— Но ты должен знать, — настаивал Скороход.

— Да, это очень интересная история, — сказал один из карликов несколько визгливым голосом.

— Не надо, — отказывался я. — Тут наверняка не обошлось без какого-нибудь могущественного волшебника, темных сил, злых воинств, которые хотят получить его. Я прав?

— Ну… в общем, да, — смущенно признал Скороход.

— Отлично. Вот и не рассказывай. А этих выгони. — Я указал на группу женщин, которые, похоже, очень расстроились, увидев, что я собираюсь покинуть комнату. — Все, что я хочу знать, — это как избавиться от кольца.

— Ты должен бросить его, — торжественно произнес Скороход, — в Пылающий Испод. Лишь там оно расплавится, и его угроза пропадет навсегда.

Пылающий Испод я знал хорошо. Однажды я был оруженосцем у рыцаря, сэра Умбрежа, который был родом из тех мест.

Вы, наверное, недоумеваете, почему я не стал расспрашивать эту толпу суетливых бездельников, что за интерес они имели к кольцу. Скажу просто: они были герои. Бубо, предыдущий владелец кольца, вероятно, пользовался таким же успехом, как и я. А люди Скорохода явно занимались тем, что отгоняли от него женщин… или его от женщин по пути к Пылающему Исподу. Они участвовали в полном опасностей приключении, когда я, не желая того — и даже особенно не задумываясь, — появился у них на дороге. Не люблю я ни героев, ни полных опасностей приключений, потому что, связавшись ними, людям приходится погибать. Терпеть не могу приключений, несмотря даже на то, что постоянно оказываюсь в них втянутым; по мне, чем быстрей я от них отделаюсь, тем лучше. Меня трудно назвать неустрашимым — устрашаюсь я очень быстро. И ничего я так не хочу, как разжиться деньгами, получить свою долю славы, удачи, удовольствий и прожить достаточно долго, чтобы умереть в собственной постели от старости.

Короче говоря, я ничем не отличаюсь от вас. Можете на свой риск смотреть на меня сверху вниз, но судите вы, скорее всего, самого себя.

Поэтому мне было нисколько не интересно, что, с ними происходило до сего дня. Я просто сказал:

— Отведите меня туда.

И мы отправились.

По дороге нас ожидало немало неприятностей. Конечно, я мог бы расписать все подробно. Рассказать о темных воинах, что гонялись за нами, о черных пылающих градинах, о неожиданном нападении арфистов-затейников, которыми явно командовала великая и могущественная плетельщица, о буйном рыбообразном убийце по имени Кхе и о многом-многом другом. Но путешествие трудно было назвать приятным — почти все погибли, меня донимала мучительная опухоль между ногами, а один из карликов — кажется, это был Тама — смотрел на меня так, что приходилось все время держаться настороже. Поэтому я испытал настоящее облегчение, когда Кхе его раздавил.

Надеюсь, вы меня извините, если я просто повторю: по дороге случилось немало неприятностей, пока лишь двое из всех — я и вконец вымотанный Скороход — оказались на краю огромного утеса, у подножия которого расстилался Пылающий Испод.

Испод лежал далеко-далеко внизу. Бесконечный поток лавы, происхождения которого никто не знал, выбрасывал вверх мощные языки пламени; все застилал дым, и дальше чем на два фута ничего не было видно.

— Хорошо, — сказал я Скороходу. — Что теперь?

Я держал руку на кольце, стараясь стянуть его — в надежде, что теперь, когда оно оказалось в месте назначения, проклятое колечко сдастся без боя. Увы, оно вело себя как обычно.

— Надо бросить кольцо, — спокойно сказал Скороход.

— Ну да, только вышла небольшая накладка — кольцо, кажется, не хочет мне подчиняться.

— Это меня не удивляет.

— Зато удивляет меня! — отвечал я, утирая со лба пот. — Послушать тебя, так все просто! Приди к Пылающему Исподу, брось колечко, и все в порядке! А как я его сниму?

— Кольцо снимется только тогда, — сказал Скороход, — когда остановится сердце того, кто его носит.

— Что? — Я почувствовал, как вся кровь, которая не прилила кой-куда, стучит у меня в висках. — Ты хочешь сказать, я умру? — Тут я понял, что, похоже, когда Бубо умер, кольцо упало через штанину в траву, где я его и нашел. — Что ж ты раньше-то не сказал? Я что, должен убить себя? Какая мне с того польза?

— Есть… другой путь, — сказал Скороход.

— Хорошо! Отлично! Какой же? — Я не помнил себя от радости.

Скороход достал ножик, на вид очень острый.

— Режь его.

Я взял нож, повертел в руке. Ну да, очень острый.

— Он сможет перерезать кольцо? — с сомнением спросил я.

— Нет, кольцо ничем не разрежешь.

Как вам известно, я не так уж и глуп. Поэтому сразу понял, к чему он клонит. И постарался подавить зародившуюся панику.

— То есть ты хочешь сказать, что мой выбор… Смерть… или жизнь, лишенная всяких радостей?

— Взгляни на все это по-другому, — предложил Скороход, стараясь добавить в голос сочувствия. — За прошедшее время твой дружок получил столько внимания, сколько не получил бы за целую жизнь. Неужели этого не достаточно?

— Нет! Конечно нет. А я…

— Мое!

Неожиданно прозвучавший скрипучий голос застал нас врасплох. Стоя на краю обрыва, мы повернулись, и я едва мог поверить своим глазам.

К нам подходил Бубо, его голова так и была наклонена под неестественным углом — ведь петля ловушки сломала ему шею. Но он, похоже, не понимал, что умер. Кожа Бубо по цвету напоминала свернувшееся молоко и пахла примерно так же. Глаза, абсолютно черные, были широко раскрыты, а зубы гнили прямо во рту. Он подходил все ближе, и его кулаки сжимались и разжимались, словно он пытался что-то схватить.

— Моя прелесть! Моя! — кричал он, а звук получался, как у чирикающего птенца.

— Не шевелись, — сказал мне Скороход. — Он пришел за кольцом.

— Если он сможет снять его с меня каким-нибудь другим способом, кроме тех, что ты перечислил, так пусть забирает!

— Нет! Разве ты не понимаешь? Если темный плетельщик, который создал это кольцо, получит его, все женщины в мире будут в опасности!

— Я куплю им всем пояса верности на замочках! Очень хорошенькие! — Я дергал упрямое кольцо. — Ну же! Твой старый друг хочет забрать тебя! Давай!

— Живой труп! — с вызовом обратился Скороход к существу, бывшему не так давно Бубо. — Ты меня не испугаешь!

Он потянул из ножен свой меч.

Бубо не стал ждать. Он взмыл в воздух, словно ничего не весил, приземлился прямо на плечи Скорохода и зажал его голову ногами. Быстро вильнув бедрами, он сломал Скороходу шею. Тело Скорохода упало, словно мешок с картошкой, вместе с мечом, который он так и не успел вытащить.

Я начал пятиться, но особо отступать было некуда.

— Не подходи! — испуганно крикнул я, угрожающе подняв посох. Один его конец был оснащен лезвием, но я усомнился, что оно поможет мне против существа, которое и так уже умерло.

— Не подходи, или я… я…

Честно говоря, я даже не представлял, что бы я против него сделал. Бубо, со своей стороны, решил не дожидаться продолжения фразы. Взвизгнув, он прыгнул ко мне, завывая в полете:

— Верни его мне! Моя прелесть! Мое колечко! Мое! Мое!

Бедняга то ли не понимал, где мы находимся, то ли в неживом состоянии, отягощенном навязчивой идеей, ему было все равно. Он налетел на меня, вырвал посох из моих рук, толкнул, и вдруг у меня под ногами не оказалось ничего — только бездна, полная огня и смерти.

Мы полетели вниз, в дым, но всего в нескольких футах ниже обнаружился каменистый выступ, которого я не заметил раньше. Я упал, покатился и изо всех сил вцепился руками в край выступа, повиснув в воздухе.

Бубо держался за мою левую ногу.

Я пытался спихнуть его, пинаясь правой, но это была как раз хромая нога, а она у меня слабосильная. Бубо, кажется, ничего не понял. Он полез по моей ноге выше и — о боги, на помощь! — просунул руку в мои штаны. Холодная влажная рука карлика сомкнулась вокруг кольца, и в результате мое мужское достоинство оказалось единственным средством его спасения.

— Мое! — завывал он, крепко держась за кольцо. — Мое! Мое!

Это было уже слишком.

Моя голова мне отказала.

Сердце мое остановилось.

Я умер.

На миг.

И тут же почувствовал, как меня рывком возвратили к жизни. Мир все еще вертелся вокруг с бешеной скоростью, когда я понял, что упал — на очередной выступ скалы. Из-за дыма было не видно, что поверхность каменной стены не такая уж гладкая.

Внизу я услышал крик и выглянул из-за края уступа, спасшего мне жизнь. Бубо оказался не столь везучим. Смерть, даже непродолжительная, дала мне возможность освободиться от кольца, а заодно и от Бубо. Я видел, как он по спирали летит вниз, вниз, выкрикивая:

— Оно вернулось! Моя прелесть ко мне вернулась!

Он кувыркался в полете, не сознавая, похоже, что происходит. Я слышал, как удаляется его крик, а потом вдруг взметнулось пламя — это Бубо вместе с кольцом упал в лаву. Где-то (наверное, в моем воображении) я услышал наполненный злобой вой — кольцо плавилось в жаркой топке Пылающего Испода… и, по мне, там им обоим — кольцу и Бубо — самое место.

Немало времени мне понадобилось, чтобы медленно, при помощи рук и ног, взобраться обратно на край утеса. Скороход по-прежнему лежал там же, где и лежал, — и такой же мертвый, словно полено. Я его обыскал, забрал, что было ценного, и спихнул тело с утеса. Мне оно было нужно не больше, чем ему самому, и я не видел причины оставлять его лежать на земле.

Обессиленный, я подался назад к пещере, потому что больше податься мне было некуда. Я не знал, будет ли Шейри меня дожидаться, к тому же тогда меня это мало заботило. Мне просто хотелось отыскать место, где можно было бы завалиться запросто и лежать без движения.

Путешествие обратно в Утомительный лес оказалось гораздо беднее на приключения, чем путь к Пылающему Исподу. Могу только заметить, что все создания, которых привлекало мое общество, когда я владел кольцом, теперь, когда я с ним расстался, мне не докучали. Этот факт — лучшее доказательство того, почему меня не надо брать с собой в полные опасностей приключения. Какую бы драгоценность нам ни довелось обрести, как только я почую угрозу для своей жизни, то немедленно отдам все ценности первому, кто потребует. Не так много есть на свете сокровищ — да и вообще вещей, — за которые я согласился бы умереть. Конечно, если можно действовать хитростью, я еще попытаюсь, но если мне к горлу приставить меч или заставить меня сражаться с превосходящими силами за обладание чем бы то ни было — ну его к демонам, это что бы то ни было.

По дороге обратно я не мог не задуматься вот над чем — как это меня угораздило ввязаться в приключение такого рода. По натуре я отнюдь не бесстрашный, а совсем наоборот. По мне, так чем меньше приключений, тем лучше.

Почему же, спросите вы, я так не люблю приключения?

Ответ прост: я боюсь, что меня убьют.

А что? Этим все и кончается, не так ли? На своем веку я много чего пережил: безумных птицекрылых тварей всяких мастей, военачальников, съехавших с катушек королей ледяного севера, атаку стада единорогов, смертельное нападение величайшего из героев… Мне удалось сохранить крепкую связь головы с телом главным образом благодаря верной стратегии и некоторому везению… ну хорошо, большому везению. Но как долго я мог надеяться, что везение не покинет меня? Ведь так не может продолжаться всегда… и не хотелось бы мне оказаться поблизости от опасности, когда везение мое вдруг кончится.

Конечно, я ухожу от темы, но не могу не сказать: доводилось ли вам замечать, что после того, как кто-либо умер, оставшиеся в живых вдруг объявляют себя главными знатоками последней воли усопшего? "Бедный Джон хотел лежать в дубовом гробу". "О да, Тимоти хотел, чтобы я позаботился о его любимой сабле". "Ну конечно же, бедный Брайан ничего так не желал, кроме как чтобы мы надрались после его смерти, обобрали труп, четвертовали его, а четвертушки раздали бы четырем больным сифилисом проституткам в разных концах королевства, потому что шутник Брайан и сам поступил бы подобным образом и, конечно, немало бы ржал над такой шуткой".

Что касается меня, я никогда не осмеливаюсь выступать от имени покойного, потому как вполне уверен — в конце концов все хотят одного, а именно остаться в живых. Важнее всего то, что происходит со мной, пока я жив. Что случится после того, как я умер, — какое мне дело? Подозреваю, что всякий умерший со мной согласится. Других вариантов что-то не видно. Если и есть жизнь после смерти, усопшие слишком заняты — либо гуляя по райским кущам, либо поджариваясь на адском огне, — и им некогда волноваться о том, что там творится в покинутом ими мире, а если ничего подобного нет, тогда понятно, что вся проблема имеет чисто академический интерес. "Имярек хотел, чтобы было вот так". И помыслить невозможно, сколько надо спеси, чтобы такое вымолвить, и однако все так говорят и делают. И те же самые господа будут глядеть на меня сверху вниз, потому что я настолько невоспитан, что хочу оттянуть, насколько возможно, тот неотвратимый момент, когда те, кто меня переживет, будут иметь повод предложить: "Давайте-ка отрубим ему голову и по-быстрому погоняем ее вместо мяча по полю — ведь Невпопад и сам бы этого хотел".

Прошу прощения за такие длинные отступления. Я пишу о том, что со мной было в юности, а теперь я уже несколько старше… это меня и самого озадачивает, ведь я и подумать не мог, что протяну так долго, да и вообще сколько-нибудь. Нынче и по утрам жарче и по ночам холоднее, а внимание мое стало куда как более рассеянным. Буду очень благодарен, если вы простите старому болтуну его недостатки.

Ну так вот, в течение долгих дней по дороге назад в пещеру я все раздумывал над своим странным положением. Ей-ей, забавно все это. Есть люди, которые все бы отдали за приключение, но они живут и умирают в тиши и спокойствии. Я же не стал бы возражать, чтобы меня оставили в покое, однако то и дело попадаю в разные передряги. Кажется, жизнь любит над нами шутить… или издеваться, как в моем случае.

У самой пещеры я попытался понять — там ли Шейри или же она решила пожить в одиночестве где-нибудь в другом месте? Еще на подходе я обратил внимание, что небо потемнело. Похоже, это дурной знак — Шейри все-таки погодная плетельщица; однако буря могла зародиться и сама по себе. Могло быть и так, что плетельщица пребывала не в духе и ее дурное настроение отражалось в небесах. Не хочу, чтобы вы решили, будто я только о себе и думаю или считаю свою персону такой уж важной. В конце концов, еще недавно я рассуждал о спеси людей, меня окружающих, и вот теперь стою и думаю, как от меня может зависеть погода. Было бы совсем уж смешно, если бы шансы не оказались хотя бы примерно равными.

Возможно, я забыл вам сказать о том, что чаще бываю прав, чем ошибаюсь, особенно если дело касается оценки надвигающихся неприятностей. Но тогда я очень устал, стер ноги и был готов скорее рискнуть встретить гнев юной волшебницы, чем провести очередную ночь в одиночестве.

До сего дня я спрашиваю себя, почему меня это беспокоило. Наверное, у меня была какая-то причина — иначе зачем бы я стал искать общества плетельщицы. Может быть, мне просто надо было с кем-нибудь перемолвиться словом, и я, как большинство разумных существ, стремился оказаться среди себе подобных. Или, что более вероятно, рядом с человеком, с которым можно общаться, у меня было бы меньше времени предаваться собственным мыслям. Чем больше времени я проводил с другими, тем меньше мне нужно было оставаться наедине с собой.

Как выяснилось, решал тогда вовсе не я.

Я подошел к пещере, кутаясь в плащ — погода совсем испортилась.

— Шейри! — позвал я, стараясь перекричать ветер.

Если и есть предчувствие, которым я наделен, так это предчувствие надвигающейся опасности. Поэтому я успел уклониться, когда молния ударила в дерево всего за фут от меня. Деревце было тонкое, и молния его расщепила, а я плюхнулся прямо в грязь, пытаясь отползти в сторону. Сначала я подумал, что это случайность, но тут же понял, как глупо было на такое надеяться. Если связываешься с заклинательницей погоды и если есть хоть малейшее подозрение, что она может быть чем-то недовольна, любой удар молнии становится подозрительным… особенно такой, который едва не угодил в тебя самого.

Воздух пах гарью, и у меня на затылке волосы встали дыбом. Помня, что молния бьет обычно в высокие предметы, я решил пока не вставать и на всякий случай еще раз крикнул:

— Шейри! Ты там? Это ты?

Сначала не было никакого движения, а потом я увидел, как знакомая фигура плетельщицы медленно появляется из пещеры. Шейри стояла на пороге каменного убежища, и казалось, что тени протянулись от нее во все стороны и закрыли вход. Хотя был день, небо над нами стало черным как смоль. Ветер рвал облака в клочья. Мне даже показалось, что облака образуют какие-то фигуры — драконов, великанов, чудовищ самых разнообразных видов. Мне даже померещилось, что каждый из них был зол именно на меня.

— Шейри?

— Конечно, это моя работа, — заявила она.

— У нас что, неприятности?

— Неприятности? — Кажется, она была потрясена моей глупостью — ведь я никак не мог понять, из-за чего она разозлилась. — И у тебя хватает наглости спрашивать? Думаешь, я совсем дура? Думаешь, я все забыла?

— Признаться, не совсем понимаю, — начал я осторожно. — Из-за чего ты так…

— Ты воспользовался моей беспомощностью, свинья!

— А, вот ты о чем.

— Да, о том! А что, ты думал, меня расстроило?

Ее руки задрожали от едва сдерживаемой ярости.

Хотя мне не видны те нити, которые плетельщики вьют из погоды, я понял, что именно их-то она и собирает, чтобы устроить очередной шквал.

Я решил, что Шейри ко мне несправедлива.

— Погоди-ка! — сказал я ей и даже встал, опираясь на посох. Это было равносильно самоубийству, но я подумал, что если сейчас не покажу силу, то в любом случае проиграю. — Прости, но, помнится, ты мне особого выбора не оставила. — Она страшно покраснела, но я продолжал говорить: — Это я-то воспользовался твоей беспомощностью? Из моего положения, по большей части горизонтального, мне показалось, что это ты мною пользовалась, как хотела. И мои чувства ничуть тебя не заботили.

Это явно был неправильный ход, потому что тучи над головой столкнулись и воздух вокруг снова пронзили молнии. Я завертелся на месте, хромая правая нога подогнулась, и я почти что повис на посохе, а воздух надо мной потрескивал и взрывался всполохами света и жара. Когда все кончилось, я отчаянно заморгал, пытаясь вновь обрести зрение. Как только в глазах у меня прояснилось, я заметил, что край моего плаща, который волочился по земле, почернел — вот как близко в этот раз ударила молния.

— Твои чувства? Твои чувства! — кипятилась Шейри. — Да нет у тебя никаких чувств, ты бессердечное чудовище! Ты до того дошел… ты не погнушался даже заклинанием, чтобы соблазнить меня…

— Ты так думаешь? — спросил я. — Хочешь — верь, Шейри, хочешь — не верь, но не все, что случается в мире, имеет к тебе отношение. Да, тут без волшебства не обошлось, не стану тебя обманывать. Но было все по-другому.