Знаменитый клиент

— Я вижу наши намерения совпадают, мисс Винтер.

— Я готова сдохнуть, чтобы помочь вам разделаться с ним, — сказала наша гостья с неистовой злобой. На ее белом застывшем лице и в сверкающих глазах отразилась такая глубокая ненависть, на которую бывает способна только женщина. — Вам незачем копаться в моем прошлом, мистер Холмс, никакого проку в этом нет. Но такой, какой я стала сейчас, меня сделал Адельберт Грюнер. Если б я только могла добраться до него, ах, если бы могла отправить его в преисподнюю вслед за его жертвами! — Она потрясла перед собой кулаками.

— Вы знаете, как обстоит дело?

— Порки Шинвел мне все рассказал. Он нашел еще одну глупую дурочку и хочет теперь на ней жениться, ну а вы хотите ему помешать. Вам, наверное, много чего известно об этом негодяе. Ни одна порядочная девушка не пойдет с ним под венец, если она, конечно, в своем уме.

— К сожалению, она не в своем уме. Она его страстно любит. Что бы ей о нем ни говорили, она и знать ничего не хочет.

— И об убийстве говорили?

— Да.

— Э-э, да у нее видать крепкие нервы.

— Она считает, что его оклеветали.

— Да разве нельзя предъявить доказательства?

— А вы сможете помочь нам в этом?

— Помочь вам? Вот если бы я пришла к ней и рассказала, что он со мной сделал…

— И вы пойдете на это?

— Пойду ли я? Конечно, да!

— Что ж, стоит попытаться. Но имейте в виду, что барон рассказал ей почти обо всех своих грязных делах и получил прощение, так что, думаю, леди не захочет возвращаться к этому разговору.

— Я докажу, что он рассказал ей далеко не все, — сказала мисс Винтер. — Я сама мельком видела одно или два убийства, и это если не считать того, что наделало столько шума. Он, бывало, говорил, что кто-то стоит у него на пути, а спустя месяц спокойно смотрел мне в глаза и заявлял, что тот человек умер. Это была не пустая болтовня, нет. Но я почти ничего не замечала, да, да, потому что любила его. Что бы он ни делал, я во всем с ним соглашалась, так же, как эта бедная дурочка. Вот только одна вещь поразила меня. Если бы, черт возьми, его лживый язык не стал тогда оправдываться и утешать меня, я ушла бы от него в ту же ночь. Эта книга, коричневая книга в кожаном переплете с замочком и с его золоченым вензелем на обложке. Думаю, он немного выпил в ту ночь, а то он не показал бы ее мне.

— Что это была за книга?

— Говорю вам, мистер Холмс, что этот человек собирает женщин, как собирают бабочек и мотыльков, да еще гордится этим. Все они, все эти загубленные души — в этой книге. Фотографии, имена, каждая подробность — отвратительная вещь! Ни один мужчина, каким бы подонком он ни был, не смог бы додуматься до такого. Вот какая это книга. Если у него хватило ума, он, конечно, унес ее из дома. Но нет, что об этом говорить, вряд ли она вам поможет, да и как вы ее достанете.

— Где она находится?

— Откуда мне знать, где она теперь? Ведь я ушла от него больше года назад. Но я знаю, где он ее держал. Он же педант и чистюля, так что, может быть, она все еще там, у него в кабинете, в старом бюро. Вы знаете его дом?

— Я был у него в кабинете, — сказал Холмс.

— Вот как? Да вы, я вижу, расторопны, мистер Холмс, если учесть, что взялись за дело только сегодня утром. Может, дорогой Адельберт встретил на этот раз достойного соперника. В холле — где в стеклянном шкафу между окнами хранится китайская посуда — за его столом есть дверь. Она ведет в рабочий кабинет — маленькую комнатку, где он держит свои бумаги и личные вещи.

— Он не боится грабителей?

— Адельберт не трус. Худший враг о нем такого не скажет. Но он хитер. Ночью там сигнализация, да и что там делать грабителям? Разве что забрать всю эту странную посуду.

— Ничего хорошего, — сказал Шинвел Джонсон с видом знатока. — Ни один скупщик краденого не позарится на товар, который нельзя ни переплавить, ни продать.

— Вы правы, — сказал Холмс. — Так вот, мисс Винтер, я хотел бы, чтобы вы зашли ко мне завтра в пять часов вечера, а я к тому времени успею подумать, нельзя ли нам будет как-нибудь повидать леди. Я чрезвычайно признателен вам за участие. Мои клиенты не поскупятся…

— Только не это, мистер Холмс! — воскликнула девушка. — Я помогаю вам не ради денег. Дайте мне втоптать в грязь этого человека, дайте мне наступить на его мерзкое лицо, и я отдам за это все свои сбережения. Вот моя цена. Завтра и когда угодно, пока вы идете по его следу, я буду с вами. Порки скажет, где меня найти.

Я встретился с Холмсом на следующий день, когда он обедал в том же ресторане на Стрэнде. Он только пожал плечами, когда я спросил его, как прошла встреча, а затем описал события минувшего дня. Я привожу его рассказ, слегка смягчив бесстрастное сухое изложение.

— Добиться свидания было нетрудно, — сказал он, — леди упивается тем, что показывает дочернюю покорность в разного рода мелочах, пытаясь искупить свою вину за тот разрыв отношений со своим отцом, который был вызван ее помолвкой. Генерал известил меня по телефону, что все готово к нашему приходу, и в это время, как и было условлено, подоспела мисс Винтер, так что в половине шестого кэбмен высадил нас на Беркли-сквер 104, около дома, где проживает старый солдат. Это одна из тех ужасных лондонских построек, на фоне которых даже церковная архитектура кажется фривольной. Лакей провел нас в гостиную, завешенную желтыми гардинами, где нас ожидала леди: скромная, замкнутая, такая же непоколебимая и далекая, как вершина заснеженной горы.

Не знаю, как вам описать ее, Ватсон. Быть может, вам удастся увидеть ее до того, как мы закончим это дело, и вы составите о ней собственное мнение. Она наделена какой-то неземной красотой, свойственной людям, безумно преданным своим идеалам, чей разум оторван от мирских забот. Такие лица я видел на картинах средневековых мастеров. Не могу себе представить, как этот негодяй мог касаться ее своими гнусными лапами. Он и она — две крайности: животное и добродетель, пещерный человек и ангел. На вашей памяти еще не было более грязного дела.

Конечно, она знала, зачем мы пришли. Барон Грюнер не терял времени даром и успел отравить ее сознание и настроить против нас. Я думаю, приход мисс Винтер озадачил ее, но, тем не менее, она не подала виду и знаком предложила нам сесть, как преподобная аббатиса указывает свое место двум прокаженным попрошайкам. Если вы когда-нибудь вздумаете заважничать, мой дорогой Ватсон, навестите мисс Виолетту де Мервиль.

— Ваше имя мне хорошо знакомо, мистер Холмс, — сказала она ледяным голосом. — Насколько я понимаю, вы пришли, чтобы оклеветать моего жениха, барона Грюнера. Я согласилась встретиться с вами лишь потому, что меня попросил об этом отец, и хочу предупредить вас заранее: все, что вы мне скажете, не будет иметь ни малейшего значения.

Мне было жаль ее, Ватсон. На мгновение я представил себе, что она моя собственная дочь. Вы знаете, я не часто бываю красноречив и привык работать головой, а не сердцем, но, право, я умолял ее такими теплыми словами, какие только мог отыскать в своей душе. Я обрисовал ей то ужасное положение, когда женщина начинает постигать истинный характер мужчины лишь после того, как становится его женой, когда она обречена покорно сносить ласки кровавых рук и распутных губ. Я не щадил ее, я говорил ей про стыд, ужас, душевные страдания, безнадежность такого положения, но все мои пылкие слова не окрасили ни единым оттенком ее щеки цвета слоновой кости, и ни малейшего волнения не отразилось в ее отрешенных глазах. Я вспомнил, что барон говорил мне о гипнозе. В самом деле, можно было подумать, что эта девушка парила над землей, одержимая какой-то восторженной мечтой. В ее ответе все еще не было ничего определенного.

— Я терпеливо слушала вас, мистер Холмс, — сказала она, — но как я и говорила, вам не удалось меня переубедить. Я отдаю себе отчет, что мой жених Адельберт провел бурную жизнь и, случалось, навлекал на себя и ожесточенную ненависть, и самую несправедливую клевету. Вы лишь последний из многих, кто пытается опорочить его передо мной. Возможно, вы желаете мне добра, хотя я думаю, что вы попросту платный агент, которому все равно, на кого работать. В любом случае, я хочу, чтобы вы поняли раз и навсегда: я люблю его, и он любит меня, и мнение всего света значит для меня не больше, чем щебет птиц за окном. Если его благородной душе в какой-то момент и пришлось упасть, то, может быть, я специально ниспослана ему, чтобы поднять ее до истинной, недосягаемой высоты. Однако, — тут она посмотрела на мою спутницу — мне не совсем ясно, кто эта молодая леди?

Я уже готов был ответить, как мисс Винтер ворвалась в наш разговор, словно вихрь. Если вы когда-нибудь видели, как соприкасаются лед и пламень, то вы можете себе представить этих двух женщин.

— Я скажу вам, кто я такая, — воскликнула она, подпрыгнув на своем стуле. Вспышка гнева искривила ее губы. — Я его последняя любовница. Я одна из сотен, которых он соблазнил, обесчестил и выбросил на мусорную свалку, и с вами он сделает то же самое. Да только ваша-то свалка больше походит на могилу и, может, это к лучшему. Я говорю вам, вам, глупая женщина, что если вы выйдете за него замуж, то он погубит вас, разобьет сердце или свернет шею — одно из двух. Я говорю это не из любви к вам, потому что мне совершенно наплевать, что с вами будет, но из ненависти к нему, из желания досадить ему и сделать с ним то же, что он сделал со мной. И не смотрите на меня так, моя милочка, может быть, для вас это закончится еще хуже, чем для меня.

— Я предпочла бы не обсуждать подобные вещи, — сказала холодно мисс де Мервиль. — Хочу, чтобы вы знали, что мне известно о тех трех случаях в жизни Адельберта, когда он запутался в своих отношениях с женщинами, но я искренне верю его чистосердечному раскаянию.

— Три случая! — закричала мисс Винтер, — Дурочка! Невообразимая дурочка!

— Мистер Холмс, прошу вас, закончим наш разговор, — произнес ледяной голос. — Я подчинилась воле моего отца и встретилась с вами, но не заставляйте меня выслушивать бредни этой особы.

Мисс Винтер рванулась вперед, готовая разразиться проклятиями, и, если бы я не схватил ее за запястье, она вцепилась бы в волосы доведенной до безрассудства леди. Я потащил ее к двери и с облегчением вздохнул, когда усадил ее в кэб, радуясь, что мне удалось избежать скандала. Мисс Винтер была вне себя от бешенства. В какой-то степени и я был взбешен, Ватсон, поскольку испытал неописуемую досаду от спокойного равнодушия и надменной вежливости женщины, которую мы пытались спасти. Теперь вы знаете, как обстоит дело, и, очевидно, я должен продумать наши дальнейшие действия, раз первый шаг оказался неудачным. Я буду держать с вами связь, возможно, вам придется принять участие в игре, хотя не исключено, что в следующем акте спектакля задавать тон будем уже не мы.

Так и случилось. Они нанесли свой удар, вернее он, ибо я никогда не смогу поверить, что леди имела к этому какое-то отношение. Думаю и теперь я мог бы показать ту самую мостовую, где стоял в тот момент, когда взгляд мой упал на рекламную афишу, и внезапная острая боль пронзила мое сердце. Это произошло два дня спустя после нашей последней встречи, между Гранд-отелем и Чаринг-Кросским вокзалом, где одноногий газетчик выставлял свой товар, на желтых страницах которого чернел зловещий заголовок:

«Разбойное нападение на Шерлока Холмса»

Некоторое время я стоял ошеломленный. То, что произошло потом, перепуталось в моей памяти: и то, как я выхватил газету, и то, как меня пытался остановить продавец, которому я даже не заплатил, и то, как я каким-то образом оказался у дверей аптеки, где наконец смог прочесть роковое сообщение. Заметка гласила:

«Мы с прискорбием узнали, что мистер Шерлок Холмс, известный частный детектив, сегодня утром стал жертвой разбойного нападения, которое имело для него опасные последствия. Мы не располагаем точными подробностями, но инцидент, по-видимому, произошел около двенадцати часов на Риджент-стрит возле Кафе-Рояль. Нападение совершили двое мужчин, вооруженных палками, и в результате нанесенных побоев мистер Холмс получил ранения, которые врачи оценивают как самые серьезные. Сначала он был доставлен в Чаринг-Кросскую лечебницу, но настоял на том, чтобы его перевезли в его квартиру на Бейкер-стрит. Злоумышленники, напавшие на мистера Холмса, производили впечатление весьма приличных джентльменов. Им удалось скрыться от глаз свидетелей в помещении Кафе-Рояль, откуда они вышли через черный ход на Гласхаус-стрит. Несомненно, они принадлежали к тому преступному братству, которому деятельность и изобретательность мистера Холмса так часто доставляет столько хлопот».

Нужно ли говорить, что, не успев дочитать заметку, я вскочил в двуколку и помчался на Бейкер-стрит. Там я застал известного хирурга сэра Лесли Оксшотта, чья небольшая карета стояла на обочине.

— Непосредственной опасности для жизни нет, — сказал он, — две рваные раны на голове и значительные побои. Пришлось наложить несколько швов. Я ввел морфий и теперь главное — покой, однако несколько минут беседы ему не повредят.

Я неслышно прошел в затемненную комнату. Раненый бодрствовал, и в его хриплом шепоте я расслышал свое имя. Штора была на три четверти приспущена, но случайный солнечный луч осветил забинтованную голову Холмса. Темно-красное пятно просочилось через белую полотняную повязку. Я сел рядом в моим другом и склонил к нему голову.

— Все в порядке, Ватсон, — еле слышно пробормотал он, — что вы так… смотрите? Я не так плох, как кажется.

— Благодарите Бога!

— Как вы знаете, я немного фехтую. Обороняясь, я применил несколько приемов, но одолеть двоих мне было не по силам.

— Что я могу сделать, Холмс? Ведь этих разбойников натравил на вас проклятый барон. Скажите только слово, и я выведу его на чистую воду.

— Дорогой Ватсон, мы ничего не сможем поделать, пока полиция не выйдет на него, но они хорошо замели следы, будьте уверены. Подождите немного, у меня есть кое-какие соображения. Первое, что нам нужно предпринять — преувеличить тяжесть моего состояния. Они придут к вам за новостями. Придумайте что-нибудь вроде контузии, бреда, — на ваш вкус. Не бойтесь переусердствовать.

— Но сэр Лесли Оксшотт?

— О, о нем не беспокойтесь. Он увидит меня в худшем состоянии. Об этом я позабочусь.

— Что-нибудь еще?

— Да. Скажите Шинвелу Джонсону, чтобы он спрятал мисс Винтер. Те красавцы теперь будут охотиться за ней. Им, конечно, известно, про нее. Если они осмелились напасть на меня, то, вполне вероятно, с ней могут обойтись не лучшим образом. Все это необходимо сделать сегодня же вечером.

— Я отправляюсь немедленно. Что еще?

— Положите на стол трубку и туфлю с табаком. Хорошо. Заходите утром, обсудим наши планы.

Я встретился с Джонсоном в тот же вечер и попросил его отвезти мисс Винтер в какой-нибудь тихий пригород, где она могла бы затаиться, пока не минует опасность.

В течение шести дней все были в полной уверенности, что Холмс находится на грани жизни и смерти. Бюллетени были самые угрожающие, а в газетах то и дело появлялись зловещие заметки. Мои постоянные визиты убеждали меня, что на самом деле все не так уж серьезно. Выносливый организм и воля Холмса творили чудеса. Временами у меня были подозрения, что он поправляется гораздо быстрее, чем мне кажется. Удивительная скрытность была отличительной чертой его характера, и хотя она не раз приводила к печальным последствиям, даже мне, его ближайшему другу, приходилось только догадываться, какие мысли возникали у него в голове. Он довел до крайности аксиому, что самый опасный интриган тот, кто плетет интриги в одиночку. Я был ближе к нему, чем кто бы то ни было, но, тем не менее, всегда осознавал, что между нами лежит огромная пропасть.

На седьмой день швы были сняты, но несмотря на это, вечерние газеты опубликовали сообщение о рожистом воспалении. Там же появилась заметка, которую я был обязан, хотелось мне того или нет, показать моему другу. В ней говорилось, что среди пассажиров парохода «Руритания» компании Кьюнард[8], который в пятницу отправляется из Ливерпуля, будет находиться барон Адельберт Грюнер, чьи финансовые дела вынуждают его обосноваться в Соединенных Штатах еще до свадьбы с мисс Виолеттой де Мервиль, единственной дочерью и прочее и прочее. Холмс выслушал эти новости с холодным вниманием и сосредоточенным выражением лица, и я понял, что для него это был сильный удар.

— Пятница! — воскликнул он. — У нас есть только три дня. Кажется, негодяй собрался свернуть с опасной дороги. Но, черт меня побери, Ватсон, ему это не удастся! Я хочу, чтобы вы кое-что сделали для меня.

— Я здесь для того, чтобы вы располагали мной, Холмс.

— В таком случае посвятите следующие двадцать четыре часа интенсивному изучению китайской керамики.

Мой друг не дал мне никаких объяснений, и я ни о чем не спросил. Долгий опыт научил меня беспрекословно повиноваться его воле. Я вышел из квартиры и направился вдоль по Бейкер-стрит, теряясь в догадках, во имя чего я должен выполнять такую странную просьбу. Наконец я свернул на Сент-Джеймс-сквер, в Лондонскую библиотеку к своему другу Ломаксу, который работал там и оттуда отправился к себе домой с увесистым томом под мышкой.

Говорят, и адвокат, зазубривший свое дело настолько старательно, что без труда может допросить любого свидетеля, уже через неделю способен забывать обо всем. Разумеется, теперь я не стал бы изображать из себя специалиста по части фарфоровых изделий, но тогда весь вечер и всю ночь, а также все следующее утро с небольшими перерывами для отдыха я поглощал сведения и запоминал имена. Я узнал автографы знаменитых художников-декораторов и секреты циклических дат[9], изучил фабричные клейма периода Хун-у, шедевры времен правления Юнлэ и росписи Тан-ина, познал великолепие изделий первобытной эпохи Сун и Юань[10]. Впитав нужную информацию, я пришел к Холмсу на следующий вечер. Он уже встал с постели, о чем нельзя было догадаться, читая официальные сообщения, и расположился в своем любимом кресле, подперев рукой перевязанную голову.

— Если верить газетам, — сказал я, — вы при смерти.

— Это тот самый эффект, на который я рассчитывал, — ответил он. — Итак, Ватсон, вы выучили свой урок?

— По крайней мере, я приложил все усилия.

— И вы можете поддержать осмысленный разговор на эту тему?

— Думаю, что могу.

— Тогда передайте мне маленькую коробочку, что стоит на камине.

Он открыл крышку и вынул оттуда небольшой предмет, аккуратно завернутый в кусок материи великолепного восточного шелка. Затем он развернул ткань и извлек на свет маленькое изящное блюдце прекраснейшего темно-голубого цвета.

— С этим нужно обращаться очень острожно. Перед вами подлинный экземпляр фарфора периода династии Мин[11]. На аукционе Кристи никогда не видели ничего подобного. Полный набор такой посуды стоил бы целое состояние, и, в сущности, весьма сомнительно, что подобный сервиз можно найти за пределами императорского дворца в Пекине. Один вид этого блюдца может свести с ума любого коллекционера.

— Что я должен с ним делать?

Холмс протянул мне визитную карточку, на которой было написано: «Доктор Хилл Бартон, Халф-Мун-стрит 369».

— Это ваше имя на сегодняшний вечер. Вы отправитесь к барону Грюнеру. Я немного знаю его привычки и думаю, что в половине девятого он будет свободен. В письме вы заранее предупредите его, что хотите встретиться и что принесете с собой предмет из совершенно уникального сервиза эпохи династии Мин. Вы представитесь врачом, так что эта роль вам удастся без труда, и скажете, что вы коллекционер, и что к вам в руки попал этот сервиз. Вы слышали, что барон интересуется подобными вещами и поэтому не против продать ему свой экспонат.

— За какую цену?

— Хороший вопрос, Ватсон. Вы, конечно, будете неважно выглядеть, если не сможете назвать цену собственного товара. Это блюдце досталось мне от сэра Джеймса, а он, в свою очередь, насколько я понимаю, взял его из коллекции своего клиента. Вряд ли будет преувеличением сказать, что эта вещь не имеет аналогов в мире.

— Я бы мог предложить произвести оценку у эксперта.

— Превосходно, Ватсон, просто блестяще! Сегодня вы неподражаемы. Предложите обратиться к экспертам Кристи или Сотби. Ваша деликатность избавит вас от необходимости назначать цену самому.

— Но если он не захочет меня видеть?

— Не беспокойтесь, захочет. Он самый настоящий маньяк по части собирательства, особенно если речь идет о предмете, в котором он считается признанным авторитетом. Садитесь, Ватсон, я продиктую вам письмо. Ответа ждать не нужно. Вы просто скажете, что пришли, и объясните зачем.

Письмо было составлено замечательно. Краткое и учтивое, оно способно было разжечь любопытство любого знатока. Окружной посыльный быстро доставил его по назначению, и в тот же вечер, взяв драгоценное блюдце и положив в карман визитную карточку доктора Хилла Бартона, я пустился в свое рискованное предприятие.

Превосходный дом и великолепные газоны указывали на то, что барон Грюнер, как и говорил сэр Джеймс, был человеком немалого достатка. Длинная извилистая аллея, окаймленная редким кустарником, вела к большой площадке, посыпанной гравием и украшенной статуями. Сам особняк, выстроенный южноафриканским золотым королем в дни большого бума[12], представлял собой длинное низкое строение с башнями по углам, бестолковое в архитектурном плане, но внушительное по размерам. Дворецкий, который мог бы украсить и епископскую скамью, провел меня внутрь дома и передал роскошно одетому лакею. С ним я прошел в комнату барона.

Хозяин дома стоял перед огромным шкафом, расположенным между окнами, в котором размещалась часть китайской коллекции. Он держал в руке маленькую коричневую вазу и повернулся ко мне, едва я вошел.

— Умоляю вас, доктор, садитесь, — сказал барон, — я только что осматривал свои сокровища и думал, смогу ли я в самом деле чем-нибудь пополнить такую коллекцию. Вот вещица периода Тан[13], датируется седьмым веком. Она, вероятно, заинтересует вас. Уверен, что вам не доводилось видеть более мастерской работы и более великолепной глазури. Вы принесли с собой блюдце, о котором писали?

Я осторожно развернул его и передал барону. Он сел за стол, подвинул к себе лампу, поскольку уже смеркалось, и принялся внимательно разглядывать мой товар. Желтый свет падал на его лицо, и пока он был увлечен своим занятием, я мог спокойно его рассмотреть.

Барон был удивительно красив. Его внешность вполне заслужила европейскую известность. Он был среднего роста, элегантен и ловок. Смуглое, почти восточное лицо и большие томные глаза зачаровывали. Черные с блестящим отливом волосы были недавно острижены, тщательно уложены. Можно было бы залюбоваться его правильными чертами, если бы не его рот. То был рот убийцы — жестокий, безжалостный, с прямыми тонкими губами, он походил на страшную глубокую рану на прекрасном лице. Светлая полоска кожи отделяла рот от маленьких усиков, так что выглядел он как сигнал опасности, предупреждающий о смертельной угрозе. Голос барона был на редкость приятным, а манеры в высшей степени изысканными. На вид я бы дал ему немногим больше тридцати, хотя на самом деле, как потом выяснилось, ему было сорок два года.

— Превосходно, в самом деле, просто превосходно! — сказал он наконец. — И вы говорите, что у вас есть сервиз из шести аналогичных приборов. Однако, меня приводит в недоумение, что я никогда не слышал о таком замечательном экземпляре. В Англии мне известен единственный образец равный этому, но он, конечно же, не может быть пущен в продажу. Не будет ли нескромным спросить вас, доктор Бартон, каким, образом он попал к вам в руки?

— Разве это имеет значение? — спросил я с самым беспечным видом. — Вы видите, что перед вами подлинник, а что касается его цены, то я удовольствуюсь мнением эксперта.

— Весьма загадочно, — сказал он, в то время как его темные глаза сверкнули подозрительностью, — в сделках такого рода стороны обычно стремятся узнать все заранее. Разумеется, экземпляр подлинный. В этом у меня нет никаких сомнений. Но полагаю — ибо я вынужден принимать в расчет любую возможность — впоследствии может оказаться, что у вас не было права на продажу.

— Я бы мог предоставить вам соответствующие гарантии.

— Конечно, но тогда возникает вопрос, чего стоят ваши гарантии.

— На это вам ответят мои банкиры.

— Пусть так, и все же сделка кажется мне довольно необычной.

— Вы можете принять мои условия или нет, — сказал я безразличным голосом, — вы первый, к кому я обратился, поскольку считал вас знатоком китайской керамики, но мне нетрудно будет найти других покупателей.

— Кто сказал вам, что я знаток?

— Я знаю, что вы написали книгу по этому вопросу.

— Вы читали ее?