в плен, 19 орудий, знамя, много ружей и других запасов.
Между прочим, «найдя и здесь большой запас французских белых сухарей, разделили оный для употребления в пищу».
14 апреля Суворов подошел к реке Адде и заметил, что французы не намерены оставить ее без сопротивления. Наконец Суворов дождался сражения.
У французов было 28 тысяч, растянутых отдельными отрядами на 100 верст вдоль всего течения реки Адды, от ее истоков из озера Комо, у города Лекко, до устья. Суворов имел 48500 человек и решился прорвать тонкую линию французов при содействии предварительной фланговой атаки отрядом генерал-майора князя Багратиона через город Лекко. В записках Грязева описан бой у Лекко, но отнесен к 14 апреля, тогда как официально считается 15; следует заметить, однако, что историки войны 1799 года (французский – Жомини, немецкий – Клаузевиц и русский историк-очевидец Фукс) также упоминают о каком-то деле у Лекко 14 апреля. Во всяком случае, бой у Лекко был упорен, — недаром Суворов в письме к графу Толстому говорит: «На Лако-ди-Комо чуть было мою печенку не проглотили». Самое сражение на реке Адде с переправою через нее произошло 16 апреля и закончилось полною победою Суворова над французами; а 17 целая французская бригада генерала Серрюрье, вследствие совершенно нелепых действий последнего, взята в плен. Всего у французов убито и ранено более 2 1/2 тысячи, взято в плен до 5 тысяч и 27 орудий; союзники потеряли до 2 тысяч человек.
Результатом победы на реке Адде было занятие союзниками Милана, столицы Цизальпинской республики, которую французы учредили из Ломбардии, Модены и римских легаций. Отступившие французы оставили в Милане небольшой гарнизон. Вечером 17 апреля майор Молчанов с полком казаков ворвался в город и завладел им; гарнизон укрылся в цитадель.
18 апреля вступление Суворова в город было торжественным въездом. В это число пришлось Светлое Христово Воскресенье; весенний итальянский день был совершенно ясен; на улицах города толпы народа. Все радовались, дворянство и духовенство надеялись на восстановление своих прав, попранных революцией, на возвращение имуществ и почестей; торговцы и ремесленники рассчитывали избавиться от тягостных налогов и насильственных займов; сельское население жаждало успокоения. Суворова встречали криками: «Ewiva nostro liberatore»*.
Русские войска поразили итальянцев: вместо диких варваров, пришедших из ледовитых стран, они увидели весьма обходительных людей, отличавшихся особенным благочестием и набожностью; казаки крестились, проходя мимо каждой церкви, обменивались между собой троекратными поцелуями (христосовались), которыми награждали даже встречных изумленных итальянцев. Суворов ласково обошелся с пленными, пригласил их генералов к обеду и возвратил Серрюрье шпагу, сказав: «Кто так владеет шпагою, как вы, тот не может быть лишен ее». Серрюрье, не поняв тонкой иронии, был очень доволен и расхрабрился так, что сделал Суворову замечание, будто его нападение было слишком смелое. «Что делать, — отвечал русский полководец, — мы, русские, без правил и без тактики: я еще из лучших». Однако, прощаясь с Серрюрье, выразил надежду увидеться с ним в Париже.
Впечатление, произведенное занятием Милана и уничтожением Цизальпинской республики, было сильное: во всей северной Италии народ заволновался, начали вспыхивать восстания против французов.
Уничтожив Цизальпинскую республику, Суворов учредил временное правление впредь до распоряжений венского Двора, владевшего большею частью Ломбардии до Кампоформийского мира. Мелас, которому главнокомандующий поручил административные заботы, учредил, к великому неудовольствию итальянцев, в Милане австрийские полицейские порядки, обезоружил национальную гвардию, запретил ношение цизальпинского военного мундира, ввел опять в обращение билеты венского банка и пр.
Итак, 8 апреля Суворов начал наступление, в 9 дней прошел более 100 верст, переправился через 5 рек (Киеза, Мелла, Олио, Серио и Адда) и дал сражение, в котором одержал победу и нанес противнику чувствительный урон, а на 10-й день занял столицу Цизальпинской республики и низвергнул ее. В 10 дней была завоевана Ломбардия.
«Кажется, — добавляет Грязев, — идет быстро и хорошо, т. е. не по-немецки, а по-русски или, лучше сказать, по-суворовски».
Поделиться книгой: