Прекрасная тьма

Калитка в ограде участка Мэйкона со стуком захлопнулась за её спиной, хотя к ней и пальцем не прикоснулись. Для неё это был не конец. Все остаются на своих местах.

Лена?

Почти сразу же начался дождь, погода по-прежнему откликалась на ее силу Созидателя, высшего существа в мире магов. Она поднялась на ноги.

Лена! Это ничего не изменит!

Воздух наполнился сотнями дешёвых белых гвоздик, искусственных цветов, пальмовых листьев и флагов с каждой могилы, которую посещали за последний месяц, всё это свободно носилось в воздухе, падая вниз с холма. Лет через пятьдесят жители города всё ещё будут говорить о дне, когда ветер погубил почти все магнолии в Саду Его Вечного Покоя. Ветер налетел так яростно и быстро, это была пощёчина каждому присутствующему здесь, удар столь сильный, что пришлось наклониться вперёд, чтобы устоять на ногах. Лишь Лена стояла прямо и мужественно, крепко держась за надгробие рядом с собой. Её волосы выбились из нелепого пучка и метались в воздухе вокруг неё. Она не была больше тьмой и тенью. Она была противоположностью — единственное светлое пятно посреди бури, будто желтовато-золотая молния, расколовшая небо над нами, исходила из её тела. Страшила Рэдли, пёс Мэйкона, заскулил и прижался головой к ногам Лены.

Он бы этого не хотел, Ли.

Лена закрыла лицо ладонями, и внезапный порыв ветра сорвал навес с того места, где он был закреплён на влажной земле, отправив его кувыркаться вниз по холму.

Бабушка встала перед Леной, закрыла глаза и одним пальцем коснулась щеки внучки. В то мгновение, когда она дотронулась до Лены, всё прекратилось, и я понял, что бабушка Лены использовала свои способности Эмпата, чтобы на время вобрать в себя Ленины силы. Но она не могла впитать гнев Лены. Ни один из нас не был достаточно силён, чтобы сделать это.

Ветер утих, а дождь превратился в морось. Бабушка убрала руку от лица Лены и открыла глаза.

Суккуб, весьма взъерошенная, взглянула в небо:

— Почти рассвет.

Солнце начинало прожигать себе путь наверх через облака над горизонтом, рассеивая разрозненные пятна света и жизни по неровным рядам надгробий. Больше ничего не нужно было говорить. Инкубы начали дематериализовываться, всасывающий звук наполнил воздух. Словно они, как это виделось мне, разрывали небо и исчезали в проеме.

Едва я сделал шаг в сторону Лены, как Амма дёрнула меня за руку.

— Что такое? Они ушли.

— Не все. Посмотри…

Она была права. На краю участка оставался один единственный инкуб, прислонившийся к выветренному надгробию, украшенному плачущим ангелом. Он выглядел старше меня, возможно, лет девятнадцати, с короткими тёмными волосами и такой же бледной кожей, как у остальных ему подобных. Но в отличие от других инкубов он не исчез перед рассветом. Когда я посмотрел на него, парень вышел из-под тени дуба прямо на яркий утренний свет с закрытыми глазами и повёрнутым к солнцу лицом, словно оно сияло только для него.

Амма ошиблась. Парень не мог быть одним из них. Он стоял, наслаждаясь солнечным светом, что немыслимо для инкубов.

Кем он был? И что он здесь делал?

Он подошёл ближе и поймал мой взгляд, как будто чувствовал, что я наблюдаю за ним. И тогда я увидел его глаза. Это не были чёрные глаза инкуба.

Это были зеленые глаза Мага.

Парень остановился рядом с Леной, засунув руки в карманы и слегка склонив голову. Не поклон, а неловкое проявление уважения, которое так или иначе казалось более искренним. Он пересёк невидимый проход между рядами в церкви и, как полагается по традициям истинного южного аристократизма, он должен был оказаться сыном самого Мэйкона Равенвуда. Отчего я его сразу же возненавидел.

— Я сожалею о твоей потере.

Он разжал ладонь Лены и вложил в неё маленький серебристый предмет похожий на те, что все бросали на гроб Мэйкона. Её пальцы сомкнулись вокруг предмета. Не успел я и глазом моргнуть, как легкоузнаваемый звук разорвал воздух, и парень исчез.

Итан?

Я видел, как ноги Лены начали подгибаться под тяжестью этого утра — потери, бури, даже последнего исчезновения в воздухе. К тому моменту, когда я добрался до неё и просунул под неё руки, она потеряла сознание. Я отнёс её вниз по отлогому склону холма, подальше от Мэйкона и кладбища.

Лена проспала на моей кровати, сворачиваясь время от времени калачиком, целые сутки. Несколько веточек запуталось у неё в волосах, а лицо всё ещё было покрыто пятнышками грязи, но она не хотела возвращаться домой в Равенвуд, да никто и не просил её об этом. Я дал Лене свою поношенную, самую тёплую олимпийку и завернул в наше толстенное лоскутное одеяло, но она так и не перестала дрожать, даже во сне. Страшила лежал у Лены в ногах, и периодически в дверях появлялась Амма. Я сидел у окна в кресле, в которое никогда прежде не садился, и смотрел в небо. Я не мог открыть окно, потому что буря все еще не утихла.

Пока Лена спала, её пальцы разжались. В них была крохотная птичка, сделанная из серебра, воробушек. Подарок незнакомца на похоронах Мэйкона. Только я попытался забрать его из Лениной руки, как её пальцы сразу же сжались вокруг него.

Два месяца спустя при виде этой птички я все еще слышал звук разрывающегося неба.

Глава вторая

Семнадцатое апреля. Сожженные вафли

Четыре яйца, четыре куска бекона, корзинка с печеньем домашнего приготовления (что по стандартам Аммы означало, что ложка ни разу не касалась теста), три вида варенья и большой кусок хлеба, намазанный мёдом. И судя по запаху, долетавшему с кухонного стола, замешанное на пахте тесто, разделённое на квадратные кусочки, в старой вафельнице превращалось в хрустящие вафли. Последние два месяца Амма готовила день и ночь. Кухонный стол был заставлен тарелками из жаростойкого стекла — сырная стружка, запеканка из зелёной фасоли, жареная курица и, конечно же, салат с вишней Бинг, который в действительности был модным названием для желе с застывшими в нём вишнями, ананасами и кока-колой. За ними можно было различить кокосовый кекс, рулеты с апельсинами и нечто, напоминавшее хлебный пудинг с бурбоном, но я знал, что это далеко не всё. С тех пор как умер Мэйкон и уехал мой отец, Амма продолжала готовить и печь, и укладывать наготовленное в штабеля, будто бы могла подвергнуть кулинарной обработке свою собственную тоску. Но мы оба знали, что не могла.

Такого темного настроя не было у Аммы со времени смерти моей мамы. Она знала Мэйкона Равенвуда на целую жизнь дольше, чем я, даже дольше, чем Лена. И неважно, насколько необычными или непредсказуемыми были их отношения, для них обоих они что-то значили. Они были друзьями, хотя я был уверен, что ни один из них не признался бы в этом. Но я знал правду. Вся она была написана на лице Аммы и штабелями разложена по нашей кухне.

— Звонил доктор Саммерс.

Психиатр моего отца. Амма не отрывала глаз от вафельницы, а я не стал обращать внимания на то, что в действительности вовсе нет надобности не сводить глаз с вафельницы, чтобы готовить вафли.

— Что он сказал? — я изучал спину Аммы со своего места за старым дубовым столом, завязки её передника были завязаны ровно посередине. Я вспомнил, сколько же раз пытался подкрасться к ней и развязать эти завязки. Аммы была столь невысокого роста, что они свисали почти так же низко, как и сам передник, и я раздумывал об этом, как можно дольше, только бы не думать об отце.

— Он считает, что твой папа скоро будет готов вернуться домой.

Я взял свой пустой стакан и посмотрел сквозь него — вещи выглядели такими искажёнными, какими они и были на самом деле. Мой отец находился в Синих Горизонтах, в округе Колумбия, уже два месяца. После того, как Амма узнала о несуществующей книге, которую он якобы писал весь год, и после «инцидента», так она называла эпизод, когда отец едва не спрыгнул с балкона, она позвонила моей тёте Кэролайн. А тётя в тот же самый день отвезла его в Синие Горизонты — она называла это спа. В такого рода спа вы отправляете своих сумасшедших родственников, если они нуждаются, как говорят жители Гатлина, в «индивидуальном подходе» или в том, что все за пределами Юга назвали бы лечением.

— Супер.

Супер. Я не мог представить, как мой отец возвращается домой в Гатлин, слоняясь по городу в своей пижаме с утками. Здесь уже и так было достаточно безумия между Аммой и мной, вклинившимся между запеканками, замешанными на скорби, которые мне предстояло отвезти в Первую Методистскую церковь к ужину, что я и делал почти каждый вечер. Я не был специалистом по чувствам, но все чувства Аммы были замешаны в тесто, и она не собиралась ими делиться. Она предпочитала делиться пирогами.

Однажды я попытался поговорить с ней об этом, на следующий день после похорон, но Амма прервала разговор даже раньше, чем он начался: «Что сделано, то сделано. Что было, то прошло. Где бы сейчас ни был Мэйкон Равенвуд, вряд ли мы когда-нибудь увидим его снова, в этом мире или в Ином». Её слова прозвучали так, будто она смирилась с этим, но два месяца спустя я по-прежнему доставлял пироги и запеканки. Она потеряла двух важных мужчин в своей жизни за одну ночь — моего отца и Мэйкона. Мой отец не умер, но для нашей кухни разницы не было. Как сказала Амма, что было, то прошло — ушел, значит ушел.

— Я готовлю вафли. Надеюсь, ты проголодался.

Это, наверное, было всё, что я мог услышать от неё сегодняшним утром. Я захватил коробку шоколадного молока в придачу к своему стакану и по привычке наполнил его до краёв. Раньше Амма была недовольна, когда я пил за завтраком шоколадное молоко. А теперь она без слов отрезала мне кусок торта со сливочной помадкой, от чего мне стало только хуже. Более того, воскресный выпуск Нью-Йорк Таймс не открыт на кроссворде, и её чёрный остро заточенный карандаш № 2 спрятан в выдвижной ящик стола. Амма смотрела в кухонное окно на затянувшие небо облака.

Н.Е.Р.А.З.Г.О.В.О.Р.Ч.И.В.Ы.Й. Пятнадцать по горизонтали, что значит, мне нечего тебе сказать, Итан Уэйт. Вот что сказала бы Амма в любой другой день.

Я сделал большой глоток шоколадного молока и едва не подавился. Сахар был слишком сладким, а Амма слишком тихой. Вот как я понял, что всё изменилось.

По этому, а еще по сожженным вафлям, дымившимся в вафельнице.

***

Мне следовало ехать в школу, но вместо этого я свернул на Девятое шоссе и отправился в Равенвуд. Лена не возвращалась в школу со дня своего рождения. После смерти Мэйкона директор Харпер великодушно дал ей разрешение заниматься дома с репетитором до тех пор, пока она не будет готова вернуться в Джексон. Учитывая, что он помог миссис Линкольн в её кампании по исключению Лены после зимнего бала, я уверен, он надеялся, что этого никогда не случится.

Признаюсь, я немного завидовал. Лене не приходилось слушать бухтение мистера Ли о нападении Севера и бедственном положении Конфедерации или сидеть на английском на стороне здорового глаза. Теперь Эбби Портер и я были единственными, кто там сидел, поэтому в ходе урока нам приходилось отвечать на все вопросы о докторе Джекилле и мистере Хайде. Что побуждает доктора Джекилла становиться мистером Хайда? В конечном счёте, были ли в действительности хоть какие-либо различия между ними? Никто не имел ни малейшего представления, и потому на стороне стеклянного глаза миссис Инглиш все спали.

Но Джексон не был таким же самым без Лены, по крайней мере, не для меня. Вот почему два месяца спустя я умолял её вернуться. Вчера, когда она сказала, что подумает над этим, я ответил, что она могла бы подумать над этим по дороге в школу.

Я обнаружил, что опять нахожусь на развилке дороги. Это была наша старая дорога, моя и Лены. Та, которая увела меня с Девятого шоссе и направила в Равенвуд в тот вечер, когда мы встретились. Впервые тогда я осознал, что она и есть та девушка, которая мне снилась, задолго до того, как она приехала в Гатлин.

Как только увидел дорогу, я услышал песню. Она так естественно раздавалась в Вольво, словно я включил радио. Та же песня. Те же слова. Такие же, какими они были два последних месяца — когда я включал свой iPod, глядя в потолок или снова и снова читая одну и ту же страницу Серебряного Сёрфера, даже не понимая её.

Семнадцать Лун. Это всегда была только она. Я пытался покрутить ручку радио, но это не помогло. Теперь она играла в моей голове, а не вырывалась из колонок, как будто кто-то передавал мне песню посредством Келтинга.

Семнадцать Лун, семнадцать лет,

Глаза, в которых Тьма иль Свет,

Золото — да, Зеленый — нет,

Узнаешь все в семнадцать лет.

Песня закончилась. Я знал, что нельзя не обращать на нее внимания, но я также знал, как Лена реагирует всякий раз, когда я пытаюсь заговорить об этом.

— Это просто песня, — сказала бы она пренебрежительно. — Она ничего не значит.

— Как и Шестнадцать Лун ничего не значили? Она же про нас.

Не имело значения, согласиться она с этим или нет, осознает она это или отрицает. Так или иначе, в этот момент Лена обычно переключалась с защиты на нападение, и разговор отклонялся от заданного курса.

— Ты считаешь, что она обо мне. Тьма иль Свет? Стану ли я такой, как Сарафина, или нет? Если ты уже решил, что я стану Тёмной, почему бы тебе не признать это?

В этот момент я говорил что-нибудь глупое, чтобы сменить тему. Пока не научился вообще не затрагивать эту тему. Так что, мы не говорили о песне, которая играла и в моей, и в ее голове.

Семнадцать Лун. Нельзя было ее игнорировать.

Песня должна была быть о Призвании Лены, о мгновении, когда она навсегда станет Светлой или Тёмной. Что могло означать лишь одно: она не была Призвана. До сих пор. Золото — да, зелёный — нет. Я знал, что означала эта строчка — золотые глаза Тёмного Мага или зелёные глаза Светлого. С ночи дня рождения Лены, её Шестнадцатой Луны, я пытался уверить себя в том, что всё закончилось, что Лене не пришлось стать Призванной, что она была своего рода исключением. Почему бы и тут не быть отклонению от правил, раз уж всё остальное в ней казалось таким исключительным?

Но отклонений не было. Семнадцать Лун были тому доказательством. Несколько месяцев подряд до дня рождения Лены я слушал Шестнадцать Лун — предвестник грядущих событий. Сейчас слова опять изменились, и я столкнулся с другим жутким пророчеством. Был выбор, который надо было сделать, но Лена его не сделала. Песни никогда не лгали. По крайней мере, пока не лгали.

Мне не хотелось об этом думать. Когда я преодолел длинный подъём, ведущий к воротам плантации Равенвуда, даже в шуршании шин о гравий, казалось, слышалась одна неминуемая истина: если была песня про Семнадцать Лун, значит, всё было зря. Смерть Мэйкона была напрасной.

Лена по-прежнему должна сама выбрать Призвание к Свету или Тьме, навсегда решив свою судьбу. У Магов не было возможности вернуться, перейти на другую сторону. И когда она, наконец, сделает свой выбор, половина её семьи погибнет. Светлые Маги или Тёмные Маги — согласно проклятию лишь одна сторона выживет. Но как Лена сможет сделать подобный выбор, когда в ее семье поколения Магов не имели свободы воли и Призывались к Свету или Тьме в свой шестнадцатый день рождения без права что-либо возразить?

Всю жизнь она хотела только одного — выбирать свою судьбу. Теперь, когда она могла это сделать, все это напоминало какую-то грандиозную безжалостную шутку.

Я остановился у ворот, заглушив двигатель, и закрыл глаза, вспоминая нарастающую панику, видения, сны, песню. На этот раз здесь не будет Мэйкона, чтобы украсть несчастливые окончания. Не осталось никого, чтобы вызволить нас из беды, а она уже надвигается.

Глава третья

Семнадцатое апреля. Лимоны и пепел

Когда я затормозил возле Равенвуда, Лена в ожидании меня уже сидела на растрескавшейся веранде. На ней была старая сорочка на пуговицах, джинсы и неизменные потрепанные кеды. На секунду показалось, что все точно так же, как это было три месяца назад, и сегодня просто еще один обычный день. Но также на ней был один из жилетов Мэйкона, в тонкую полоску, а это уже обычным не являлось. После смерти Мэйкона все в Равенвуде было не так. Это как Окружная Библиотека Гатлина без Мэриан, ее единственного библиотекаря, или ДАР без самой главной из его Дочерей Американской Революции, миссис Линкольн. Или кабинет моих родителей без моей мамы.

С каждым моим приездом Равенвуд выглядел все хуже. Глядя на заросли плакучих ив, было сложно поверить, что сад мог зарасти так быстро. Те же цветы, что Амма заставляла меня кропотливо пропалывать на клумбах, боролись за место под солнцем на сухой земле. Под магнолиями островки гиацинтов росли вперемешку с кустами гибискуса, среди незабудок царствовал гелиотроп, как будто весь сад сам по себе находился в скорби. Что было вполне вероятно, ведь всегда казалось, что особняк Равенвуда имеет свой собственный разум, так с чего бы саду отличаться? И от тяжести Лениного горя легче не становилось. Дом стал отражением ее настроений, как всегда был отражением настроений Мэйкона.

Он завещал Равенвуд Лене, и иногда я думал, что лучше бы он этого не делал. С каждым днем, вместо того, чтобы идти на поправку, дом ветшал все больше. Каждый раз заезжая на холм я задерживал дыхание, надеясь увидеть хоть малейший признак жизни: что-нибудь новое, что-нибудь цветущее, но вместо этого, доезжая до его вершины, я видел только новые голые ветви.

Лена забралась в Вольво с готовой жалобой:

— Я не хочу идти.

— Никто не хочет ходить в школу.

— Ты же понимаешь, о чем я. Это ужасное место. Лучше бы я осталась здесь и учила латынь весь день.

Это будет непросто. Как я могу убедить ее пойти куда-нибудь, если я сам не горю желанием туда идти? Средняя школа — отстой. Это истина, и если кто-то скажет, что это были лучшие годы в его жизни, то он наверняка либо пил не просыхая, либо бредил. Я решил использовать обратную психологию, это был мой последний шанс.

— Старшие классы и должны быть худшими годами в твоей жизни.

— Правда?

— Абсолютно. Ты должна вернуться.

— И как именно это поможет мне чувствовать себя лучше?

— Не знаю. Как насчет версии, что там так все хреново, что вся остальная твоя жизнь покажется тебе раем в сравнении?

— По твоей логике, мне стоит провести весь день с директором Харпером.

— Или попытать удачу в чирлидинге.

Она накручивала ожерелье на палец, гремя своей разношерстной коллекцией амулетов:

— Это заманчиво, — она улыбнулась, почти усмехнулась, и я понял, что она едет со мной.

Лена прислонилась ко мне плечом, и так мы ехали всю дорогу до школы. Но когда мы добрались до парковки, она не могла заставить себя выйти из машины, а я не осмеливался заглушить мотор.

Саванна Сноу, королева средней школы Джексона, прошла мимо нас, на ходу натягивая свою обтягивающую майку на пояс джинсов. Эмили Ашер, вторая в ее свите, следовала позади, лавируя между машинами и набирая сообщение одновременно. Эмили увидела нас и схватила Саванну за руку. Они остановились, что полагалось сделать любой девушке Гатлина, достойно воспитанной своей матерью, когда она встречала родственника недавно почившего человека. Саванна прижала свои книги к груди и горестно покачала нам головой. Как будто в кадре старого немого кино.

Твой дядя теперь в лучшем месте, Лена. Он уже за жемчужными вратами, и хор из ангелов ведет его к Создателю.

Я перевел их поведение для Лены, хотя она и без того уже догадалась, о чем они думают.

Прекрати!

Лена неистово листала свой потрепанный блокнот, желая испариться на месте. Эмили подняла руку и взмахнула одними кончиками пальцев. Она не хотела нам мешать, ведь она была не только очень хорошо воспитанной, но и очень чуткой. Мне не надо было быть телепатом, чтобы догадаться, о чем она думает.

Я не подхожу, чтобы не мешать твоему горю, милая Лена Дюкейн, но я всегда, и я искренне говорю это, всегда готова помочь тебе, как меня учили Библия и моя мама.

Эмили кивнула Саванне, и они ушли так печально и медленно, как будто не они сами же создали Ангелов-Хранителей, версию народной дружины в Джексоне, только ради того, чтобы вышвырнуть Лену из школы. В некотором смысле, это было еще хуже. Эмори бежал, чтобы догнать девушек, но как только увидел нас, перешел на шаг и постучал по капоту моего автомобиля, когда проходил мимо. Он мне слова не сказал за последние несколько месяцев, но теперь и он показывал свое сочувствие. Сколько же в них фальши.

— Молчи, — Лена свернулась в клубочек на пассажирском сиденье.

— Не могу поверить, что он не снял кепку. Его мама из него весь дух выбьет, когда он вернется домой, — я выключил двигатель. — Подыграй им и попадешь в команду поддержки, милая Лена Дюкейн.