Испанский театр

Театр Кальдерона (как и театр его предшественников — Лопе, Тирсо и Аларкона) обычно подразделяют по тематическому признаку — на исторические, философские, религиозные, бытовые комедии и т. д. Такое подразделение помогает, правда, ориентироваться в трудно обозримой продукции этих драматургов, но существу дела помогает мало. Гораздо важнее с практической и теоретической точки зрения была бы — пока еще отсутствующая — надежная жанровая классификация. Дело в том, что, несмотря на всю свободу испанской комедии национальной системы, у приверженцев этой системы все же оставалось очень четкое ощущение жанра (трагедия — комедия). И это ощущение налагало на них обязательства едва ли менее жесткие, чем на драматургов-классицистов. Без учета жанрового разнообразия испанского театра XVII века всегда есть опасность не только не понять сценическую природу пьесы, но и извратить реальное ее содержание. Например, одну и ту же тему (допустим, излюбленную в испанской драме того времени тему чести) драматурги решают по-разному, в зависимости от жанра, скрытого общим термином «комедия». Так, в пьесах, тяготеющих к трагедии, восстановление чести требует кровавой развязки («Кордовские кавалеры» Лопе де Вега, «Врач своей чести» Кальдерона); в пьесах, тяготеющих к комедии, развязка может быть самая разная, вплоть до гротескной. И, что еще важнее, в зависимости от жанра меняется самый характер разработки темы.

В наследии Кальдерона пьесы, тяготеющие к трагедии (романтики, согласно своей эстетике, называли их «драмами»), составляют наиболее интересный раздел. Именно они доставили Кальдерону всемирную славу и долгое время побуждали многих романтиков ставить его выше Лопе де Вега и чуть ли не вровень с Шекспиром. Достаточно назвать такие знаменитые произведения Кальдерона этого жанра, как «Жизнь есть сон», «Саламейский алькальд» или публикуемый в этом томе «Стойкий принц».

Философские драмы — высшее достижение Кальдерона. Именно здесь он превосходит своих предшественников и современников.

«Стойкий принц» относится к числу самых грандиозных замыслов Кальдерона. Пытаться определить принадлежность этой пьесы к той или другой категории его драм очень трудно. Тут все будет зависеть от того, на какую сторону ее многообразной проблематики обратить внимание. Знаменитый исследователь испанской литературы Менендес-и-Пелайо относил, например, «Стойкого принца» к агиографическому роду сочинений, видел в нем драматизованное «житие». Другие относили пьесу к религиозно-философским драмам, усматривая в ней прежде всего апофеоз веры, дающей человеку бессмертие. Некоторые (сейчас их едва ли не большинство) относят «Стойкого принца» к драмам чести. Дело в том, что в «Стойком принце» слито несколько тем, подпирающих и проясняющих друг друга. Из них, как кажется, наибольший интерес представляют две — тема свободы человеческого духа и тема чести. Первая связана с попыткой Кальдерона решить загадку смерти. Вторая — с решением загадки жизни.

Если оставить в стороне богословские ауто Кальдерона, то в светских пьесах религиозность Кальдерона дает только нравственную окраску развиваемым в них идеям, а вовсе не представляет собой догматических утверждений. Во многих своих драмах и комедиях Кальдерон предстает певцом свободы. Свободы, разумеется, не в современном социальном смысле, а свободы, мыслимой как самоосвобождение человека через величие его духа, характера. Свобода — в толковании Кальдерона — это свобода стоика, основанная на духовном преодолении нужды, принуждения, личных влечений. Этот идеал свободы Кальдерон особенно полно выразил в «Стойком принце». Смерть для Кальдерона не представлялась страшной, потому что духовное «я» не было для него разрушимым. Когда человек во исполнение собственной свободной воли расстается с земной жизнью, для Кальдерона это не катастрофа. Это может быть катастрофой для малодушных, цепляющихся за «короткие миги жизни».

Второй темой, получившей тщательную разработку в «Стойком принце», является тема чести. Собственно, здесь вернее было бы говорить даже не о двух темах, а о двух сторонах одной общей темы духовной свободы человека, которая начинается с победы человека над самим собой, над окружающими его невзгодами и тем самым приводит к торжеству над смертью. Без решения этой второй темы первая не имела бы смысла. Свобода человеческого духа достигается только примерной жизнью. В сущности, свобода и бессмертие (не в догматическом понимании) — это и есть славно, честно прожитая жизнь. Такая жизнь, согласно Кальдерону, приравнена к чести. В этом-то смысле и можно говорить о том, что в данном случае тема чести является лишь одной из сторон темы свободы человеческого духа.

Инфант дон Фернандо, наследный португальский принц, является воплощением этих идей Кальдерона. Кальдерон разрабатывает в пьесе подробнейшую шкалу моральных добродетелей человека и гражданина. Он намеренно ломает здесь сословные и национальные рамки. Честь в данном случае выступает как необходимое качество «всякого человека, так же как и принца, стойкого в своем рабстве». Честь — это «ось, на которой вращается не только христианский мир, но и все миры, составляющие вселенную. Честь вдохновляет все достойные и самоотверженные поступки: она трудный долг, который дает человеку самые священные права. На ней зиждется достоинство, высокое благородство человеческой жизни» (Менендес Пидаль).

Из побочных, второстепенных по значению тем, разработанных в «Стойком принце», следует отметить любовную, она выражена в схеме: король Феца — Феникс (его дочь) — Мулей — Тарудант. В основе ее решения лежит все тот же тезис свободной воли. Взаимное влечение Феникс и Мулея нарушается желанием короля, который из династических интересов желает выдать дочь за Таруданта, союзного принца. Желание отца терпит поражение. Торжествует воля влюбленных. Этот принцип лежит в основе большинства любовных комедий Кальдерона.

Многочисленные комедии Кальдерона, построенные на любовной коллизии, очень не хитры по своему содержанию. Их героями непременно являются изящный, галантный кавалер и чистая душою, остроумная влюбленная девица. В своих комедиях Кальдерон выводит нравственно здоровых, благородных молодых людей, с первого слова понимающих друг друга. Такие качества, как зависть, ревность, сомнения, возникают большей частью случайно, по опрометчивости одного из героев. Именно поэтому Кальдерон так охотно прибегает ко всяким переодеваниям, причудливым потайным дверям, подземным ходам, перепутанным письмам — словом, к тому арсеналу средств, который современники называли с уважением «lances de Calderón» («приемами Кальдерона»). Персонажам Кальдерона несвойственны низость, пошлость, бесчестность. Но им несвойственны и живые человеческие чувства. Его герои гораздо больше походят на условные маски «галана», «влюбленной», «дуэньи» и т. д.

Исключение составляют преимущественно ранние комедии Кальдерона — конца 20–30-х годов. Такие, например, как публикуемая в этом томе «Дама-невидимка», «Сам у себя под стражей» и некоторые другие. В них Кальдерон следует примеру своего учителя. Герои обладают жизненным правдоподобием, действуют не в силу авторской подсказки «извне», но в силу природной склонности чувств и побуждений. В большинстве же комедий Кальдерона (особенно более позднего периода) заметно стремление к механической мотивированности действия при обнаженной общей моральной направленности. Нравственная христианская основа, которая была свойственна комедиям Лопе де Вега и которая растворялась там в непосредственной жизненности ситуаций, лиц, характеров, в бьющем через край жизнелюбии, у Кальдерона оказалась на поверхности. Развлекательность и проповеднический морализм — почти неизбежные признаки его комедий. В этом отношении симптоматичным является роль случая в построении кальдороновских пьес. «Случай» стал у Кальдерона едва ли не основой организации комедийной интриги. Думается, что это связано с характерным для комедий Кальдерона абстрагированием главной идеи и подчинением этой идее всего механизма пьесы. Для автора важно, чтобы герой поступал так, а не иначе не в силу его внутренних побуждений, а в силу навязанной ему извне авторской мысли, поскольку именно мысль, идея является у него сюжетообразующей силой, а вовсе не характер.

Однако в смутные годы неустроенности, беспокойства за завтрашний день, переоценки всех нравственных и даже бытовых ценностей морализирующий, «утешительный» оттенок комедий Кальдерона, несомненно, зрителя привлекал. Особенно если учесть «поправение» социального состава зрительного зала. Развлекательность интриги, в построении которой Кальдерон почти не имел соперников, отнюдь не противоречила нравственному максимализму авторского задания. Напротив, растерянное от всякого рода неустройств и потрясений общество с удовольствием принимало эти «позлащенные», успокоительные пилюли.

Но возможности жанра, возникшего в испанской драматургии на основе требования подражания природе, были окончательно исчерпаны.

* * *

Заключительный период национальной драматической системы отмечен появлением на испанской сцене таланта не столько оригинального, сколько исключительного по пониманию драматургической техники и умению откликнуться на господствующие вкусы зрителя. Возник он в пору аристократизации испанского театра, когда с демократической традицией было, в сущности, уже покончено.

Таким талантом явился Агустин Морето-и-Кабанья (1618–1669). Уроженец Мадрида, выходец из богатой семьи итальянского происхождения, Морето получил обычное для людей его сословия университетское образование (в Алкала де Энаресе). Свою драматургическую карьеру он начал примерно в двадцатилетием возрасте. Превосходно образованный, с недюжинными версификационными способностями, Морето начал с подражания великим предшественникам. Особенно заметное влияние на Морето оказали Тирсо и Кальдерон. Морето принадлежит довольно много так называемых «рефундиций» (переделок) пьес учителей. Справедливости ради следует сказать, что в сценическом отношении переделки эти безупречны и нередко превосходят оригинал. Рефундиции шли по линии «отсечения» всего того, что могло показаться «лишним» зрителю уже с другим, более «возвышенным» вкусом. Морето угождал тому самому зрителю, которого проницательно разглядел еще Лопе до Вега. В комедии «Умный у себя дома» Лопе жаловался на «тысячу молодых бездельников, которые ухаживают за своей внешностью, как женщины, и которые появились на свет, чтобы стать жертвами собственных усов». Вот этот «усатый» зритель более всего ценил изящество слога и чувств, ненавидел крестьян и горожан, не переваривал подлинных страстей и по-настоящему серьезной проблематики. Морето, несмотря на несомненно критические нотки в некоторых своих комедиях, с виртуозностью, достойной лучшего применения, удовлетворял запросы нового зрителя. Иные «галаны» Морето — это даже не идеализированные герои кальдероновских комедий, а придворные «шаркуны» конца царствования Филиппа IV. Попытки Морето продолжить линию комедий Хуана Руиса де Аларкона к успеху не привели. Отчасти в этом повинен зритель, которого мало привлекало узнавание «самого себя», отчасти — сам Морето, который шел не путем углубления реалистических открытий Аларкона, а путем механическою перенесения его приемов и даже тематики в иную литературную и историческую обстановку. Лишь в нескольких комедиях Морето удается быть не просто замечательным подражателем, копиистом великих мастеров, но вполне оригинальным большим художником. К таким пьесам относятся известная его комедия «За презрение презренье» (кстати, это первая комедия Морето, с которой познакомился русский читатель еще в 1833 году) и «Живой портрет». В смысле донесения до зрителя «правды жизни» последняя комедия особенно примечательна. В ней действуют современники Морето, а не готовые маски, взятые напрокат. Отсюда и тщательная мотивировка поступков героев.

В целом же Морето довел до технического совершенства формальные свойства комедии, разработанные его предшественниками. По-настоящему нового ему сказать было нечего. На Морето завершается почти вековой путь национального испанского театра позднего Возрождения и Барокко.

* * *

Социальная база, питавшая искусство Золотого века, отошла в область прошлого. Драматургия топталась на месте. Сохранение старых схем привело к выветриванию живой основы театра. Идеалы, воодушевлявшие корифеев национального театра, стали чуждыми и непонятными. То, что было когда-то искренностью, правдой, превратилось в ходульность, условную патетику. Правдоподобие сценического действия уступило место простой занимательности сюжета. Когда-то оправданная условность сценического языка стала ощущаться как нарочитая вычурность. Произошло самое страшное, что может произойти в театре: сценическое действие перестало соответствовать восприятию зрительного зала.

Из живого организма испанская национальная драма превратилась в мертвую схему, сильно напоминавшую драматургические конструкции испанских классицистов XVI–XVII веков, пытавшихся вести борьбу с национальной драматической системой Лопе де Вега и его последователей. Стремление к ограниченной игровой площадке (особенно заметное у Кальдерона и его учеников) живо походило на единство места у классицистов, максимальная концентрация действия — на единство времени. Происходил процесс довольно быстрого приспособления национальной драматической системы к исторически иным критериям и потребностям, вернее даже не «приспособления», а почти моментальной ее подмены классицизмом, ее ассимиляции.

Эпоха романтизма воскресила испанскую драматургию Золотого века. У корифеев испанского театра училась и на них равнялась драматическая литература нового времени. Подобно Шекспиру, они зажили повой полнокровной жизнью. И мы ощущаем их как своих современников.

Н. Томашевский

Лопе де Вега

ФУЭНТЕ ОВЕХУНА

Перевод М. А. Донского

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Король дон Фернандо.[1]

Королева донья Изабелла.[2]

Дон Родриго Тельес Хирон[3] — великий магистр ордена Калатравы.

Дон Манрике[4] — великий магистр ордена Сантьяго.

Дон Фернандо Гомес де Гусман[5] — командор ордена Калатравы.

Лауренсия — дочь Эстевана.

Фрондосо — сын Хуана Рыжего.

Эстеван, Алонсо — алькальды[6] Фуэнте Овехуны.[7]

Куадрадо — рехидор[8] (член общинного совета) Фуэнте Овехуны.

Хуан Рыжий, Менго, Баррильдо — крестьяне.

Паскуала, Хасинта — крестьянки.

Ортуньо, Флорес — слуги командора.

Леонело — студент.

Симбранос — солдат.

Судья.

Мальчик.

Два рехидора — члены городского совета Сьюдад Реаля.

Крестьяне и крестьянки, солдаты, певцы и музыканты, свита.

Действие происходит в деревне Фуэнте Овехуна и других местах.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Резиденция великого магистра Калатравы в Альмагро.[9]

Явление первое

Командор, Ортуньо, Флорес.

Командор

Магистру ордена известно, Что прибыл я в Альмагро?

Флорес

Да.

Ортуньо

Заносчив он. В его года! Вам ожидать юнца невместно.

Командор

Он понял, кто с ним ждет свиданья? Фернандо Гомес де Гусман!

Флорес

Что взять с него? Ведь мальчуган!

Командор

Не имя, так хотя бы званье Мое уважить бы он мог, — Как должно встретить командора.

Ортуньо

Его сбивает с толку свора Льстецов, — да поразит их бог!

Командор

Путь к доброй славе не таков. Друзей вербует нам учтивость, Тогда как глупая кичливость Лишь умножает нам врагов.

Ортуньо

Когда бы знал спесивец грубый, Как неучтивостью своей Приводит в ярость он людей, Как на него все точат зубы, — Он прежде, чем кого обидеть, Себя бы самого убил!

Флорес

И то. Мне, право, свет не мил, Коль грубость доведется видеть. Нет, ежели ты грубиян С особой, по рожденью равной, Так с подначальными подавно Ты, знать, безжалостный тиран. Но не поверю нипочем, Что он со зла. Мое сужденье: Юнец, не знает обхожденья.

Командор

Со дня, в который был мечом, Как рыцарь, препоясан он И грудь украсил знаком славы — Крестом магистра Калатравы, Учтивость для него — закон.

Флорес

Да подождем. Все разъяснится: Вдруг очернил вас кто-нибудь?

Ортуньо

А можно и в обратный путь.

Командор

Хочу узнать, что он за птица.

Явление второе

Те же и магистр Калатравы со свитой.

Магистр

Прошу прощенья, благородный Фернандо Гомес де Гусман! Сейчас лишь от своих дворян Узнал, что здесь вы.

Командор

Да, холодный В Альмагро встретил я прием. А ждать иного был бы вправе: Мы оба служим Калатраве, Одной дорогою идем. За что ваш командор в немилость К магистру ордена попал?

Магистр

Я, право, дон Фернан, не знал И огорчен, что так случилось. Добро пожаловать! Я рад Вас заключить в свои объятья.

Командор

И эту честь могу принять я Как должное. Все подтвердят: Я друг вам и вассал вернейший, Что доказал в дни смут не раз, Когда еще ребенком вас Доверил нам отец святейший.

Магистр

Я знаю. И клянусь крестом, Что на груди мы носим оба, — Любить я буду вас до гроба И почитать вторым отцом.

Командор

Тогда я больше не пеняю.

Магистр

Как судите вы о войне?[10]

Командор

Об этом и хотелось мне Потолковать.

Магистр

Я вам внимаю.

Командор

Юный дон Родриго Тельес, Вы — великий наш магистр; Сан высокий вам доставил Доблестный родитель ваш,[11] Отказавшись в вашу пользу От магистерства, когда Восемь лет всего вам было. С тем решеньем согласились Короли и командоры, А святейший Пий Второй[12] И его преемник Павел[13] Буллами его скрепили. Было решено при этом, Что коадъюто́ром вашим Станет дон Хуан Пачеко,[14] Доблестный магистр Сантьяго. Умер дон Хуан, — и вот, Как ни молоды годами, Вы — наш вождь единовластный. Знайте же: вам честь велит Той же стороны держаться, Что и весь ваш славный род. Ваши родичи считают, Что права на трон Кастильи После короля Энрике Получил (через жену) Дон Альфонсо Португальский[15] И что мы — его вассалы. Но на тот же трон кастильский Притязают Изабелла И супруг ее — Фернандо, Арагонский принц наследный. Ваши родичи права их Склонны подвергать сомненью, Признавая лишь Хуану Как преемницу Энрике; И кузен ваш предоставил[16] Кров принцессе и защиту. Мой совет: собрав в Альмагро Кавалеров Калатравы, С бою взять Сьюдад Реаль[17]: Он — рубеж Андалуси́и И ворота на Кастилью. Многочисленного войска Не потребуется вам: Ведь обороняют город, Кроме жителей самих, Разве горсточка дворян, Что стоят за Изабеллу, Чтут Фернандо королем. И тогда бы вы, Родриго, Несмотря на юный возраст, Рты заткнули тем, кто шепчет, — Мол, для ваших хрупких плеч Этот крест тяжел чрезмерно. Поглядите, — ваши предки Указуют вам на лавры, Что они в боях стяжали; Здесь и графы Уруэнья[18], И маркизы де Вильена[19], И другие полководцы, — Столько их, что крылья славы Поднимают всех с трудом. Обнажите свой доселе Непорочно-белый меч И окрасьте вражьей кровью, — Пусть алеет, как ваш крест! Я вас назову магистром Алого сего креста Лишь тогда, когда увижу, Что и меч ваш алым стал. Два креста должно быть алых: На груди и у бедра. Увенчайте же достойно Храм непреходящей славы, Что построили отцы!