Помоги проекту - поделись книгой:
— Почему бы вам просто не махнуть на всё рукой? — издевательски предложила Алли, положение которой позволяло ей подобные выпады. — Ведь ты, Милос, уже должен бы привыкнуть, что за что ни берёшься — вечно садишься в лужу. Ты в этом деле спец.
Тот злобно уставился на неё.
— А может, нам просто пойти напролом, — процедил он, — используя твою физиономию в качестве тарана?
Алли пожала плечами.
— Да пожалуйста, — сказала она, зная, что ничто в Междумире не сможет нанести ей физический ущерб. — Мне бы просто очень хотелось взглянуть на твою собственную физиономию, когда поезд сойдёт с рельсов и провалится под землю.
Милос крякнул с досады, поняв, что она права. В обычном мире если ударить деревянное строение чем-нибудь очень увесистым, то оно рассыплется, и поезд спокойненько проследует сквозь обломки. Но здесь не был обычный мир. Церковь перешла в Междумир, а всё, что оказывается здесь, невозможно разбить — разве что само назначение вещи в том, чтобы быть разбитой. Ничто нельзя уничтожить, если только предмет не был создан специально для уничтожения. Так что действительно — если поезд врежется в церковь, то он попросту сойдёт с рельсов, поскольку память церкви, хранящая здание именно на этом месте, по всей видимости, гораздо сильнее любого поезда, даже несущегося с огромной скоростью.
— Да как она вообще сюда попала, эта церковь? — кипятился Спидо.
Будучи машинистом, он имел одну и только одну цель: поезд должен двигаться! Любое препятствие он воспринимал как личное поражение, что типично для подростка, которому всего тринадцать лет. Милос, перешедший в вечность в шестнадцать, относился к подобным вещам спокойнее. И всё равно, Алли втайне радовалась: каждая возникавшая в их делах проблема, похоже, выставляла Милоса в невыгодном свете. Для того, чтобы быть хорошим руководителем, одной харизмы мало.
— Она попала сюда, — сдержанно объяснил Милос, — потому что её построили и снесли ещё до того, как проложили рельсы.
— Ну и? — буркнул Спидо, которому вечно не хватало терпения ничего осмыслить. — Почему она у нас на пути?
Милос вздохнул. Вместо него ответила Алли:
— Потому, гениальный ты наш, что если в живом мире разрушают две вещи на одном и том же месте, и обе переходят в Междумир, нам приходится иметь дело с обеими.
— А тебя кто спрашивает?! — огрызнулся Спидо.
— Но она права, — признал Милос. — Мэри называет это взаимозатыком.
— Как же. Взаимозаскоком это надо было назвать, — съязвила Алли. — Это у Мэри такой заскок — понапридумать идиотских слов, лишь бы казаться умнее, чем есть на самом деле.
Спидо воззрился на неё с ненавистью.
— Ещё одно слово про мисс Мэри — и переедешь на новое место — внутрь парового котла!
— Ой, засохни, — ответствовала Алли, чем вывела вечно мокрого Спидо из себя ещё больше — по понятной причине. Девушку бесило то, что Мэри, эта самозваная спасительница заблудших детских душ, вознеслась в ранг богини благодаря самому факту своего отсутствия. Что же касается взаимозатыка, то Алли в своих странствиях встречала множество примеров этого явления. Наиболее странным была школа из пятидесятых годов двадцатого столетия, построенная на месте бывшего форта времён Войны за независимость. Школа сгорела и отправилась в вечность, в результате чего получилось дикое смешение кирпича и камня, классных комнат и казарм. В Междумире оба сооружения находились на одном и том же месте, сросшись друг с другом самым причудливым образом.
Всё указывало на то, что здесь им приходится иметь дело с тем же явлением: фундамент церкви и железнодорожная колея срослись друг с другом. Непреодолимый тупик.
Алли, однако, знала кое-что, о чём Милос со Спидо не подозревали, и если она правильно разыграет свою партию, ей, возможно, удастся выговорить себе свободу.
— Я знаю, как нам объехать церковь, — сказала она.
Спидо решил, что она опять измывается над ними, но Милос знал её достаточно хорошо, чтобы понять: Алли никогда не ляпает языком просто так. Он забрался на буфер и втиснулся между паровозом и церковью, оказавшись, таким образом, совсем близко к Алли, настолько близко, что теперь мог даже, пожалуй, ударить её. Но девушка знала — он не станет так поступать. Несмотря ни на что, Милос всё же был джентльменом. По крайней мере, до известных пределов.
— И каковы твои соображения? — спросил он.
— А с какой радости мне ими делиться?
— В нашем положении сотрудничество весьма полезно, да?
Вот! Именно это Алли и надеялась услышать.
— Да она только морочит нам голову! — проворчал Спидо, но Милос не обратил на него внимания и пригнулся к ней поближе, так чтобы Спидо не услышал их разговора. — Я не могу освободить тебя, — прошептал он. — Ты представляешь собой слишком большую угрозу.
— Пусть так, но зачем держать меня привязанной к паровозу?
— Это ради твоей же безопасности, — ответил Милос. — Детишки Мэри жаждут найти козла отпущения. Им очень нужно видеть, что ты наказана. А поскольку мы в Междумире, то, принимая во внимание, что здесь никому нельзя причинить боль, твоё наказание выглядит куда более суровым, чем есть на самом деле. Фактически, — прибавил Милос, — я тебе завидую. Для тебя это путешествие на запад — просто увеселительная поездка по сравнению с моими заботами.
— Есть вещи похуже боли, — возразила Алли, думая о том унижении, которое ей приходилось выносить в качестве галеонной фигуры на паровозе.
— Как насчёт вот этого? — предложил Милос. — Если ты действительно окажешь нам помощь, я переведу тебя в более комфортабельную тюрьму.
— Сначала отвяжи меня, а потом будем разговаривать.
Милос улыбнулся.
— Не дождёшься.
Алли улыбнулась в ответ.
— Попытка не пытка.
Она хорошо знала Милоса: тот был тщеславен и эгоистичен, и его совесть замолкала, когда того требовали его интересы, но и у него был моральный кодекс, если это можно так громко назвать. Он был человеком слова. Вот странно: Алли чувствовала, что по-прежнему может доверять ему — даже после всех его ужасных деяний.
— С этого места я вижу много всего интересного, — сказала она. — Такого, чего никто из вас видеть не может. — Она сделала эффектную паузу и растянула её подольше — пусть потерзаются. Потом добавила: — Когда поезд въехал в эту долину, я кое-что заметила. Примерно милю назад.
— Что ты заметила? — спросил Милос.
— Если ты меня не развяжешь, тебе придётся выяснить это самому.
— Очень хорошо, — ответил Милос. — Нам всё равно некуда торопиться. Сами докопаемся, что ты там увидела. — Он бросил взгляд на чистый белый фасад церкви у них перед носом. — А пока наслаждайся видом.
И с этими словами он устремился прочь от Алли. Он не позволит ей манипулировать собой! Как-никак, узницей была она, а не он — хотя в нём росло ощущение, будто связаны как раз его руки.
Вокруг него уже носились десятки малышей — они высыпали из вагонов и предавались своим обычным занятиям: кто играл в прятки, кто в пятнашки; они всё время двигались достаточно быстро, чтобы не проваливаться сквозь живую землю. Кое-кто из девочек выбрался на крыши вагонов и прыгал там через скакалку; другие ребята устроились под вагонами и играли в карты. Все знали, что они застряли здесь надолго — скорее всего, на несколько недель.
Конечно, они в любой момент могли бросить поезд и продолжать путешествие пешком, но Милос решил, что это не будет умно. Поезд был их крепостью, он мог защитить их от любых поджидающих на пути опасностей. И хотя после того, как они пересекли Миссисипи, им не попался ни единый послесвет, это ещё не значило, что они вообще здесь не водятся.
За те недели, что послесветы Мэри обитали в поезде, образовались зоны комфорта, по которым детишки и распределились. Общество разделилось «по интересам», впрочем, довольно предсказуемым — по крайней мере согласно стандартам Междумира. Появились вагоны только для девочек и только для мальчиков — для тех, кто придерживался разделения по половому признаку; вагоны для «лунатиков» — тех, кто не желал спать (сон для послесветов необязателен). В одном вагоне обитали «спортсмены», которые при любой остановке поезда тут же вылетали наружу и принимались бегать взапуски или играть в разные игры. Был вагон и для тех, чей ежедневно повторяемый ритуал требовал тишины и покоя. И, само собой, существовали «спальный» и «тюремный» вагоны — оба служили своим уникальным целям.
Чтобы подопечные Мэри были счастливы и не вздумали бунтовать, Милос распорядился останавливаться по крайней мере два раза в день на несколько часов — дать возможность детям поиграть. И каждый день эти игры в точности повторяли те, что были накануне; всё совпадало: результаты спортивных игр, драки, перебранки... Каждый следовал своему личному шаблону изо дня в день, изо дня в день. Это и было тем, что Мэри называла «повторшенством» — от слов «повторение + совершенство»: совершенное повторение совершенного дня. Милос обнаружил: чем глубже дети погружались в пучину каждодневной рутины, тем меньше они досаждали ему.
Иногда случалось, что поезд заезжал в тупик, где и простаивал пару-тройку дней, пока начальство соображало, как быть дальше.
Милос взглянул на церковь и задался вопросом: а что бы в этом случае предприняла Мэри? Но совета от его королевы он дождётся ещё не скоро.
Пока он шагал вдоль вагонов, обдумывая ситуацию, к нему присоединилась Оторва Джил. Как всегда, её светлые волосы были растрёпаны и в них путались былинки — как будто она только что побывала в схватке с перекати-полем. Интересно, подумал Милос, это ему чудится или травы в её волосах стало больше?
— Если ты опять завёл всех в тупик на целую вечность, то нам надо бы сходить на тело, — заявила она. Будучи скинджекером, она, как и Милос, была ближе к жизни, чем к смерти, и потому не впадала в ежедневную рутину. Однако Милос знал — Джил нужен был не только скинджекинг. Когда она «ходила на тело», то преследовала куда более тёмные цели.
— Называй вещи своими именами, — ответил ей Милос. — Ты, конечно, не скинджекинга хочешь. Тебе нужна
— Последние распоряжения, которые я получила от Мэри, были очень ясными. Я не собираюсь всё бросать только потому, что ты — нюня.
Милос резко обернулся к ней. Он никогда не ударил бы ни одну девушку, но Джил частенько доводила его до ручки.
— То, что я сделал для Мэри, доказывает, что я не трус!
— Тогда почему ты позволяешь нам жать только раз в неделю?
— Потому что должны же быть какие-то границы! — сказал Милос.
— А разве у замыслов Мэри есть какие-то границы?
Хладнокровие Джил рассердило Милоса ещё больше, но он приказал себе успокоиться. Если он потеряет самообладание, наглая девица получит контроль над ситуацией, а этого допускать нельзя. Он здесь начальник! И ему самому не следовало бы забывать об этом.
— Знаешь, в чём разница между мной и тобой? — сказал он. — Я хожу на жатву потому, что этого хочет Мэри. Ты — потому что она доставляет тебе удовольствие.
А Джил и не возражала.
— В совершенном мире, — философски заметила она, — разве не должны мы все любить свою работу?
Милос согласился вести скинджекеров на жатву этим вечером, но установил жёсткие правила.
— Мы заберём столько, сколько сможем унести с собой, не больше. Я сам буду решать — где и когда.
— Своя рука — владыка, — сказала Джил. Детали её не заботили — была бы лишь возможность сделать грязное дело.
Остальную часть скинджекерской команды составляли Лосяра с Хомяком — таким образом, всего их было четверо. Хотя Алли тоже обладала способностью к вселению в живых людей, Милос понимал: она никогда не пойдёт на жатву, даже если он отвяжет её от поезда.
— Можно мне вжять двоих? — заканючил Лосяра. — Пожалуйшта!
Лосяра совершил свой переход в Междумир во время футбольного матча, в котором участвовал в качестве квортербека. А посему вынужден был всё время ходить в серебряно-голубой футбольной форме. В комплект входили также шлем и зубной протектор, навечно застрявший у парня во рту, отчего ему теперь приходилось шамкать, а не нормально разговаривать.
— Здóрово, здóрово, — закивал Хомяк. — Лосяра, можешь тащить к поезду моего тоже!
— Я вовше не это имел в виду! — взревел Лосяра.
Хомяк, этот дёрганный верзила, был тёмной лошадкой. Милос так и не узнал, каким образом тот попал в Междумир, уяснил лишь, что Хомяк покинул мир живых при весьма подозрительных обстоятельствах — каждый раз, когда об этом заходила речь, щёки и уши Хомяка начинали пылать. Поскольку у послесветов нет ни плоти, ни крови, то нужно воистину очень сильно застыдиться, чтобы смутное воспоминание о крови окрасило твоё лицо в малиновый цвет.
— Я сказал — возьмём столько, сколько сумеем унести, — отрезал Милос. — Жадность ещё никого не доводила до добра.
Они отправились, когда спустились сумерки. Возможно, у Милоса разыгралось воображение, а может быть, его обуревали дурные предчувствия, но у него появилось неприятное ощущение, будто за ними наблюдают.
Глава 3
Джикс в теле ягуара проследил за таинственным поездом от самого Мемфиса до Оклахомы, идя по едва заметному запаху сверхъестественного. Само собой, то, что он называл запахом, конечно, им не являлось; это, скорее, было необъяснимое ощущение, заставляющее мех ягуара вставать дыбом без всякой видимой причины. Но несмотря на всю изощрённость звериных органов чувств, заглянуть в Междумир гигантская кошка не могла. Поэтому когда Джикс почувствовал, что близок к цели, он «прогулял» своего хозяина в общественный парк прямо средь бела дня, позволил службе по надзору за дикими животными поймать ягуара и только потом покинул его тело. Теперь он вернулся в Междумир и снова стал самим собой; однако Джикс так много перенял от своих кошачьих носителей, что даже будучи послесветом, сохранял многие кошачьи черты — такие, например, как ловкость и способность подкрадываться незаметно. Он так долго вселялся в кошек, что и сам стал походить на кошку. Хотя он носил всё те же потрёпанные джинсы, в которых перешёл в Междумир, но рубашки на нём в ту роковую ночь не было; и теперь его мускулистая грудь приобрела бархатистый, отдающий оранжевым блеск, что весьма напоминало гладкий мех ягуара. На ней даже начали проявляться тёмные пятна! Обычные человеческие клыки, постепенно удлиняясь, стали напоминать кошачьи, а уши уменьшились, заострились и переместились повыше. Для пятнадцатилетнего юноши Джикс был маловат ростом (по крайней мере, согласно северо-американским стандартам), но при этом не казался моложе своих лет, поскольку был хорошо сложён, а серьёзное выражение лица сразу убивало всяческую охоту шутить с этим парнем.
Джикс нашёл поезд-призрак поблизости от южной окраины Оклахома-сити. Состав не двигался — на пути стояло препятствие. Джикс не осмелился приблизиться к поезду в открытую, потому что к передку паровоза был привязан демон. Кто знает, на что эта тварь способна? Джикс предпочёл остаться в стороне — наблюдать и ждать.
На закате команда скинджекеров покинула поезд. Джикс догадался, что это скинджекеры, по их манере двигаться: они ступали слишком твёрдо, не обращая внимания на то, что земля грозила поглотить их; шли с наглой самоуверенностью существ из плоти и крови, хотя на самом деле плоти-то и не было. Сам Джикс ходил точно так же — ведь до ближайшего живого, бьющегося сердца, как правило, можно дотянуться рукой; какая-нибудь тушка найдётся по близости при любых обстоятельствах.
Четырьмя скинджекерами предводительствовал высокий парень лет пятнадцати или шестнадцати — остальные называли его Милосом. Ещё там была пренеприятного вида девица с всклокоченными космами, парень в футбольной форме и ещё один мальчишка — тощий и вертлявый — тот всё время болтал, умудряясь при этом ничего не сказать. Джикс знал их язык. В своё время он насобачился в английском, потому что при жизни ему пришлось зарабатывать, продавая американским туристам сувениры в Канкуне[3]. Успех торговли зависел от того, насколько хорошо он мог общаться с покупателями, и Джикс научился бегло разговаривать. Несмотря на отличное знание разговорного английского, ему мало что удалось почерпнуть из отрывочных фраз этой четвёрки.
Неужели это те самые скинджекеры, что взорвали мост? Чтобы убедиться в этом, ему необходимо пошпионить за ними; но как только они вселятся в чужие тела — пиши пропало, тогда за ними не уследить. Разве что он в это время облачится в тело, обладающее более совершенными органами чувств...
Достигнув шоссе, вся тёплая компания дружно впрыгнула в четверых человек, сидящих в проезжающем мимо кадиллаке, и укатила в сторону Оклахома-сити.
Вот тогда-то Джикс и решил, что пора наведаться в местный зоопарк.
Найти здесь подходящую кошку было легче, чем в джунглях: все великолепные хищники размещались в зловонных клетках в центральном вольере. К счастью, открыть клетку для скинджекера — пара пустяков.
Поскольку в зоопарке Оклахома-сити ягуара не нашлось, а время было дорого, Джикс вселился в пантеру — зверя с угольно-чёрным мехом, в лунном свете отливающим синевой. Отличный камуфляж для похода по ночному городу. Джикс ненадолго вошёл в тело смотрителя — ровно на столько, чтобы отпереть вольер — но оставил при этом ворота притворёнными. Вселившись в пантеру, он толкнул ворота лапами. Было что-то необычайно притягательное в том, чтобы делать это именно в кошачьем обличье. Честнее, что ли. Больше похоже на настоящий побег дикого животного.
В зоопарке царил покой, и ни один из ночных сторожей не догадался, что опасный хищник разгуливает на свободе. Сторожа больше беспокоились по поводу мальчишек с баллончиками краски, чем думали о вверенных им животных. Кого-кого, а сторожей всегда было легко избежать.
Вот так, незримый в ночи, крадучись из тени в тень, он выслеживал свою добычу. Сейчас у него была отличная путеводная нить — запах. Запах человека, в которого вселился чужой дух, очень силён, по нему так же легко идти, как и по кровавому следу раненого оленя. Это запах озона и нервного пота. Запах мокрой молнии.
Джикс легко улавливал его среди множества других ароматов, насыщающих воздух большого города. Здесь, в многолюдном центре, трудно было оставаться невидимым, но для Джикса трудности составляли самый вкус жизни; к тому же, поскольку горожанам и в голову не приходило высматривать прячущуюся в густых тенях пантеру, он без особых сложностей пробирался по улицам незамеченным.
Запах вёл его в район, где и после наступления темноты жизнь била ключом — здесь, на главном проспекте города, теснились всевозможные кафе и клубы. Джикс окинул улицу взглядом, выискивая плохо освещённые проулки и подворотни, в которых он мог бы затаиться, а затем, мягко переступая лапами, пошёл туда, куда звал его запах.
Но тут произошло нечто неожиданное. Нечто ужасное.
Джикс почувствовал удар ещё до того, как услышал — он сначала унюхал его, и лишь потом увидел разлетающиеся осколки стекла. Кадиллак, в котором сидели скинджекеры, въехал прямо в стеклянную стену одного из ресторанов.
Забыв про осторожность, Джикс кинулся к месту происшествия.
Стены у ресторана больше не было. Кругом царила паника. Метались живые, стонали раненые... Мёртвые молчали. Хотя связь Джикса с миром живых не была такой уж тесной, при этом зрелище на него нахлынула волна боли и скорби; он инстинктивно понял, что происшествие вовсе не было случайным — аварию подстроили намеренно! Эти скинджекеры с востока оказались ангелами смерти; они проникали в живую плоть и выскальзывали из неё, когда и как им хотелось, оставляя после себя хаос и разрушение. Джикс смотрел на эту картину, словно заворожённый. Сердце его, такое ровное и спокойное во время преследования, теперь, охваченное ужасом, стучало в бешеном ритме.
Он вспрыгнул на капот кадиллака и вгляделся внутрь машины сквозь паутину трещин в ветровом стекле. Воздушные подушки и ремни безопасности спасли жизнь пассажирам и водителю, которые теперь пребывали в таких же панике и ошеломлении, что и все остальные, из чего следовало, что скинджекеры покинули своих хозяев. Они разбили автомобиль, после чего испарились.
И где же они теперь?
Джикс больше не ощущал их запаха, а это значило, что они не сидят в чужих телах. Вернулись в Междумир и, возможно, стоят теперь рядом с ним — пока юноша находился в теле пантеры, видеть их он не мог.
— О боже! Это что — тигр, что ли? — закричал кто-то. Джикс обернулся и угрожающе зарычал, оскорблённый тем, что его приняли за какого-то дальнего бедного родственника. Он счистился с пантеры, переместившись из мира плоти обратно в Междумир.
Момент перехода всегда сопровождался некоторой дезориентацией. Живой мир затуманился, потерял фокус, стал выглядеть не совсем реальным. В Междумире только те вещи казались прочными и незыблемыми, которых больше не существовало.
Прямо перед собой он сразу же увидел четыре открытых портала. Он совершенно точно знал, что это такое, хотя видел подобный портал только единожды. Но проход в жизнь после жизни не из тех вещей, которые легко забываются. Этот туннель видит каждая душа в момент смерти. Большинство из них не задерживается в Междумире, для них он — что-то вроде подкидного мостика для гимнаста; они отталкиваются от него и летят по туннелю навстречу... словом, навстречу тому, что ожидает каждого.
Но по временам случаются сбои.
Перед порталами стояли жертвы аварии, судя по внешности — подростки, ученики старшей школы. Им не повезло оказаться в неподходящем месте в неподходящее время, — все они были убиты, когда кадиллак врезался в ресторан. Для детей наступил краткий момент перехода, и, несмотря на шок и дезориентацию, их души, похоже, были готовы двигаться дальше — они протянули руки навстречу свету, такому далёкому и, однако, такому близкому, что его, казалось, можно потрогать. Этот миг носил столь личный, даже интимный характер, что Джикс устыдился. Однако он был не в силах отвести глаз.
И вот тогда случилось невероятное. Сзади на готовые отлететь души накинулись четыре фигуры. Скинджекеры!
Поделиться книгой: